Царевна-лягушка

Ты не можешь представить себе, очередной Иван-дурачок,
как я измучен этой кожей:
она шелушится, болит, сползает с меня, жжёт.
У меня за последние семь лет
произошло уже три расставанья.
Не много ли мне расставаний?

Однажды я прочитал, как эсэсовцы мучали заключённых.
От них требовалось перетащить тяжеленные блоки
с одного места в другое,
сложить,
а потом снова тащить обратно.

Я понимаю разницу между мучительной
и унизительной жизнью этих несчастных и нашей:
мы живем счастливо,
благополучно,
нагло,
самодовольно.
Но иногда мне кажется, что я перетаскиваю
воздушные блоки.

…Кожа моя, кожа, говорю я себе ночью,
больная моя старая кожа.
Тебя надувают воздухом,
как жабу надували воздухом злые мальчишки.
Ты становишься огромным, больным,
с выпученными измученными глазами,
потом ты лопаешься
и наружу выходит царевич.

О, как он сейчас накостыляет этим ублюдкам
                из пионерского детства,
всем этим Квакиным, старостам класса,
                Тимурам с его командой,
бездарным и жирным ответственным
                за культмассовый сектор.
Ох, как он щас им всем накостыляет
сапогом, царским своим заточенным сапогом.

Только оттуда выходит не он, не царевич,
а маленький еврейский Моцарт.
Которому никого не жаль,
которому даже себя не жаль.
Мальчишки в ужасе убегают,
а один из них ночью лет через сорок в ужасе просыпается
и понимает, что он стал склизко-желтым
                и тоже стал раздуваться.
Не плачь, мальчик.

Это значит, у тебя уже было семь или девять
                человеческих расставаний,
и скоро ты выползешь
из-под мягких обломков своей маленькой шкурной жизни
молодой, гладкокожий, голубоглазый, зеленый, родной,
а старую кожу сожрешь.