Влечение, верность и законы сохранения

В гидрогазодинамике существует фундаментальное понятие усталости материала и внутреннего давления рабочей среды. Если гидравлическая жидкость в замкнутом контуре находится под постоянным термическим воздействием, а предохранительно-сбросной клапан намертво заблокирован глухой фланцевой заглушкой, то гидростатическое давление в магистрали неизбежно начинает зашкаливать.

В прикладной инженерной практике эта проблема решается классическими методами: либо плановым стравливанием избытка через технологический сброс, либо искусственным расширением объема системы за счет гидроаккумулятора, либо качественной термоизоляцией и многократным увеличением толщины стенок трубопровода.

В повседневной жизни тридцатипятилетнего ведущего инженера Бориса Трифонова роль этого замкнутого контура выполняет его либидо.

К тридцати пяти годам, имея за плечами пятнадцать лет проектного стажа и сотни сданных объектов, я пришел к суровому, научно обоснованному выводу: мужская природа по своей первозданной биомеханике категорически не моногамна. Это не плохой воспитательный базис, не отсутствие высокой морали и даже не тлетворное влияние глянцевых журналов. Это базовый, прошитый на уровне железа алгоритм, заложенный эволюцией еще на этапе сборки первых особей Homo Sapiens.

Инстинкт требует непрерывного сканирования окружающего пространства на предмет новых объектов, оценки рельефа местности, анализа входящих визуальных данных и потенциального захвата новых ресурсов. Взгляд взрослого, полнокровного мужчины выхватывает из уличного потока симпатичную девушку в зауженном пальто абсолютно автоматически — на уровне безусловного рефлекса, как ультразвуковой датчик движения в охранной сигнализации премиум-класса.

Ты можешь в этот момент нести в руках пакет с картошкой, рассуждать про замену фанового стояка или обдумывать ипотечный платеж, но внутренний процессор мгновенно выдает быстрый аппаратный отклик: «Внимание, объект по оси три часа! Оценка параметров: отличная геометрия, идеальный коэффициент обтекаемости!»

И вот здесь начинает разворачиваться главный внутренний конфликт современности.

С одной стороны — этот самый первобытный, неконтролируемый импульс, требующий азарта и экспансии. С другой стороны — Настя. Девять лет законного брака, общий ипотечный договор с банком, сорок два квадратных метра ламината 33-го класса, совместно выбранная керамическая плитка в санузле, сын Артёмка с его бесконечными вопросами про динозавров, уютные субботние вечера с чаем и то самое глубокое, прочное, проверенное сотней бытовых штормов чувство, которое принято называть настоящей любовью.

Любой взрослый человек со здравым смыслом понимает: разовый поход «налево» ради удовлетворения древнего инстинкта — это не просто банальная измена. С точки зрения жесткого сопромата — это преднамеренный ввод аварийного скачка напряжения в главный фундамент собственного дома. Это глубокая, диагональная микротрещина в несущей стене, после которой вся сложная, годами выстраиваемая конструкция семейной жизни теряет проектную марку на сжатие, даёт невосполнимую усадку и рано или поздно рушится в труху.

Поэтому каждый разумный мужчина ежедневно совершает тихий, незаметный для окружающих инженерно-психологический подвиг: он сознательно ограничивает свои порывы, переводя работу биологических инстинктов из режима «дикой охоты» в режим «строгого нормативного контроля».

Масштабное испытание нашей проектной системы на прочность произошло в прошлый четверг.

В наш проектный институт на вакантную должность ведущего архитектора вывели новую сотрудницу — Кристину. Двадцать семь лет, безупречная осанка балерины, тонкие запястья, глаза цвета глубокого омута и парфюм с нотами бергамота, мускуса и янтаря. При появлении Кристины в нашем прокуренном, пахнущем растворимым кофе и старой бумагой отделе наступил временный коллапс производительности труда.

Денис из отдела генплана — парень холостой и трепетный — при виде Кристины мгновенно терял способность связно формулировать мысли на русском языке. Он начинал заикаться, путал слои в «Автокаде» и трижды за день проливал горячий чай на свеженапечатанные генпланы, из-за чего топографическая съемка Мурино приобрела характерные расплывчатые пятна.

Наш начальник, суровый шестидесятилетний Геннадий Викторович, при появлении Кристины неожиданно преображался: выпрямлял спину, судорожно втягивал животик, который обычно уютно покоился на ремне, начинал громко и басисто хохотать по любому поводу и в десятый раз пересказывал байку о том, как он в девяностых годах в одиночку проектировал Главпочтамт в минус тридцать пять градусов.

Мне же выпала сомнительная, с точки зрения душевного спокойствия, честь: Геннадий Викторович посадил Кристину за соседний стол и поручил нам совместно свести сложнейший раздел по новому торговому центру.

Три часа подряд мы сидели с ней плечом к плечу, раскладывая на моем широком столе километровые чертежи. Кристина наклонялась над планшетом, ее шелковистые волосы случайно касались рукава моей фланелевой рубашки, а в воздухе между нами густело то самое легкое, искрящееся электрическое напряжение, которое любой мужчина считывает за сотую долю секунды.

Мой внутренний «кобель» — тот самый первобытный, пещерный охотник, сберегавшийся на дне подсознания, — мгновенно проснулся, встал на задние лапы и настойчиво заухал прямо в правое ухо:

«Борис! Ты только посмотри на эту линию шеи! Какой силуэт! Какая динамика! Ты же еще ого-го, тебе всего тридцать пять, ты в самом расцвете сил! Один легкий вечер, ненавязчивый флирт, кофе после работы в том уединенном ресторанчике... Никто же никогда не узнает! Система же выдержит такой локальный сброс давления!»

Я сидел с красными, как сигнальные огни КНС, ушами, сжимая в одеревеневшей руке металлический штангенциркуль, и чувствовал, как внутри меня разворачивается масштабная битва двух гигантских концепций мироздания.

С одной стороны — мимолетный всплеск дофамина, пьянящий азарт победы, иллюзия возвращения двадцатилетней беспечной молодости и сладкий запах янтаря с бергамотом.

С другой стороны — Настя. Настя, которая сегодня в семь утра спросонья, в смешном пижамном халате с зайцами, завязывала Артёмке шарф. Настя, которая знает все мои гастриты, которая прощала мне трехсуточные сидения в офисе во время сдачи госэкспертизы, которая бережно хранит каждую мою глупую открытку и которая верит мне так безоглядно, как не верит никто и ничто на этой планете.

И в этот критический момент я включил свой главный, проверенный временем инженерный предохранитель.Я

 сделал глубокий вдох, медленно выдохнул, повернул голову, посмотрел Кристине прямо в глаза, придавая своему лицу выражение максимальной сухой чертежной занудности, и произнес ровным, бездушным голосом:

— Кристина, обратите внимание: у вас вот здесь, по оси 4-В на отметке плюс три четыреста, критический конфликт архитектурных отметок с моим фановым стояком DN110. Если вы не сдвинете этот простенок на триста миллиметров влево, фекальные стоки из верхнего санузла пойдут прямо по натяжному потолку вашего бутика женского белья. Переделайте, пожалуйста, к завтрашнему утру.

Электрическое напряжение в воздухе лопнуло с сухим щелчком, как сгоревший предохранитель на 16А.

Кристина ошеломленно моргнула, посмотрела на чертеж, потом на мое абсолютно непробиваемое, как бетонный блок, лицо, поправила блузку и сухо ответила:

— Да... Хорошо, Борис Сергеевич. Я поняла. Перечерчу.

Внутренний древний охотник разочарованно и сокрушенно вздохнул, свернулся калачиком на дне подсознания и улегся спать. А я вытер незаметно выступивший на лбу пот и мысленно поставил в журнале производственного контроля отметку: «Аварийная ситуация на объекте ликвидирована в зародыше. Запас прочности системы — сто процентов».

Вечером я приехал домой.

В нашем подъезде вкусно пахло жареной картошкой с луком и укропом — Настиным фирменным блюдом, которое у нее получалось с невероятной, идеальной хрустящей корочкой. В прихожей стояли маленькие сапожки Артёмки, а из детской доносились звуки штурма игрушечного замка.

Настя вышла из кухни в своем любимом домашнем фартуке с мелким ромашковым принтом. Волосы ее были слегка растрепаны, на щеке белел след от муки, но когда она увидела меня, ее лицо озарилось той самой теплой, настоящей, родной улыбкой, от которой у меня внутри мгновенно спадает любое рабочее напряжение.

— Боря! — она вытерла руки о кухонное полотенце и прищурилась. — Ты чего такой взъерошенный и тихий? На работе опять эксперты по КНС придрались к расчетам?

Я молча подошел к ней, обнял за талию, уткнулся носом в ее мягкую шею — пахнувшую не чужим янтарём и бергамотом, а родным уютом, домашним телом, картошкой и ванильным сахаром — и сильно-сильно прижал её к себе.

— Нет, Настенька, — тихо сказал я, закрывая глаза. — С КНС всё в полном порядке. Экспертиза отдыхает. Я просто ужасно скучал по вам весь день.

Настя удивленно, но очень приятно улыбнулась, погладив меня по затылку:— Да ты что? Прямо вот так взял и скучал среди своих труб и чертежей?— Прямо среди труб и чертежей, Настенька. Каждую минуту.

Позже, когда Артёмка уложил своих динозавров спать и сам заснул без задних ног, мы сидели с Настей на кухне при мягком свете бра. Мы пили чай с чабрецом, ели хрустящую картошку, и наш вечер — без ресторанного глянца, без пафоса и искусственных эффектов, но наполненный абсолютным доверием, знанием каждого изгиба, каждой родинки и каждого вздоха друг друга — был в тысячу раз горяче;е, сильнее и дороже, чем любой гипотетический поход «налево».

Я смотрел на Настю и думал о том, что сознательно ограничивать свой сумасбродный мужской инстинкт — это не слабость, не ущемление свободы и не занудство. Это высшая форма мужской зрелости и профессионализма.

Это как осознанный выбор главного объекта в жизни. Ты либо хаотично разбрасываешь свои стройматериалы и ресурсы по всем пустырям города, оставляя после себя кучи недоделок, мусора и заброшенных котлованов, либо концентрируешь всю свою энергию, всё свое мастерство и всю душевную теплоту на одном-единственном, главном объекте.

И тогда этот объект превращается в нерушимый мост. Прочный, красивый, не боющийся никаких сибирских морозов и способный с запасом выдержать любые жизненные штормы.