Еще немного небесной физиологии

У меня развязался пупок,
и оттуда вырос стишок.– У тебя развязался пупок,
чтобы не был ты теперь одинок.

Нет, ну он же на самом деле развязался
был с детства такой ровный, гладенький,
а тут обнаружил в нем какое-то уплотнение,
то ли поднял что-то тяжелое (я не поднимал),
то ли нагнулся неудачно (я не нагибался),
но теперь у меня там болит,
и я все время этот пупок чувствую.

«Бедный-бедный Дмитрий Борисович,
говорит мой читатель (если Бог мне его пошлет),
всё-то у него не слава богу.
Теперь вот пупок развязался».

(Странно избранных больше нет у меня.)

Мой бывший друг, человек экзотических
                эзотерических знаний, говорит мне:
«Допишешь стихотворение, и всё пройдет».
Я менее оптимистичен: мой организм не такой уж и умный,
наверное, у меня просто пупочная грыжа.

Но как же я люблю каждый раз
       это тяжелое душное задыхание, когда звук пришёл:
«Ну здравствуй, фанерный лимоновый звук судьбы».

Ничего ж не случилось:
никто не умер, и ты еще жив,
никто не бросил тебя, и ты никого не бросил.

Ну стал хуже видеть – развивается дальнозоркость,
                но ничего ж не случилось.
Ну стал меньше любить – развивается скупосердие,
                но это же все чепуха.
Ничего не случилось. Ты растёшь из того лопуха,
у которого родина – звуколюбие, неядовитость и милость.

(Странно избранных больше нет у меня.)

Ничего ж не случилось: не стали ночи темней,
ничего не случилось – не стало меньше близких людей
(ну так, поменялись некоторые местами,
кто-то стал меньше, исчез за очками,
но ничего ж не случилось).

Странно избранных больше нет у меня.

Но зато мне приснился сегодня маленький белоголовый
                фарфоровый Пушкин,
холодный, бессовестный, как не родной.
Сказал мне:
  – Ты же забыл сделать уколы.
Я испугался, вскочил, схватил упаковку,
                потом вспомнил:
– Господи, я же сплю.
– Александр Сергеевич, да я же уже все уколы сделал.
(Именно в этом порядке.)

Странно избранные, говоришь ты во тьме, это всё про тебя.
Так уходит жизнь – на прощание теребя
не платочек – с птицами и с цветами,
а тебя самого с псориазом и волдырями.
Странно избранные, всё это – между нами.
Не торгуясь, не рыпаясь, не любя:
странно избранных, вас больше нет у меня.

Но, к слову сказать, лопуху из тебя –
                сиреневому, размашистому – тоже больно,
он говорит другому такому же лопуху:
«Посмотри-посмотри, из меня человек растет.
Как же я его назову?
Как же я буду его воспитывать?
Слушать пересуды соседей?
Как я буду его растить? На какие шиши?
Кто мне выплатит алименты
                и почему он родился в штанах?»

Но вот ты вытолкнулся из него,
лопух берет тебя на руки,
а ты такой красный, сморщенный, но хороший.

«Он немножко у вас не в себе», –
                говорят ему соседи по грядке.
«Да я множко у вас не в себе!» – некрасиво кричу я.

Потом беру себя в руки и говорю:
– Следующий!

Но тут входит Марина Иванна,
                в белой наколке, как официантка,
со шприцем в руке, как в фильме Kill Bill, с ампулой яда:

– Щас будем делать укол, – говорит. – Приспустите штаны.
И я приспускаю.