Война всегда недалеко

Война всегда недалеко

1.

Где-то недалеко шла война. Вся остальная жизнь скользила мимо этой войны в своей привычной мирной, слегка взлохмаченной сводками с фронта, неизменности.
 – «Я не хочу с тобой встречаться» – сказал он и, резко развернувшись, пошёл прочь. На мгновение она застыла словно соляной столб, затем так же резко повернулась и, в состоянии всё той же окаменелости, молча глядела ему вслед, понимая, что удержать его невозможно. Этот своеобразный человек давно был рабом своих весьма жёстких жизненных принципов, главными из которых были: никогда не лгу и, что думаю то и говорю. Трудно было вспомнить, когда он им изменял.
Это был тяжёлый, хотя и вполне ожидаемый, удар… Нет, нет, она не впала в обморочное состояние, не стала закатывать глаза, не бросилась за ним вдогонку. Она была готова к такому повороту в их отношениях. И всё же?.. Она с тяжёлым чувством глядела вслед удаляющейся фигуре того, с кем прожила последние два года. Глядела, пока эта  до боли знакомая фигура не растворилась в мелькании множества других куда-то спешащих фигур. Словно пытаясь избавиться от жгучих мыслей, она встряхнула копной льняных волос, повернулась и, преодолевая душевную боль, твёрдым шагом (как ей казалось) отправилась в новую повседневность. Уже без него. И в новую ли?..
«Любила ли она его? Конечно, любила. Может быть, за его чудачества и непредсказуемость? Может быть за упорство, с каким он стремился к достижению своей цели – стать востребованным художником, выразителем оригинальной концепции в современной живописи, концепции, несущей в себе не только новизну формы, но и глубину актуальных смыслов и идей? А… может просто за его ненасытность в постели, где он был грубоватым и, в то же время, по-своему нежным? Конечно, она его любила. Любила и за то… и за другое… Любил ли он её? Она приостановилась на мгновенье: конечно, он её любил. Возможно, она была слишком прямолинейна, когда высказывала своё мнение о его творчестве и у него, что называется, накипело…  В последнее время она часто огорчала его этой своей прямолинейностью. С другой стороны, именно это ему в ней и нравилось. И всё же…»
Вообще-то, ей не очень импонировали стиль и манера его письма – странная смесь примитивизма с абстракционизмом. Он говорил, что это какое-то особое слово в живописи, хотя в подобной манере писал не он один.
Впрочем, ей нравилось наблюдать за ним. За тем, с каким вдохновением он набрасывал на холст краски, с какой сосредоточенностью и любовью всматривался в создаваемые им, подчас одному ему понятные, видения и образы.
Честно говоря (а как иначе), подчёркнутая идеологизированность некоторых его картин не приводила её в восторг. Нет. Она иногда ругала себя за прямоту суждений о его работах; по жизни не умела льстить. Он же редко вступал в полемику. Не хотел… да и не умел. Может, ему просто не нравилось дискутировать с любимой женщиной о том, что ему было до боли мило, милее, чем любовь к ней. А, между тем, её суждения царапали его душу и, подчас, очень глубоко. И надо же было ей так категорично высказаться об этой его картине, которую он назвал «Вход и выход». Её мнение сильно задело его самолюбие. Он, как чаще всего бывало, промолчал, только пристально и с немым осуждением посмотрел на неё. Это была та самая пресловутая капля… Видимо, тогда он и решил, что им лучше расстаться. И вот оно случилось, это расставание. Быстро и без ненужных объяснений. Никаких взаимных упрёков. И всё же, что у неё за дурной характер. Ну обмани себя, поддержи его словом одобрения, взглядом. Не пытайся накормить его своей правдой… Так нет… Правду ей подавай. А какую правду? У каждого она своя».

2.Через месяц, когда она вошла в его мастерскую, чтобы наконец-то вернуть ключи (прекрасный повод для встречи с ним), она застала его неподвижно сидящим на полу с низко опущенной головой. Широкие плечи поникли, руки безвольно лежали на коленях. Неизвестно сколько времени он просидел в этой позе. Постояв некоторое время у двери, она медленно подошла к нему и молча уселась рядом на такой знакомый, но давно не мытый дощатый пол. Она не думала о том, что замарает свой буквально на днях купленный плащ. Ей было жаль этого совершенно не желавшего приспосабливаться к обыденной жизни человека. Человека, которого она любила, несмотря на все его глупые принципы и непредсказуемые взрывоопасные поступки. Спустя некоторое время он вздохнул и, не поднимая головы, спросил:
 – «Зачем пришла?» Она не нашла, что ответить, и продолжала молчать. Он опять вздохнул, тяжело поднялся и, не взглянув на неё, пошёл на кухню. Она встала и пошла вслед за ним.
 – «Давай-ка я приберусь» – неожиданно для себя сказала она голосом, не терпящим возражений. И затем, спохватившись:
 – «Если ты не против?».
Он ответил не сразу, а затем безразлично произнёс:
  – «Как хочешь».
Она сняла плащ и, повесив его на вбитый в стену гвоздь, начала мыть посуду, скопившуюся в раковине. После небольшой паузы она сказала (и это было именно то, зачем она действительно пришла):
 –  Знаешь, есть достаточно большое количество людей, кому твоя живопись нравится куда больше чем мне. Помнишь, ты подарил мне небольшую картину «Метро. Час пик». Её увидел один человек... Так вот, она ему очень понравилась. Он сразу захотел её у меня купить.
– «И…»
– «Как я могла продать ему то, что ты мне подарил?» – Продолжая мыть посуду, она как бы между прочим произнесла:
 – «Он хочет с тобой связаться».
– «Хочет, пусть приходит…».
 – «Он не может. Живёт в Штатах».
 – «Тогда о чём разговор?»
 – «Поговорите по видеосвязи».
 – «Откуда ты его знаешь?» – он взглянул на неё исподлобья.
 – «Он мой друг». – она вытерла очередную тарелку и поставила её в кухонный шкафчик.
 – «Быстро же ты заводишь новых друзей». – сказал он, криво улыбнувшись.
 – «Не быстрее, чем ты бросаешь старых» - съязвила она, забыв о его тяжёлом характере и добавила:
 – «…Старый друг. Учились в одном классе…»
И всё же он не позволил себе ответить резкостью на резкость. Она продолжала мыть посуду. Он подошёл к ней и, постояв некоторое время за её спиной, молча отошёл к окну и сел на видавший виды скрипучий табурет, тот самый, что был героем одной из его картин, которая так и называлась: «Скрипучий табурет».
 – «Ты знаешь, я всё хочу увидеть своими глазами» – круто меняя тему и словно подытоживая начатый давным-давно разговор, произнёс он. Она сразу поняла, о чём он говорит и к чему клонит. Быстро повернувшись, она, слегка охрипшим от волнения голосом, спросила:
 – «Ты серьёзно?» – хотя могла этот вопрос и не задавать. Понимала: дело решённое.
  – «Ты можешь погибнуть или стать инвалидом» – шевельнувшийся в груди страх вырвался наружу. Её внезапно осенило: «Так может быть он и ушёл от неё так быстро, так внезапно, чтобы не узнала она горя, если его убьют?».
Видя её волнение, он встал, подошёл к ней и обнял. Не так порывисто, как всегда, а с несвойственной ему осторожностью:
  – «Я должен увидеть всё сам».
Слёзы навернулись на её глаза, она, как когда-то, при первой с ним встрече, потянулась к нему губами, но это не был страстный полный нетерпения поцелуй. Это был поцелуй матери, посылающей своего сына на войну.
 – «Родители знают?» –  она заглянула в его глаза. В них уже не было печали и той отрешённости, в состоянии которой она его застала, когда вошла.
 – «Отец знает. Решили матери не говорить… пока» – ответил он спокойно и покрепче прижал её к себе.
  – «Хорошо, что ты пришла. На душе как-то тяжело» – продолжил он. «Не думал, что так будет. Хорошо, что пришла».
Её окатила волна нежности и желания.
 – «Идём в ванную, я вымою тебя» – сказала она, продолжая с любовью глядеть в его глаза.
– «Не надо, я сам. Омоешь, если погибну,
... и если будет что омывать» – совершенно серьёзно проговорил он и,  освободившись от объятий, пошёл в ванную.
 – «Хорошо. Ты вернёшься живым и здоровым, и тогда я искупаю тебя в семи водах» –  крикнула она ему вдогонку.
Эта ночь была для них поистине счастливой. И даже утреннее расставание не было почему-то горьким.

3.Её с ним познакомил коллега по университету Иван Владиленович Скоршин, страстный любитель и неплохой знаток современной живописи. Она тоже любила живопись, и легко согласилась посетить выставку  каких-то малоизвестных художников, куда пригласил её Скоршин.
Скоршин был старше её лет на сорок, и когда она появилась на кафедре прикладной математики, сразу взял на себя роль её покровителя и защитника, хотя она и без его покровительства могла за себя постоять.
Она рассматривала картину некоего Олега Буянова, когда её окликнул подошедший Иван Владиленович:
– «И чем же Вас привлёк этот автор, Оленька?» – спросил он.
– «Сама не знаю» – ответила она. – «И не скажу, что сильно привлёк. Не более, чем остальные. Хотя полотно яркое».
– «Да, построено на цветовых контрастах. И название: «Власть лицемерия и лицемерие власти»
– «В наше время художественное осмысление этой темы геройством не назовёшь» – Она попробовала обойти Ивана Владиленовича, но тот внезапно спросил:
 – «Хотите, познакомлю  с автором?»
Не желая возражать уважаемому коллеге, она пожала плечами. Однако Иван Владиленович воспринял этот жест как согласие и, крепко схватив её за локоть, повёл (скорее, потащил) в направление того, с кем вскоре свяжет её судьба. Свяжет на два скоротечных года.
Ей было двадцать девять лет. Она была красивой молодой женщиной, уже побывавшей замужем, но ещё не рожавшей. Красота её была неброской (она почти не пользовалась косметикой). Это была красота свойственная определённому типу русских женщин: стройных, сероглазых, широкоскулых и высоколобых. Это была красота, которая не исчерпывается с годами.
Решительность, с какой Иван Владиленович повлёк её в сторону одиноко стоящего, высокого сухощавого небрежно одетого мужчины лет тридцати-тридцати трёх, была настолько обескураживающей, что она предстала перед незнакомым человеком  сильно смущённой и до странности оробевшей. Тогда она ещё не знала, что Олег был племянником Ивана Владиленовича.
  – «Олег!» – торжественно произнёс Иван Владиленович – «Позволь тебя познакомить: Ольга Сергеевна Ручьёва, моя коллега по кафедре, твоя поклонница». Вместо привычного: «Очень приятно. Олег» она услышала не совсем вежливое:
 – «Понятно».
 – «Да нет же – отделываясь от смущения, произнесла она.  – Вашей поклонницей я ещё стать не успела. . Тем не менее, Ваша картина привлекла моё внимание. И это правда».
Он оживился и протянул ей руку:
 – «Олег… Буянов… художник» – в его взгляде затеплился некоторый к ней интерес.
Рука была большой и тёплой. Она поймала себя на мысли, что не хочет так сразу отпускать эту большую и крепкую мужскую ладонь.  В тот же миг она поняла, что и он с неохотой отпускает её руку. Всё это не ускользнуло от внимательного взгляда Ивана Владиленовича, и он, помахав кому-то рукой, оставил их наедине. Теперь, с одной стороны, тут же уйти и ей, было бы бестактно, а с другой, ей почему-то самой не хотелось уходить от этого сухопарого неулыбчивого человека с его большой тёплой ладонью.
– «Так чем же моя картина привлекла Ваше внимание?» –   завязывать разговор с малознакомыми людьми он не любил, что она поняла сразу, но в данном случае сделал исключение. То, что она ему понравилась, было неудивительно. Удивительным было то, что он, и с большой охотой, выступил инициатором разговора.
  – «Если Вы надеетесь на  профессиональный ответ, то я вряд ли его дам» – она улыбнулась.
– «Тогда дайте непрофессиональный» – улыбнулся он ей в ответ. – «Любительский взгляд на творение художника не менее ценен, чем взгляд маститого искусствоведа.   …Я так считаю. Если у вашей картины никто из обычных людей не задерживается, то надо задуматься: почему?»
 – «В общем, прочла название, и захотелось понять, как оно согласуется с тем, что я вижу на этом многоцветном полотне».
– «Ну и… разобрались?»
– «Разобралась…  В меру моего понимания, что есть лицемерие власти».
Он не дал ей продолжить, а словно на правах старого знакомого предложил:
 – «Пойдёмте-ка, взглянем на работы моих коллег по «малярному» цеху» – и довольно быстрым шагом двинулся вдоль стены, бегло рассматривая картины каких-то малоизвестных коллег по «малярному цеху». У некоторых полотен на короткое время останавливался и снова продолжал свой беглый осмотр. Она покорно шла за ним,   хотя он ей ничего не объяснял, и, казалось, даже не обращал на неё никакого внимания. Это было каким-то наваждением. Так они дошли до двери, над которой висела табличка «выход». Он повернулся к ней и сказал:
– «Выйдем на свежий воздух» – знал, что она не возразит.
Шёл небольшой дождь. По Тверской резво сновали машины. Блестел мокрый асфальт, под ним в размытом свете фонарей и окон отражалась другая Тверская. Он раскрыл небольшой зонт (у неё зонта не было), и ей пришлось, чтобы не мокнуть, прижаться к нему.

4.– «Вы где живёте?» – спросил он.
 – «На Ломоносовском, а Вы?» – ответила она.
– «А я на Лесной, совсем рядом. Хотите я покажу Вам свою мастерскую?»
Со стороны кого-то другого это было бы подозрительное предложение, но только не с его… В его словах не читалось никакой задней мысли. «А если бы даже и читалось?..» Но эта мысль не задержалась у неё в голове. Она, немного смутившись, ответила:
 – «Да» – и после недолгой паузы – «Мне интересно… Только на пять минут».
Мастерская находилась в квартире с высокими потолками и большими окнами, но почему-то с некрашеными дощатыми полами. Она досталась Олегу в наследство от дедушки с бабушкой, которые в советское время были серьёзными номенклатурными работниками. (Его родители жили отдельно; где-то в Новопеределкино). На противоположной окнам стене висело множество картин разных размеров. Какая-то часть картин стояла на полу вдоль стены.
 – «Рассматривай, а я пойду заварю кофею. Или ты предпочитаешь чай?» – он перешёл на «ты» совершенно непринуждённо.
 – «Нет, завари кофе» – перешла на «ты» и она, совершенно забыв, что собиралась зайти всего лишь на пять  минут.
 – «Выбери любую, какая понравится – я подарю её тебе. Если что – стремянка у окна».
Дарить свои картины он не любил; иногда какие-то продавал, а тут опять сделал исключение. К чему всё это было? Но он, в силу своего характера, даже не задумывался об этом. Ясно было одно: она ему очень понравилась.
Старалась не задумываться об этом и она, подсознательно гоня отрезвляющие мысли прочь: «сразу приняла приглашение малознакомого мужчины пойти к нему домой?! Ну,..в мастерскую. А ведь он, в общем, не настаивал…Спросил, что называется, мимоходом». С другими в аналогичных  случаях она вела себя жёстко, отказывалась от подобных предложений сразу. Да и мало кто, даже из хорошо ей знакомых мужчин, осмеливался делать ей – серьёзному доктору физико-математических наук – такие предложения.
Она начала рассматривать картины, особо не вникая в смыслы, которые он, наверняка, вкладывал в каждую из них. Вдруг что-то заставило её поднять голову. Под самым потолком она увидела небольшое полотно, на котором была изображена вытекающая из буквы М толпа людей. Буква располагалась в левом верхнем углу картины, толпа же, как бы устремлялась в правый нижний угол. На лицах на переднем плане читалась сосредоточенность и готовность к чему-то неизбежному.
Она перетащила довольно тяжёлую деревянную стремянку в нужное место и, забравшись на предпоследнюю её ступеньку, попыталась снять картину со стены, для чего ей понадобились обе руки. Она потянула картину на себя. Та никак не хотела покидать «насиженное» место. Она дёрнула её посильней. Стремянка качнулась на неровном полу и Ольга, потеряв равновесие, начала падать, не выпуская картину из рук. Ещё не успев испугаться, она почувствовала, как её подхватывают крепкие мужские руки.
– «Испугалась?» – он заглянул ей в глаза.
– «Нет» – прошептала она и, прижавшись к нему, потянулась губами к его губам. В этом движении ощущалась какая-то естественная, не зависящая от её воли, потребность.  Поцелуй был недолгим, но страстным. Они оба желали близости. И всё это время она каким-то непостижимым образом не выпускала картину из рук. Она прошептала:
 – «Отнеси меня в спальню».
Что это было? Сумасшедшая любовь с первого взгляда?

5.