Грустный сад

Грустный Сад

Однажды Автор бродил по лабиринтам своей памяти и склонности к написанию текстов. Он сворачивал с одной тропинки на другую, где вместо дат и фактов шелестели обрывки сюжетов, а вместо имён мелькали названия сказок. И вот он оказался возле места, именуемого «Грустный сад».
Внешне это был самый обычный парк: деревья стояли ровно, как на открытке, дорожки были аккуратно посыпаны гравием, а скамейки выглядели так, будто их ставили специально для долгих разговоров. Но стоило присмотреться — и становилось ясно: здесь всё не просто так. На скамейках сидели сказочные персонажи, каждый со своей особенной тишиной.
Первым ему повстречался вечно грустный, безнадёжно влюблённый Пьеро. Он сидел, обхватив колени, и смотрел куда-то в сторону, будто надеялся, что если смотреть достаточно долго, то что-то обязательно изменится. Рядом с ним на скамейке лежал потрёпанный сачок — такой, каким ловят бабочек, только этот явно предназначался не для них.
— Здравствуйте, — осторожно сказал Автор, останавливаясь рядом.
— Здравствуйте, — вздохнул Пьеро, не поднимая глаз. — Только не пытайтесь меня развеселить. Я уже столько раз слышал про «всё будет хорошо», что это звучит как заклинание, которое никто не умеет правильно произносить.
Автор сел на край скамейки.
— Я и не собираюсь. Просто посижу. Если вы не против.
Пьеро чуть повернул голову, будто впервые по-настоящему увидел собеседника.
— Не против, — признался он. — Иногда самое трудное — это когда с тобой пытаются быть слишком бодрыми. А просто посидеть рядом… это почти как подарок.
Они помолчали. Где-то неподалёку шелестели листья, и этот звук был удивительно подходящим для такого разговора.
— А сачок зачем? — негромко спросил Автор, кивая на вещь рядом.
Пьеро посмотрел на него, будто забыл, что тот вообще тут лежит.
— Да я… пытаюсь ловить рифмы, — смущённо пробормотал Пьеро. — Понимаете, я ведь стихи пишу. Вернее, пытаюсь. А рифмы — они как мотыльки: только поднесёшь сачок, и — раз! — уже кружатся где-то над кустами, дразнятся. Я думал, если поймать хоть одну, остальные сами потянутся. А они всё ускользают.
Автор улыбнулся, но так, чтобы это не выглядело как насмешка.
— Наверное, рифмы не любят, когда их ловят. Они приходят, когда ты перестаёшь за ними гоняться. Или когда рядом кто-то есть, и можно просто сказать: «У меня не получается». И это уже почти строчка.
Пьеро задумался, покрутил в пальцах край рукава.
— «У меня не получается»… — тихо повторил он. — Звучит грустно. Но… честно. Пожалуй, это тоже можно положить в стих.
И тут Автор заметил на соседней аллее беседку. В ней, опустив голову, сидела Царевна Несмеяна. Она не плакала, не кричала, просто сидела, и от этой тихой неподвижности становилось особенно грустно.
— Смотрите, — тихо сказал Автор, кивнув в сторону беседки. — Там кто-то ещё грустит. И совсем один.
Пьеро вздохнул, но на этот раз чуть легче:
— Да. Это Несмеяна. Мы с ней рядом, на расстоянии двух аллей, а ни разу не встретились. Наверное, оба думали, что другому не до нас.
Автор встал.
— Может, пойдём поздороваемся? Не чтобы рассмешить, не чтобы утешить… просто скажем: «Я тут. Ты не одна».
Пьеро помедлил, потом тоже поднялся, прихватив с собой сачок — будто без него чувствовал себя совсем беззащитным.
— Ладно. Только… я не умею быть весёлым.
— И не надо, — улыбнулся Автор. — Тут и не надо.
Они подошли к беседке. Несмеяна подняла глаза, будто удивилась, что кто-то вообще заметил её.
— Здравствуйте, — сказал Пьеро чуть дрожащим голосом. — Я… я живу на соседней скамейке. И, кажется, мы могли бы… ну, хотя бы вместе посидеть. Если хотите.
Несмеяна помолчала. Потом чуть-чуть, совсем незаметно, приподняла уголки губ. Не улыбка, но уже и не полная тишина.
— Спасибо, — прошептала она. — Я… давно не слышала, чтобы кто-то просто так со мной заговорил.
И тут случилось то самое «минус на минус». Их грусть не исчезла, но перестала давить. Она будто растеклась между троими и стала легче.
А потом из-за куста неожиданно выглянул грустный белый медвежонок. Он был совсем небольшой, с немного сбитым набок бантиком и таким видом, будто весь мир оказался слишком большим и шумным, а он просто хотел, чтобы кто-нибудь сказал: «Ты не потерялся. Ты просто ещё не нашёл свою тропинку».
— Ой, — сказал медвежонок, увидев троих. — Простите, я не хотел подслушивать. Просто я шёл по дорожке, которая ведёт к пруду, а потом свернул не туда, и теперь не знаю, где выход… или вход… или вообще что.
Автор улыбнулся.
— Знаешь, тут не обязательно знать, куда ведёт дорожка. Можно просто идти, пока не встретишь кого-то, кто пойдёт рядом.
Медвежонок сел у края беседки, аккуратно сложив лапки.
— А можно я посижу тут немножко? У вас тут… не так громко грустно, как в других местах.
Пьеро вдруг замер, будто что-то услышал — не ушами, а где-то внутри.
— Знаете, — медленно произнёс он, — когда мы все тут сидим, рифмы будто сами кружатся рядом. Не убегают. Как будто им тоже хочется быть частью чего-то… не одинокого.
Он поднял сачок, но не чтобы ловить, а будто в знак того, что погоня окончена. И тихо, почти шёпотом, проговорил:
— Грусть не любит громких слов,
Но рядом — тихий свет.
Когда молчать не нужно вовсе,
А просто быть — вот весь секрет.
Несмеяна слушала, и в её глазах появилось что-то новое — не веселье, а тёплое узнавание.
Тут-то и вспомнилось: раньше Несмеяну пытались развеселить те, кто считали себя весельчаками. Они приходили с шутками, с фокусами, с громкими песнями, будто смех — это что-то, что можно вручить, как подарок в яркой обёртке. Но ничего не получалось. Потому что её грусть не хотела, чтобы её прогоняли. Она хотела, чтобы её поняли.
А поняли её именно те, кто был с ней на одной волне: кто не боялся тишины, кто умел грустить так, чтобы рядом становилось не страшно.
— Знаете, — тихо сказала Несмеяна, глядя на остальных, — мне кажется, я наконец-то чувствую, что я не одна. И это… почти как смех. Только тише.