Анри де Кок. Кальдерона

Кальдерона
Анри де Кок
Из серии "Сиятельные любовницы"
 
(Перевод с французского 1872 года, редактированный)
 
 
***
 
 
Трое любовников: поэт, герцог и король, и потом, – как бы по воле фатального закона, когда она оставила свет, в котором лишь промелькнула, чтобы оказаться затем в монастыре, – полудюжина красивых монахов – таков был любовный список Кальдероны, испанской актрисы и куртизанки.

Немного, как видите. И история ее не будет долгой. Однако, за недостатком великих событий, вы найдете в ней довольно любопытные черты испанского двора XVII века. И именно поэтому мы хотим рассказать вам эту историю. Всегда, по нашему мнению, занимательно изучать одного из этих господ, которые под предлогом, что они короли, – где и в какое бы время они ни жили, – думают, говорят и делают такие глупости при полном свете дня, от которых самый последний из их подданных, темный рабочий, и тот покраснел бы – даже в полной темноте.

Король, о котором идет речь, – один из трех любовников Кальдероны, – был Филипп IV. Это был печальный государь, этот внук Карла V – двойник блаженной памяти Людовика XIII. Но у Людовика министром был Ришелье, который вместо него правил твердой рукой, тогда как Филипп IV доверил управление страною Оливарецу, человеку без способностей, натуре узкой, замечательной по скряжническому честолюбию: для него золото шло впереди славы. И Испания, столь великая и прекрасная когда-то, находилась в опасности в это царствование.

Французы начали тем, что разбили испанцев при Авене и Казале; Каталония была передана Франции; Португалия сбросила с себя иго рабства; все, что оставалось от Бразилии, всё, что не было отнято голландцами, перешло к Португалии; Азорские и Мозамбикские острова, Гоа и Макао освободились из-под испанского владычества.
В Мадрид на громадном объявлении перенесли портрет Филиппа, внизу которого была сделана следующая ироническая надпись: «Чем больше у него отнимают, тем больше он отдает!» По горло занятый своими любимыми развлечениями – театром и женщинами, Филипп даже не понял, что, желая возвеличить, его только высмеяли.
Давид Гэн, сын простого рыбака, достигнувший звания вице-адмирала, получил приказание от Генеральных Штатов Голландии захватить флот галеонов, перевозивший в Испанию богатства Перу. Произошла жестокая битва в водах Гаваны, и победители голландцы привезли своим соотечественникам более двадцати миллионов.
Филипп IV, пребывая в это время у ног своей прелестной любовницы, герцогини Альбукерк, не потерял из-за этого ни поцелуя.

Оливарец, подойдя к Филиппу, сказал ему тем тоном, каким сказал однажды «Франция наша!»:
– Государь, у меня для вашего величества чудесная новость! Мы конфискуем имущество герцога Браганского на четырнадцать миллионов; бедный герцог потерял голову – его провозгласили королем Португалии.
– А! Ладно! – ответил Филипп IV, и вернулся в свой кабинет дописывать сцену для комедии.
 
Между тем, если Филипп IV не имел никаких достоинств как король, то как человек он имел их: он был гуманен, приветлив, великодушен, благотворителен.
Мы только что сравнивали его с Людовиком XIII, но Филипп IV был лучше его. Людовик XIII, не морщась, смотрел, как вступал на эшафот, воздвигнутый Ришелье, тот, кого он называл своим другом – великий конюший Сен-Марс. Точно так же он выслушал известие о том, что пали головы вельмож, виновных в мятеже, – да, в мятеже, но в жилах которых текла кровь знаменитейших фамилий Франции – Марилья и Монморанси. Он упрятал в Бастилию герцога Ангулемского, последнего Валуа и Бассомпьера, старинного друга его отца, Генриха IV, и на четырнадцать лет позабыл о нем.

Ни в чем подобном Филиппа IV упрекнуть нельзя. Правда, это был король-ленивец; но разве не сказал один публицист: «Из всех королей, которыми должны особенно дорожить народы, ленивцы заслуживают предпочтения; если они не имеют смелости делать добро, они также не берут на себя труд творить зло».
 
Но пора заняться Кальдероной.
Как пролог к истории любви короля к этой комедиантке, мы вам расскажем о любви этого же короля к некой знатной даме. Крайности сходятся.
Это было в 1627 году. Рожденному в 1605 наследнику трона (после смерти отца в 1621) Филиппу IV в 1627 году было двадцать два года. И в перечне его любовниц было уже столько же имен, сколько ему было лет.
Однако Филипп был женат на Елисавете Французской, дочери Генриха IV и сестре Людовика XIII. Что не помешало, однако, последнему, в лице его министра Ришелье, объявить себя смертельным врагом Филиппа.

Но, хотя и женатый, Филипп вел себя так, словно был холост, и у него было на этот случай достаточно логическое извинение: в двадцать два года он уже считал за собою двенадцать лет супружеской жизни, – то есть, не собственно супружеской, потому что, женившись одиннадцати лет на Елисавете Французской, которой было семь, будущий король совершил только политический брак. Лишь через семь лет дозволено было ему рассматривать жену с менее грандиозной точки зрения, хоть, без сомнения, с более приятной.

Как бы то ни было, и даже сокращая на восемь лет должное отношение, все-таки Филипп давно уже, очень давно узнал свою жену. Вот почему, продолжая сохранять к ней дружбу, он не имел к ней ни малейшей любви. И почему вместо того, чтоб заниматься ею, он занимался другими женщинами.

Другой такой в 1627 году, в сентябре, была герцогиня Альбукерк, жена Эдуарда Альбукерк-Коэло, маркиза де Босто, графа Фернанбука в Бразилии, кавалера ордена Христа в Португалии и камер-юнкера короля. Последнее звание он получил четыре месяца назад. При известии о своем новом назначении он выказал самую небольшую радость.
Однако король был так ловок…
А Оливарец был таким смышленым советником!.. Ибо Оливарец не ограничивался тем, что держал в своих руках бразды правления, он прислуживал Филиппу IV и в его любовных похождениях. Словом, отправлял сразу несколько должностей.
Ревнивый муж всячески старался удалить жену свою от двора; и средство, изобретенное Оливарецом и которым воспользовался Филипп, чтоб сблизиться с герцогиней Альбукерк, было так остроумно!


Однажды вечером в Эскуриале, когда он играл в hombre [карточная игра], король вдруг вспомнил, что оставил на своем бюро в кабинете неоконченным необыкновенно важное письмо. Партия была дорогая, его величество участвовал в ней на большую сумму!.. Но письмо!.. письмо было необходимо кончить. Долг прежде удовольствия.
– Герцог, – сказал он Альбукерку, который участвовал в партии, – прошу вас, поиграйте за меня. Я вернусь через несколько минут.
Герцог поклонился и взял карты.
Между тем, король, войдя в свой кабинет, быстро накинул на себя плащ и в сопровождении своего верного Оливареца отправился из дворца по потаенной лестнице и достиг отеля, где он был уверен, что найдет прекрасную Элеонору, герцогиню Альбукерк – одну.
Но на любезного хитреца всегда найдется недоверчивость мужа. Через час ожидания, рассудив – как странно, что его величество, который был так пристрастен к игре, покинул ее ради корреспонденции, герцог Альбукерк пришел к уверенности, что его обманули.
И так как от этой мысли его бросило в холодный пот, то воспользовавшись выражением нравственного беспокойства и, как следствием, расстройства физического, которое мог заметить каждый, он сказал своим партнерам:
– Извините меня, сеньоры, но я вынужден удалиться; я дурно себя чувствую; у меня колики и дрожь во всем теле… Когда король вернется, будьте так добры, скажите ему…
– Конечно, конечно!.. ступайте же! ступайте, герцог!..
 
Король был с герцогиней в будуаре, когда Оливарец, стороживший на улице, взошел уведомить любовников, что он видел герцога, приближающегося к отелю.
Что делать? Оливарец опередил герцога Альбукерка всего на несколько секунд! Бежать невозможно!
Герцогиня едва не упала в обморок от ужаса. Сам Филипп не был спокоен. Бывают такие положения, которыми стесняются даже короли.
– Подождите! Подождите! – говорил ему Оливарец. – Не все еще потеряно. Быть может, какая-нибудь случайная причина ведет сюда герцога Альбукерка, а не подозрение!.. Нам нужно спрятаться. Когда он простится с герцогиней, то отправится в свои апартаменты, а мы – мы свободно удалимся.
– Спрятаться… Но где!.. – пробормотала прекрасная Элеонора.
– Разве рядом нет какой-нибудь комнаты? Да вот же!..
Оливарец дотронулся до двери в глубине будуара.
– О! – возразила герцогиня, краснея, несмотря на свою бледность, – моя уборная!.. Я недавно приняла там ванну… Королю будет ужасно неприятно.
На лестнице послышались шаги герцога.
– Ба! – воскликнул Оливарец, – a la guerre соmmе а la guerre! [на войне как на войне! – фр.]
Он отворил дверь, втолкнул туда короля, который несомненно нуждался в этой помощи, и исчез с ним в сумраке уборной.
В ту же минуту герцог, с палкой в руке, ворвался в будуар как бомба.
– О, Боже! герцог, вы меня испугали! – воскликнула герцогиня, привскочив на своем кресле.
Альбукерк на минуту остановился, удивленный тем, что нашел свою жену одну. Уж не ошибся ли он? Король, быть может, и не оставлял Эскуриала?…

Бух… В уборной повалился стул.
Герцогиня изо всех сил кашлянула… Поздно!.. Герцог все понял. Короля не было в Эскуриале: он был здесь, в уборной.
– Ах! я вас испугал, сеньора! – в свою очередь воскликнул герцог. – Но вместо того, чтоб испугаться моего прихода, вы должны бы радоваться.
– Радоваться?… Почему?…
– Потому что я избавляю вас от большой опасности.
– От большой опасности?… от какой?…
– Сюда проник вор, быть может, убийца, от ножа которого вы должны были бы погибнуть…
– Вор?… убийца?…
– Да!.. но, к счастью, слуги мои бодрствовали; они предупредили меня, и этот презренный падет под моими ударами… Он там, в этом кабинете… Оттуда он живой не выйдет…
Произнеся эти слова, Альбукерк бросился к уборной. Герцогиня хотела его удержать, но было поздно! Герцог уже находился в секретном приюте, где, махая направо и налево своей тростью, кричал:
– А! разбойник! ты не ожидал, что тебя найдут! Вот тебе, грабитель!.. вот тебе, злодей!.. А! ты хотел убить мою жену!..
– Остановитесь, герцог! – вскричал Оливарец, бросаясь к Альбукерку, трость которого он с трудом мог удержать. – Остановитесь, или вы ответите за оскорбление его величества!.. Здесь нет воров; здесь только король и его первый министр Гаспар де Гусман, граф-герцог Оливарец!..
Альбукерк не отвечал ничего, он направился обратно в будуар.
Филипп IV вышел из уборной, сопровождаемый Оливарецом.
Король был бледен, но тою бледностью, которая вовсе не говорит о мстительных чувствах. В глубине души он извинял поведение обманутого мужа. Он искоса бросил взгляд на этого последнего, также бледного, неподвижного, с наклоненной головой и опущенными глазами; другой взгляд – на герцогиню, что плакала в углу, закрыв лицо руками.
Потом, не сказав ни слова, он взял под руку своего фаворита и удалился.
На другой день утром герцог Альбукерк получил предписание немедленно отправиться в Бразилию. Его жена была назначена камеристкой к ее величеству императрице, а герцог должен был отправиться один.
 
* * *
 
В то время, когда мы начинаем свой рассказ, – 20 сентября 1628 года, – герцог Альбукерк вот уже четыре месяца как изучал Бразилию. И ровно четыре месяца, – против своего обычного непостоянства, – Филипп IV изучал в Испании любовь с прекрасной герцогиней Леонорой.
Однако уже три или четыре недели как пламень любовников, по-видимому, потух: герцогиня была задумчивой, рассеянной возле короля; король был менее нежен с герцогиней…
Любовь умирала…
Кто же сожалел о ее быстром умирании? Не тот, о ком вы думаете.

20 сентября, вечером, скучая в Эскуриале, Филиппу пришла фантазия навестить жену в Прадо, королевской резиденции, около двух лье от столицы, где королева жила летом.
Также это был для него счастливый случай поцеловать руку ее камеристки, герцогини Альбукерк, которую он не видел уже четыре дня.
В сопровождении одного пажа он поехал верхом. Достигнув решетки ворот Прадо – вечер был великолепный! – король соскочил с лошади, решившись дойти пешком до дворца через парк. Лакей отвел лошадей в конюшню, за королем следовал только паж.
Причиной этого каприза было вот что: Филипп IV, как мы сказали, страстно любил театр; он сам сочинял комедии. Еще со вчерашнего вечера он почувствовал литературные схватки: он соображал план нового произведения, названного «Dar su vida роr su dama» (умереть за свою даму), над которым он изощрял все свои поэтические способности. И если ему хотелось пройти пешком через парк Прадо, то не для того, чтоб поупражняться в ходьбе, а чтоб придать своей музе, – оживляемой вечерним воздухом и ароматом цветов, – некоторое парение, которым она, конечно, поспешила бы воспользоваться.
Паж, ребенок лет четырнадцати по имени Мариано, который, как умный мальчик, угадал намерения своего короля, шел позади него на цыпочках.
И Филипп не мог пожаловаться на свое уединение. Пьеса «Умереть за свою даму» развертывалась вполне в его воображении. Еще одна или две сцены – и комедия будет готова…

Но если поэт мог быть вполне доволен, то король мог оказаться недовольным уже очень скоро. Увлекая короля, поэт вел его по прелестным маленьким дорожкам, которые все более и более удаляли его от дворца. Если бы это продолжилось, поэт достиг бы своей цели, но король, заблудившись в парке, должен был бы отказаться в этот вечер от удовольствия видеть свою супругу. Именно в эту минуту его величество приближался к вязовой и дубовой роще, довольно обширной.
«Если мы войдем в нее, мы погибли, – подумал Мариано. – Нам отсюда не выйти!..»

Но вдруг паж и король одновременно остановились, удивленные тихими голосами, доносившимися из беседки, увитой лозами дикого винограда. Да, двумя голосами – мужским и женским… Быть может, под этими цветами, под этими листьями шел разговор о любви?
Поэт уступил любопытству короля, пожелавшему узнать, кто же это таким образом изъясняется в ней… Ночью, в саду его резиденции…
Знаком он приказал пажу молчать и проник в самую беседку. Но стоило ему только бросить взгляд внутрь ее, как крик ярости вылетел у него из груди. Там была герцогиня Альбукерк, его любовница, с одним из первых его сеньоров, с герцогом Медина дела Торес.

При крике короля, при его внезапном появлении, виновные отпрянули в глубину беседки. Филипп вытащил свой кинжал из ножен. Нужно сказать, что при известных обстоятельствах, даже в самые дурные минуты, он злился менее всего. Допустим, ему говорили: «Герцогиня обманывает вас» – и он смеялся. Он уже не любил ее… Но увидать себя обманутым? Он непременно убьет ее.
– Государь!.. государь!.. смилуйтесь!..

Эти слова произнес маленький паж, обнимая колени своего короля. Герцогиня Альбукерк всегда была милостива к нему; он не хотел, чтобы ее убили.
Филипп вложил свой кинжал в ножны, и, обращаясь к герцогине и герцогу, сказал:
– По крайней мере, сеньор и сеньора, такие вещи делаются у себя дома, а не у королевы!

Тем все и кончилось; он повернулся спиной к этим двоим, слишком счастливым тем, что отделались дешево.
Но направляясь вправо, ко дворцу, Филипп прибавил сквозь зубы, не без горечи:
– И это в то время, когда я старался доказать, как хорошо умереть ради своей дамы! О нет! Может, и стоит умереть, но только не для этой!..
 
* * *
 
Таким образом у Филиппа не стало любовницы. Ясно, что от него зависело заместить неблагодарную Леонору. При его дворе не было недостатка в женщинах, желающих иметь счастье принадлежать королю. Однако опять знатная дама!.. Королю было довольно знатных дам. До сих пор он имел одних только знатных дам. Неверность одной из них внушила ему желание сделаться в свою очередь неверным им всем.
Он размышлял об этом важном предмете в своем рабочем кабинете, когда ему доложили о сеньоре Морето-и-Каванна.

Морето-и-Каванна и Кальдерон-де-ла-Барка, два наиболее знаменитых драматических поэта Испании, в эту эпоху еще очень молодые, а следовательно, не получившие еще всей своей известности, имели неизъяснимую честь быть друзьями Филиппа IV, который спрашивал у них советов насчет своих литературных трудов.
Морето особенно пользовался симпатией Филиппа IV, – не потому, что у него было больше ума и таланта, чем у Кальдерона, но потому, что он был бо`льшим льстецом: когда король удостаивал его чести что-нибудь прочесть ему, то Морето восторгался живее и чаще, чем Кальдерон. Понятно – представляя из себя артиста, король все-таки остается королем; ему нужны не товарищи, но угодники.

Филипп призвал Морето, чтобы посоветоваться насчет плана «Dar su vida роr sa dama». Ни слова не сказав о заглавии, тот едва не помер от смеха. – Умереть для своей дамы!.. Только его величество мог придумать подобное!
Затем целый час толковали о пьесе; Филипп думал то, Филипп думал это… такое лицо будет иметь такой-то характер, в такой-то сцене встретится такая-то перипетия…
Морето постоянно восклицал:
– Прелестно!.. бесподобно!.. восхитительно!..
К счастью еще, что пьеса была в одном только акте; будь она в двух, Морето принужден бы был сдаться: он истощил весь свой словарь восторгов.

Наконец это свидание так расположило Филиппа, что излившись перед Морето как автор, он ощутил потребность открыться ему как человек. Преподнося цветы своего искусного восхищения, Морето говорил королю, что тот должен гордиться, обладая всеми почестями и увенчанный всеми лаврами…
– Не говоря уже, – закончил он с раболепной улыбкой, – о лаврах любовных!..

Филиппа вовсе не стесняло то, что интересуются его любовными похождениями.
Однако при этих словах поэта лицо его несколько омрачилось.
– А, Морето! ты думаешь, что любовь меня балует… Ты ошибаешься, друг мой! Женщины смеются надо мной как над последним нищим в моем государстве.
Морето всплеснул руками.
– Ваше величество шутит!
– Нисколько; и ты будешь очень удивлен, если я расскажу тебе мое последнее несчастье. И я решился отныне искать любовных развлечений не там, где я имел обыкновение их требовать. Обман за обман; по крайней мере я буду иметь утешение – меня будут обманывать женщины, которых я не буду столь глуп, чтобы любить… мещанки… актрисы… И я думаю…
Король пристально посмотрел на Морето и продолжил:
– Ты мог бы руководить мною на этой новой стезе. Вот уже четыре месяца, как я не был в театре del Principe… Не видел ли ты там, в кулисах, какую-нибудь девушку, способную занять меня на неделю?… Ну, ты понимаешь… Но я не хотел бы и слишком осрамиться… если уж я склоняюсь к былинке, то не хочу, чтоб она была слишком увядшей… Итак?

Морето молчал. Он мысленно разбирал новую стезю.
Вдруг он вздрогнул, как человек, который борется с дурной мыслью. Нечто вроде колебания отразилось в его чертах.
– Итак? – повторил король.
– Итак, – сказал поэт, – я могу исполнить ваше желание, государь.
– Можешь?
– То есть я знаю, на кого обратить внимание вашего величества.
– А!.. а!.. Актриса?
– Актриса.
– Молодая?
– Шестнадцати лет.
– Хорошенькая?
– Как игрушка.
– А имя этой игрушки?
– Mapия Кальдерона.
– Кальдерона?.. погоди!.. это ведь не родственница…
– Кальдерону? Ничуть… Настолько не родственница, что…
– Что же?
– Кальдерон влюблен в нее до безумия.
– Черт возьми!.. вот уже и соперник!
– О! соперник не опасный. Кальдерона не любит Кальдерона.
– Кого же она любит?
– Никого.
– Никого?… В шестнадцать лет?.. актриса?..
– О! Кальдерона, несмотря на свои шестнадцать лет, вовсе не похожа на других актрис. Театр для нее лишь ступенька…
– Чтобы достичь?..
– Состояния.
– А! а!.. Но если она хороша и благоразумна, ей это будет легко… Состояние, о котором мечтает девушка шестнадцати лет… актриса… это вовсе не то, что галеоны золота из Индии…
– О, пусть ваше величество не доверяет этому. Кальдерона будет требовательна.
– Но ты достаточно хорошо знаешь эту малютку, Морето?
– Да, все очень просто: я люблю ее!
– Ты любишь ее…
– Престранно, верно? И оставляю ее вам?… Но если она меня ненавидит?…
– А! а!.. она тебя… Бедный друг! Так это ты с досады…
– Досада во всяком случае тут довольно терпимого свойства, – ваше величество убедитесь в этом сами, – и последствия которой не будут губительны для той, что ее возбудила…
– Не будут губительны!.. это уж смотря по чему… Ты, может, не знаешь, что женщина низкого сословия, бывшая любовницей испанского короля, не имеет права, когда король ее бросит, оставаться в обществе и должна…
– Вступить в монастырь. Извините, государь, я вполне знаю это положение. Но оно не мешает мне желать, чтоб Кальдерона принадлежала вам. Никому прежде вас, а также и после…
– Никому. Это справедливо. Я сейчас ошибался, Морето. Ты следуешь в эту минуту не ненависти, а мести, которую я не вменяю, однако, тебе в преступление… Говорят, она остроумна и, возможно, я ею воспользуюсь… Итак, благодарю тебя, мой друг. Кальдерона сегодня вечером играет?
– Да, государь, играет в «Жизнь есть сон».
– В пьесе Кальдерона? Хорошо. Я пойду смотреть ее. Прощай.

Его величество отпустил поэта, но поэт не уходил.
– Ты имеешь еще что-нибудь сказать мне? – спросил Филипп.
– Только еще одно слово, государь. Я друг Кальдерона… и хотя Кальдерона его не любит… так же, как и меня…
– Тебе было бы неприятно, если б он узнал, что ты причина того, что ему больше не на что надеяться?… я буду молчать!.. ступай!..
На сей раз Морето ушел. Когда же король остался один…
– Тьфу! – с отвращением пробормотал Филипп,– эти поэты не лучше вельмож! Этот бедный Кальдерон, кажется, еще поплачет, когда друг его будет смеяться. Но если эта малютка его все равно не любит?
 
* * *
 
Театр del Principe был полон.
В этот вечер играла Кальдерона.
У нее, стало быть, был талант, если она привлекала толпу? Нет, не талант, а чрезвычайная прелесть.

Родившись в Мадриде 15 августа 1611 года, от бедняка, по ремеслу носильщика, и conchita (странствующей плясуньи), Mapия Кальдерона, сирота в семь лет, была воспитана актрисой Mapией де Кордова, более известной под именем Амарилисы, которая выучила ее читать по одной из своих ролей.
В двенадцать лет Кальдерона знала наизусть четвертую часть пьес Лопе де Вега, а Лопе написал тысячу двести пьес. Тринадцати лет она поступила на сцену в Кадиксе.
Пятнадцати она приобрела репутацию в Севилье в ролях ангелов, в autos sacramentales, называвшихся во Франции в XVI веке мистериями.
Наконец шестнадцати лет, в Мадриде, где она была уже три месяца, ее заметили в пьесах «плаща и шпаги» [capa y espada], что в то время обозначало высокую комедию.

И тем рукоплесканиям, какими ее осыпали каждый вечер, она была особенно обязана страсти, внушенной ею Кальдерону, автору пьесы, в которой она играла… Ибо он заставлял ее повторять все роли, с первого до последнего действия…
Но действительно ли Кальдерона не любила своего наставника, несмотря на все его заботы? Увы, Морето солгал королю. Кальдерона любила Кальдерона.

Однако… войдем в ложу актрисы, готовящейся одеться к спектаклю. Перед «Жизнь есть сон» играли другую комедию, в которой она не участвовала, а потому она не спешила одеваться, находясь в обществе поэта и камеристки. Мы подслушаем их разговор…
Но прежде всего мы должны сказать, что в одном Морето был прав: Кальдерона была прелестна; более чем прелестна – восхитительна. Она была среднего роста, ее волосы, падавшие локонами на лоб, а сзади заплетенные в косы, были черны как смоль; ее белая матовая кожа была облита теплыми и оживленными тонами; глаза, осененные длинными ресницами, бросали пламя и искры страсти; ротик, пунцовый и свежий, как цветок гранаты, просил поцелуев.
При всем при этом вопреки моде, царившей в то время в Испании, – смешной и глупой моде, требовавшей, чтобы женщина, достойная названия красавицы, была худа как щепка, – Кальдерона, не будучи пухлой, обладала той крепостью и округлостью форм, которые привлекают взгляды…
Кальдерону в 1627 году было двадцать шесть лет; высокий и худой, черноволосый, с твердым носом, с мясистыми губами, густыми бровями – он походил на Мольера.
И действительно, если Филипп IV не был Людовиком XIV, то Кальдерон как раз-таки был Мольером своего века.

Кальдерона, когда мы вступаем к ней в ложу, бранила своего Кальдерона. Он был печален. Тщетно старалась она в продолжение четверти часа заставить его засмеяться, рассказывая ему театральные истории. Морщины на лице его не разглаживались. Сидя перед зеркалом, перед которым она причесывалась с помощью своей камеристки Инесы, Кальдерона могла видеть бесплодность своих усилий. Наконец, она рассердилась и даже вся покраснела. Бросив гребенки и щетки и быстро обернувшись к Кальдерону, она воскликнула:
– И зачем вы здесь, если все, что я говорю, оставляет вас холодным!.. Ступайте прочь!
Он встал и пошел к двери.
– Педро!
Так звали Кальдерона. Он остановился. Нежная рука, в одно время с нежным голосом удерживала его.
– Оставь нас на минуту, Инеса, – приказала Кальдерона.
Камеристка вышла.
– Однако что это с вами? – начала актриса. – Почему вы так печальны? Что я сделала вам сегодня вечером?…
– Увы! – вздохнул он, – ничего более, чем обыкновенно, ни доброго, ни злого.
Она закусила губы.
– А! – пробормотала она. – Упреки! Всегда упреки! Я же сказала, что люблю вас. Я доказала вам это.... На что же вы жалуетесь?…
– На то, что эти доказательства чувства, которое, как вы говорите, вы ко мне испытываете, – вовсе не доказательства.
Актриса топнула ногой с комической досадой.
– Santo Dios! Это уж слишком! – воскликнула она. И быстрым движением схватив обеими руками голову поэта, она два раза поцеловала его в глаза. – Ну а это, милостивый государь, не доказательство?… Вы не называете этого доказательством?… Чего же вам еще?
– Чего мне еще!..

Возбужденный действием молодой девушки, Кальдерон в свою очередь схватил ее; его горячие губы приблизились к ней, чтоб возвратить поцелуи их источнику. Но она оттолкнула его и, серьезная, строгая, молвила:
– Нет! Не так!
– Ах, вы сами видите, что не любите меня! – проговорил он. – Что все ваши уверения ничего не значат. Я… я никогда не буду для вас ничем, как только другом…
– Никогда?… Почем вы знаете?
Он наклонил голову с видом сомнения.
– Послушайте, Педро, – начала она, – хотите поговорить пять минут, как я никогда не говорила с вами, – со всею откровенностью?…
– Со всею откровенностью? Но я, со своей стороны, никогда не говорил вам ни одного слова без откровенности… Я обожаю вас и…
– Если я попрошу вас, вы женитесь на мне?..
При этом неожиданном вопросе Кальдерон не мог скрыть сильного смущения.
– Полно! – улыбаясь, продолжала актриса. – Вы мне не отвечаете, Педро?
– Извини, дорогая Мария… я…
– Тс! тс! Без ненужных фраз!.. Вы меня обожаете, но не настолько, чтобы жениться на мне… Успокойтесь! Если вы полагаете, что я не могу быть вашей женой, я тоже с своей стороны не желаю иметь вас мужем! Несмотря на подобие имен, сеньор Педро Кальдерон де ла Барка, – Кальдерон – поэт, призванный быть в будущем славой Испании, не может быть мужем Кальдероны, дочери Мигуэля Кальдерона, носильщика, и Елены, бродячей плясуньи… Он будет ее любовником и этого с него довольно.
– И этого с него довольно! – вскричал Кальдерон, физиономия которого вспыхнула и прояснилась.
– Да, довольно!.. – весело повторила молодая девушка. – Это подлежало бы обсуждению, но мы не станем этого делать!.. Мы оба согласны: вы любите меня, я люблю вас; я буду ваша, я этого хочу и я клянусь в этом!..
– Милая Мария! Но в таком случае, почему…
– Почему я не ваша сейчас? Я вам объясню это со всею откровенностью, мой друг. И именно потому, что я уважаю ваши причины, по которым вы не можете соединиться со мной узами, которые отяготят вас, я надеюсь, что вы не станете укорять меня – не за колебание, а за осторожность, с какою я не спешу сделать вас счастливым… Сделать счастливыми нас обоих… Вы ведь не обвините меня в лукавстве?
Упоенный радостью, Кальдерон упал к ногам Кальдероны.
– Ну а причина этой осторожности? – спросил он.
В ложе актрисы, на ее туалете, была роза; она взяла ее и подала любовнику.
– Не правда ли эта роза прекрасна? – сказала она.
– Да. Кто вам дал ее?
– Приятельница моя, Балтазара. Да, эта роза прекрасна, и я была в восхищении, когда она подарила мне ее. Но не полагаете ли вы, что мне было бы приятнее самой сорвать ее с ветки, чем получить из рук других? Сорвать ее, когда никто еще не вдыхал ее аромата?…
– Без сомнения.
– Итак, мой друг, я похожа на эту розу. Мне шестнадцать лет… Я недурна, но одно из моих достоинств, самое привлекательное, особенно в глазах тех, которые могут за мной ухаживать – то, что я еще роза на стебле. Если завтра узнают, что у меня есть любовник, я потеряю три четверти моей цены. Итак, не имея возможности быть женой человека, которого я люблю, и имея от него одно только его сердце, – потому что вы ничего не можете дать мне Педро, вы не богаты, – я решила, что смогу получить состояние от человека, которого не люблю. Но чтобы этот, второй, согласился дать мне то, чего я желаю, необходимо, чтобы он был уверен не только в том, что он мне нравится, но также и в том, что он у меня первый. Понимаете?…
Кальдерон горько улыбнулся.
– Понимаю очень хорошо, – ответил он, – и поздравляю вас, дорогая Мария. Для шестнадцатилетней девушки вы отлично умеете рассчитывать.
– Это вас возмущает?
Поэт встал, не отвечая, взял свою шляпу и снова направился к двери.
Кальдерона опять остановила его, сказав:
– Так вы меня больше не любите? Вы гнушаетесь мною из-за того, что я открыла вам, что настоящее для меня еще не все, что я также думаю о будущем? Вы не хотите, чтобы я стала вашей женой… Как любовницу вы не можете меня обеспечить, а я хочу денег, они мне нужны! Я ужасаюсь бедности!.. И вы находите дурным, когда я говорю вам: «Взамен моего сердца, которое будет твоим уже совсем скоро, быть может, завтра или сегодня вечером, оставь мне право и власть приобрести богатство!»
Кальдерон продолжал молчать.
– А! Берегись, Педро! – с угрозой произнесла молодая девушка. – Я люблю тебя, это правда, но презрение убивает любовь! Если ты выйдешь сейчас отсюда, не сказав: «я всегда твой», я никогда не буду твоею.
Бедный поэт не размышлял более. Обернувшись к Кальдероне с бледным лицом, по которому катились слезы, он пробормотал:
– Ах! ты хорошо знаешь, демон, что я всегда буду твой! Что бы ты ни делала, и чего бы ни желала!
– В добрый час! – воскликнула она, торжествуя; и бросившись к нему на шею, она дала ему третий, на этот раз настоящий поцелуй. – Вот… Вот тебе, чтобы придать смелости для ожидания.
 
* * *
 
Кальдерон ушел. Кальдерона, вздохнув глубже, чем то могут высказать слова, позвала свою камеристку.
Инеса вбежала радостная.
– Ах, сеньорита!
– Что?
– Король в театре! Он вошел в свою ложу. Он будет смотреть вашу игру.
Актриса покачала головой.
– И мою, и других, – сказала она. – Балтазара и Вака тоже играют в «Жизнь есть сон».
– О! Но Вана стара, а Балтазара некрасива… А вы молоды и хороши…
– О, льстивая!..
– Скажите, сеньорита, а что если король влюбится в вас!..
– Инеса, ты с ума сошла!.. одень же меня!

То была правда. Как он и обещал Морето утром, Филипп IV явился в этот вечер в театр del Principe удостовериться, действительно ли Кальдерона достойна того, чтобы заставить его забыть герцогиню Альбукерк.

Но всего страннее, что в тот же вечер, по той же причине и с той же целью, как и король, был также в театре del Principe и герцог Медина дела Торес. Как и король, Медина в первый раз видел Кальдерону; как и король, он нашел ее прелестной. И также, как и король, осведомившись по окончании спектакля о месте, где жила молодая актриса, герцог решил не мешкая отправиться к ней, чтобы формулировать свои любовные предложения.
 
Но в то время как Медина направился к жилищу Кальдероны по самой краткой дороге, Филипп, руководимый Оливарецом, избрал самую длинную. И когда около полуночи его величество постучал в дверь актрисы, герцог Медина находился у нее уже около получаса.
На что же Медина употребил эти полчаса? Сейчас мы объясним это, начав рассказ несколько раньше.
 
* * *
 
Когда Кальдерона была занята в театре, Кальдерон имел обыкновение ожидать ее у театрального входа, чтобы проводить домой. Но в этот вечер, вследствие откровенного разговора, одновременно и счастливый и несчастный, более даже несчастный, чем счастливый, поэт удалился. Он убежал как безумец, хотя со всех сторон кричали ему: «Король в театре…»

Однако уходя, Кальдерон попросил одну из подруг артистки, Барбару Коранель, исполнить на этот раз его роль, роль провожатого, и Кальдерона без спора приняла это. Во-первых, она была уверена, что Кальдерон будет на нее некоторое время злиться за ее откровенность. Потом, как артистка, она была слишком восхищена этим вечером, чтоб позволить кому-то господствовать над ней, как над любовницей, из-за своего дурного расположения духа.

Как и предсказывала Инеса, король во время всего спектакля, казалось, имел глаза и уши только для нее. Ну, а если это ее предсказание сбудется до конца? И что, если король?... Но почему бы нет?.. Однако, стоило и подумать: монастырь, в который она будет отправлена после того, как король перестанет ее любить — это заключение навсегда...
Э!... пусть он только ее полюбит!... Она чувствовала в себе силу удержать его в своих руках, так что монастырь представится еще не скоро.

Это была, как видите, девушка с характером. Но она была воспитана в таких прекрасных правилах ее приемной матерью, Марией де Кордова, которая уже около месяца жила в Севилье, удерживаемая там своими семейными делами. Кальдерона оставалась одна со своею горничной в самом скромном обиталище, в нижнем этаже одного из домов улицы св. Иеронима.

Прошло минут двенадцать, как она вернулась домой, куда ее привела старая Барбара Коранель. Она занималась в своей спальне ночным туалетом, тогда как в соседней комнате камеристка готовила ужин.
– Если вам угодно, сеньорита, – окликнула ее Инеса, – то все готово!
– Вот и я! – ответила Кальдерона.
И она уселась за стол напротив своей камеристки. О! она не была слишком привередливой! Chorizo [тонкая колбаска, типа охотничьей], кисть винограда и по две, по три фиги для каждой… хлеб и вода для обеих – это и все….
После подобного ужина, по крайней мере, не рискуешь увидеть дурной сон.
Кальдерона уничтожала свою порцию, Инесса – свою, когда постучались в дверь, выходившую на улицу.

– Погоди! – прошептала служанка и добавила громко: – Кто там?
– Герцог Медина дела Торес, – отвечал голос за дверью.
– Герцог Медина дела Торес! – тихо повторила Кальдерона со вздохом. Однако она встала и подошла к двери…
– Что вам угодно, сеньор?
– Говорить с Кальдероной… говорить с вами, потому что я узнал ваш голос.
– Но я вас не знаю… И никогда вас не видела…
– Отоприте: вы увидите меня и узнаете.
Мария глазами советовалась с Инесой, в то же время внутренне советуясь сама с собой. Герцог – это не король, но почти то же самое… Во всяком случае, можно взглянуть!
Инеса движением головы сказала ей: «Отоприте!» В одно время с нею, Кальдерона сказала самой себе: «отопри!»
Она открыла дверь.

И ее первым впечатлением при виде посетителя было вовсе не сожаление – напротив! Герцог был молод и красив, моложе всех вельмож двора Филиппа IV. Двадцати трех лет, он обладал стройной талией, благородными и нежными чертами лица.
Он поклонился актрисе и поцеловал у нее руку.
– И при том, – сказал он голосом, в котором слышался самый легкий оттенок высокомерия, – и при том, сеньорита, разве слишком поздно уделить мне несколько минут вашего внимания – теперь, когда вы меня знаете?
Он подчеркнул эти слова «слишком поздно». Кальдерона покраснела, чем доказывалось, что она отлично поняла смысл этих слов.
– Нет, – ответила она, – нет, сеньор, не слишком поздно.
– ;Dios sea loado! [Слава Богу!] Тогда поговорим сейчас же! – весело вскричал Медина. Он присел у стола.
– Прошу вас сюда, сеньор! – сказала актриса. Ей не нравилось беседовать с блистательным вельможей около стола, еще уставленного простыми кушаньями.
– Как вам угодно! – ответил он.

Между спальней Кальдероны и спальней ее приемной матери была маленькая комната, которая при случае могла сойти за залу; говорим «при случае», потому что она ничем не отличалась по своей обстановке от прочих комнат. В нее-то Кальдерона, предшествуемая Инесой со светильником, и ввела герцога.
И этот последний, от которого не ускользнула чрезмерная простота убранства, вывел из этого благоприятное для себя заключение, что сия крепость, нуждаясь почти в самом необходимом, недолго выдержит осаду.
Камеристка вышла.

– Мое милое дитя, – приступил Медина, – сомневаться в вашем уме будет несправедливо. Вы знаете, зачем я у вас сию минуту. Вы прекрасны, я – богат. Я хорошо понял ваш ответ: у вас нет любовника. У меня же нет любовницы. Хотите быть моею? Неправда ли, вы согласны? Подпишем контракт.
Проговорив эти слова, герцог обнял Кальдерону за талию, но она вырвалась, и еще вся пунцовая, но однако улыбающаяся, сказала:
– Вы чересчур поспешны, сеньор.
Он рассматривал ее с изумлением.
– А! это вам не нравится? – возразил он. – Вы предпочли бы, чтоб рядом с вами я оставался холодным и бесчувственным?…
– Но мне в первый раз говорят подобные вещи. Я девушка скромная!..
– Тем лучше, per Dios! Тогда условия нашего взаимного договора будут более для вас выгодны… Молода, прелестна, скромна… Посмотрим: за вашу молодость – дом на площади Алькада! Этого довольно?
– О сеньор.!
– За вашу красоту – тысячу дублонов в месяц. Этого достаточно?…
– Сеньор!
– А за скромность… О! я уже и не знаю что… скромность неоценима!.. Ну, за скромность две тысячи дублонов в месяц и целый дождь поцелуев каждый день… Достаточно будет? Хочешь больше? Приказывай! Но… подпишем, подпишем…
Он снова сжал ее в объятиях.
Он был красив, очень красив!..
И при этом деньги, казалось, ему так мало стоили… Грезы Кальдероны осуществлялись: у нее будут полные руки золотых!
Она подписала.

Тук! тук! – во второй раз постучались в наружную дверь актрисы. Стук дошел до слуха любовников, сидевших в зале.
– А это что? – спросил герцог, уже сожалея о том, что он прибавил за скромность. – Вы кого-нибудь ждете?
– Нет! клянусь вам!
Она сказала это так искренно, что он устыдился своего сомнения.
Тук! тук! тук! – стучал кто-то, по-видимому, нетерпеливо.
Прибежала Инеса.
– Сеньорита, слышите? Это двое мужчин. Я видела их из залы. Двое мужчин, закутанных в плащи.
Медина вытащил свою шпагу.
– Если б их было четверо, десятеро, да хоть целая сотня, – гордо сказал он, – там, где герцог Медина, другим места нет!
Он готов был уже броситься вперед.
– Умоляю вас, сеньор! – сказала Кальдерона, полагая, что это явился Кальдерон. – Повторяю вам, я никого не жду… Но вас я тоже не ждала, а вы между тем пришли… Быть может, это мой друг, быть может, театральная подруга, которой я понадобилась – позвольте же мне…
Тук! тук! тук!.. тук! тук!.. – Ясно, что за дверью теряли терпение.
– Хорошо, ступайте!.. – сказал Медина.
Но он стоял на пороге залы, между тем как актриса и служанка подошли к двери, выходившей на улицу.

– Кто там? – спросила Кальдерона.
– Король! – ответил Оливарец. – Отпирайте скорее!..
Король!.. Бледный, как мертвец, Медина на цыпочках подскочил к Кальдероне и задыхающимся голосом прошептал:
– Отоприте! но если вы не хотите моей гибели, ни слова его величеству, что я здесь.
И герцог вернулся обратно в залу, где был.
– Отоприте, Инеса, – сказала Кальдерона.

Король и Оливарец, когда наконец открылась дверь, скорее проскользнули, чем вошли в нее. И первые слова, с которыми они обратились к Кальдероне, показывали их дурное расположение духа.
– Право, моя милая! – сказал король. – Вы очень долго не отвечаете. Чем вы были так заняты?
– Полагаю, вы еще не ложились спать? – спросил министр.
Стоя с опущенными глазами рядом с Инесой, Кальдерона, казалось, смущена была так, что у нее отнялся дар слова.
– Скажите, милое дитя, – начал Филипп более нежно, – почему вы так долго не отпирали?…
– Боже мой! государь, потому что… я не предполагала, что это ваше величество удостаивает чести свою преданную служанку… поэтому я и не спешила… Я не имею обыкновения принимать в это время посетителей… да и потом… я была занята… Вместе с камеристкой в моей спальне мы читали письмо, которое я получила от моей доброй, любимой приемной матушки, сеньоры Марии де Кордова… Взгляните, государь!..
И актриса подала королю бумагу, которую она вынула из кармана.
Филипп взял ее, и бросив мимолетный взгляд, вернул назад Кальдероне.
– Хорошо, хорошо! – сказал он. – Во всяком случае, не вам извиняться, милое дитя… это я должен просить у вас прощения за то, что так внезапно явился к вам.
– О, государь, я так счастлива!..
– Право!.. Вы не принимаете от меня извинения?… Что ж, увидев вашу игру сегодня вечером, я пожелал тотчас же высказать вам лично весь интерес, какой вы мне внушили. И если бы я был расположен выразить вам этот интерес самым нежным образом, вы не оттолкнули бы меня?…
Король прижал руку Кальдероны к губам.

Наступило молчание, в продолжение которого министр и служанка отвернулись.
Тем временем поцелуй короля переменил место.
О! Филипп тоже был очень скор в любви!.. однако не скорее, чем герцог Медина!
– Так ты никого не любишь? – вполголоса спросил Филипп Кальдерону.
– Никого, – не колеблясь, отвечала она.
– Ни Морето… ни Кальдерона?…
Она взглянула на короля.
– К чему мне любить их?
– Простой вопрос! Не знаю, от кого я слышал, что будто бы оба поэта ухаживают за тобой.
Она наклонила голову, чтоб поразмыслить.
 
«Видимо, это Морето говорил обо мне королю – из ненависти к Кальдерону, которого я ему предпочла».
– Вас обманули, ваше величество! Я не люблю ни того, ни другого… Кальдерон, добрый и заботливый, мне только друг, а к Морето, завистливому и злому, я совершенно равнодушна.
– Быть может, это так и есть, – сказал Филипп. – Оливарец!
Граф-герцог приблизился.
– Завтра я поговорю с тобой о том, что может пожелать эта милая крошка… и желай многого, слышишь, Мария? Что бы ни творили голландцы, у меня в сундуках еще достаточно золотых монет для любимой женщины…
– Ваше величество, я буду обращаться с вами по достоинству, – ответила Кальдерона. – Как с королем.
– Да, да! – насмешливо сказал король, – я знаю, что ты способна испытывать меня как короля!

«Опять же это Морето сказал ему, – снова подумала Кальдерона. – Морето ему сказал, что я жадная и честолюбивая».
– А теперь, – продолжал Филипп, – мы оставим тебя отдыхать после ужина…. Или ты еще не ужинала, как мне кажется?
Он, улыбаясь, взглянул на стол.
– Я получаю только двадцать дублонов в месяц, государь! – сказала Кальдерона, которая прочитала эту улыбку.
– Поэтому ты мне и нравишься! – быстро возразил Филипп. – Если бы ты получала тысячу, то не была бы тем, что есть теперь: лакомым королевским кусочком. До свиданья, моя жемчужина!.. До скорого.

Через несколько секунд, уверенная, что царственный посетитель и его спутник уже далеко, Кальдерона направилась в залу к герцогу Медино.
Он все слышал из своего убежища.
– Ах! – вздохнул он, снова увидев молодую актрису. – Это досадно, однако!
– На что вы досадуете, сеньор? – спросила она самым наивным тоном.
– На то, что вы нравитесь королю… Ведь мне вы нравитесь не меньше … Но, похоже, на сей раз придется преклониться перед его могуществом!..
Она с изумлением смотрела на него.
– На сей раз?… – повторила она. – Так значит, вы не всегда преклонялись?…
– Милое дитя, в том положении, в каком мы находимся, я не могу иметь от вас секретов. Недавно я совершил проступок, полюбив одну женщину с королем… и он застал меня на месте преступления, в измене…
– А! что же сказал его величество?
– Ничего. Или очень мало.
– Видать, его величество уже не любит эту даму.
– Очень возможно. Но вот что дурно: чтобы доказать королю, что я чувствую его великодушие, я немедленно разошелся с его любовницей… и ищу теперь новую, за которую он не стал бы упрекать меня, что я ее у него похищаю… И надобно же было, чтобы та, которую я нашел, самая прелестная девушка в Испании, была та же самая, с которой его величество хочет забыть неверную. Я имею право роптать на судьбу, не так ли!

Кальдерона кивнула головой.
– Да, справедливо, – ответила она,– я понимаю вашу печаль. Ибо теперь, как вы сами сказали, вы должны преклониться перед его могуществом. Если король меня любит, – а если не любит, то полюбит, – он не простит вам, что вы тоже любили меня. Прощайте же, сеньор. Благоразумие – хороший советник… Мы никогда не видались и никогда не увидимся снова! О, не беспокойтесь! Когда я вас встречу, я не подам и виду, что знаю вас. Я вас не скомпрометирую.
Говоря таким образом, Кальдерона устремила на герцога шаловливый взгляд. Нужно было быть слепым и не иметь двадцати трех лет, как Медина, чтобы противиться этому вызову. Он наклонился к ней и голосом, дрожавшим от страсти, проговорил:
– А если несмотря на все… я скажу тебе, что все-таки люблю, что из этого выйдет?
Кальдерона пожала плечами.
– Очень обыкновенное, – отвечала она.– Король явился вторым, вторым и останется!
– Милая Мария!..
Но оттолкнув его, она сказала:
– Нет! будем благоразумны. Завтра я жду герцога Оливареца; завтра вечером, мой друг, вы получите обо мне известие.
– Ты клянешься мне?
– Клянусь! Если я прелестна – вы красивы! Если вы меня любите – я люблю вас. Сначала любовь… потом всемогущество… Это в порядке вещей. Прощайте!
 
Эту ночь, столь чреватую событиями, Кальдерон провел, прогуливаясь по берегу Мансанареса; только в начале утра он пришел домой, разбитый и физически и нравственно.
Он спал, когда Инеса, камеристка Кальдероны, разбудила его, чтобы передать ему письмо:
«Мне необходимо сегодня вечером поговорить с вами, мой друг, совершенно необходимо. Я не шучу. От девяти до десяти я вас жду у себя, и без глупостей! Вы жестоко в них раскаетесь! Мария».

Кальдерон был точен. В девять часов он явился к своей возлюбленной. Она приняла его в спальне.
В физиономии, в движениях молодой девушки было нечто, поразившее Кальдерона. Это была смесь радости и страдания, стыда и гордости; но надо всем царило какое-то приятное выражение.
– Педро, – торопливо сказала она ему, – король меня видел вчера в театре… после спектакля он явился сюда, ко мне… Он меня любит… я буду его любовницей.
Кальдерон, сидевший рядом с актрисой, вскочил с своего стула, словно тот превратился в колючки.
– Так вы меня для этого звали! – вскричал он.
– А разве вы предпочли бы, чтоб я не говорила вам до тех пор, пока все не произойдет?
– Прежде ли, после – все равно!
– А! вы так считаете!.. Я думала, что вы будете благодарны мне, когда я, готовясь отдаться другому, – и кому же! королю! – вспомнила, что обещала быть вашей, прежде, чем этого другого. Но вы презираете мои слова!.. Вы презираете то счастье, которое я для вас сохранила … Что ж, хорошо! Не будем говорить об этом!..

Он слушал молодую девушку, одурев, остолбенев…
– Любовница короля!.. Вы будете любовницей короля! – повторял он.
Она бросилась к нему, и опаляя его своим дыханием, сжигая взглядом, сказала:
– Да. Я буду любовницей короля! Да, я хочу быть богатой, могущественной, обласканной… Но ты все еще не понимаешь? не слышишь?… Хотя я счастлива выше моих надежд, мое счастье, однако, не сделало меня ни неблагодарной, ни лживой. Я клялась быть твоею в тот день, когда мне нечего будет желать… Так вот, мне желать больше нечего… и я говорю, что люблю тебя! люблю всем сердцем за твой гений!.. И мы здесь одни, совсем одни… А ты остаешься немым и неподвижным… Это ты не любишь меня!

Кальдерону казалось, что он грезит наяву. Никогда воображение поэта не рисовало подобного положения. Какое-то облако затмило его глаза, его мозг…
– Ах! Если бы я мог умереть в эту ночь! – прошептал он.
Но он не умер.
Уверяют даже, что эта ночь, украденная совестливой Кальдероной у будущего любовника, имела продолжение. Кальдерон часто, тайком, виделся с актрисой, сделавшейся любовницей Филиппа IV. После всего того, что она для него сделала, было бы слишком мелочно со стороны поэта перестать любить только потому, что любили не его одного.

Ну, а герцог Медина?
О! Тут Кальдерона тоже сдержала слово. Он был первым после Кальдерона, потому что ему было обещано, что он будет первым, до короля.
 
* * *
 
Повинуясь королевским приказаниям, Оливарец в одни сутки купил и великолепно убрал небольшой домик в окрестностях местечка Las Delicias. Устроившись у себя, однажды, в четверг, Кальдерона просила, чтобы король ужинал у нее в следующую субботу.

В глубине сада, в переулок, упиравшийся в берег Мансанареса, выходила маленькая дверь, наполовину закрытая бенгальскими розами и жасминами Азорских островов. Настоящая дверь влюбленных. В эту самую дверь в пятницу, в полночь, входил Медина. И через нее же на другое утро, на рассвете, убегал от милой.

Филипп IV полагал, что чувствует к Кальдероне лишь мимолетную прихоть, а она была его любовницей целых три года и к тому же – обожаемой любовницей. В эти три года не проходило двух дней сряду, чтоб он не провел с нею нескольких часов в маленьком домике на Las Delicias. Королева не могла не знать о связи своего супруга с актрисой, ибо Кальдерона оставалась на сцене. Возможно, это еще одна причина, почему она так долго сохраняла свою власть над Филиппом IV – она играла свои роли в театре, и играла великолепно.
 
* * *
 
Кальдерона имела честь подарить Филиппу IV сына, Дон Хуана Австрийского, родившегося в 1629 году и не имевшего ничего общего со своим знаменитым тезкой, сыном Карла V (кроме того, что оба они были побочными). Тем не менее, он проложил себе дорогу. Очень любимый королем, который несколько раз поручал ему командование армией, в следующее царствование он наконец достиг звания первого министра.
В 1665 году, на Дона Хуана Австрийского сочинили песню, в которой, между прочим, Кальдерона была названа всехсветной женщиной, т. е. женщиной принадлежавшей всем и каждому.

Это может служить доказательством, что в то время, когда она была любовницей короля, она не довольствовалась только Кальдероном и герцогом Медина, ибо два любовника – не весь же свет. Но несмотря на все исследования наши, мы не можем этого утверждать в точности.
Известно только то, что Филипп бросил ее столь же неожиданно быстро, как и взял, – через семь или восемь месяцев после того, как она родила. Ей еще не было и двадцати лет. Не иметь двадцати лет, быть прелестной, полной жизни и страсти и быть осужденной навсегда оставить свет!.. Кальдерона плакала. Она рассчитывала на более продолжительное существование! Но закон, роковой закон был неумолим!

Тому, кто получил ее первый поцелуй, – Кальдерону, – экс-фаворитка хотела сказать свое первое и последнее «прости»! Он тоже плакал.
– Да, – сказала она, выражая мысль, в которой сама не была уверена сердцем, – быть может, для меня лучше было бы остаться актрисой… и только актрисой, со всеми лишениями, но и со всеми радостями моего ремесла.

Она удалилась в монастырь монахинь San Placido, – в монастырь не очень суровых правил, столь мало суровых, что через несколько лет инквизиция должна была установить там порядок, по своему способу. Монахинь San Placido обвинили в том, что они принимали в ночное время в монастырь монахов соседнего монастыря San Philippo и предавались в их обществе оргиям. Когда дело разъяснилось, то для примера шестерых сестер бросили в темницу, называвшуюся «In расе» [покойся с миром]; настоятель же San Philippo и трое монахов были сожжены на костре.
Кальдерона, хотя компрометированная более других, была спасена королевским заступничеством и отделалась только испугом.

Но страх этот был так силен, что, страдая с того самого дня, когда она явилась перед жестоким трибуналом, она угасала, и умерла 22 ноября 1632 года.
Рассказывают, что последним словом, которое она произнесла, готовясь испустить последний вздох, было имя: «Педро!..»
Тело забывает, но душа помнит.

    * * *
 
_