36. Песни Необрезанных3

36.Песни необрезанных3
Но Пеша не стал жениться, заводить ребёнка и зарабатывать деньги.
        Он стал вести в фойе кинотеатра «Зимний» дискотеку «Брызги», куда стал приходить живущий в этом районе, хулиганствующий Олег Трепацкий – Ферапонтов (в будущем депутат – бизнесмен), пацан с передними зубами из меди советских копеек 61 года.
Когда этот призывник возмужал – у него появилось несколько кличек; кто-то его звал «диктор» от слова «трёп», кто-то «врач» (услышав в фамилии слова «трепанатор» и «трупак» с «трепаком»), а кто-то «хлебосолом», потому что Трепацкий – Ферапонтов любил есть трепангов.
По второй части фамилии не находилось умника придумать кличку, но как увидим – всё было впереди.
Меднозубый  юноша приходил на танцы с компанией дружков, которых  воспитала такая песня:
       
        Мне сегодня ровно тридцать два.
Гей-гей.
        У меня лысеет голова.
        Гей-гей.
Зубы начинают выпадать,
На меня с презреньем смотрит мать.


Припев:

*б я баб!
Я холостой и неженатый раб.
Люблю я спорт, вино друзей и баб,
Не выпускаю их из лап.
       
        Пареньки вставали в сторонке и смотрели на красивых девчонок, и кто с ними танцует – партнёра надо было в туалете или потом на улице избить.
        Налетали кучей.
Пеша с балкона (оттуда «Латры» съехали) объявлял в микрофон песни, а иногда пел гуняво под Макаревича, подыгрывая себе на синтезаторе – пианино Чинипегин увёз.
За буфетом, в лабиринте коридоров, коммунисткой Плёковой (пересевшей из кресла заведующей красным уголком завода «Шинник» в кресло директора «Зимнего») ему была выделена каморка.
Две длинноногие девицы, будоражашие своими резкими движениями присутствующих на танцполе, сюда проскальзывали – сосать табачные пиписки.
После коды, которая была сделана Дудиновым, «Латры» распались – аппаратуру поделили.

Пеша в других областях начал доказывать, что он не пальцем сделан, например: на спор (бутылка водки была на кону) съел живую крысу.
Татуировал себе руки расползающимися линиями.
Но так же он остался косолап, т.е. носки ног при ходьбе он ввёртывал внутрь прямой, по которой двигался, и руки у него были заточены под курение – поднесение к зубам белых палочек, которые он употреблял во множестве, зажигая их одну от другой.
И уж добавим также, что он остался коротконог – т.е. ноги были значительно меньше туловища, что говорило о дикой сексуальной силе.
Когда пошла мода на православие, Павел Арсонтьев поглядел на друзей бандитов и – повесил на шею золотую цепь с крестом.
Вот общение с экс-клавишником группы «Латр»; Пеша придвигается к вам своим лицом, в упор дышит на вас табачным дымом – сквозь расстёгнутую рубашку видно покачивающееся распятие.
        Арсонтьев  спорит, доказывая, что именно его точка зрения верна, а ваша всё равно нет – хоть и да.
Таков он – заводной а****ол, с бестолково-живыми глазами, с до плеч космами, в которых уже проделись  первые, серебряные нити старости.
Музыка, которую он исповедует,  и за которую готов глотку перегрызть – смесь звуков передёргивания затвора автомата и журчанья между ног девьей мочевой струи – простая понятная всем музыка, – так Пешавар  говорил, – а ты что хочешь? Современная молодёжная эстрада. Кислотный стиль.

И вот ещё один блок пространства, замешанный на времени, отходит.
Случается перестройка – всё начинает вылезать из своих щелей.
При Отлётном райкоме ВЛКСМ организуется КНД – Корпорация Новой Деловитости.
Руководитель Тимофей Мохаров, второй секретарь – быстроговорящий, уютные глаза, замечающие красивые формы комсомолок.
За столом в кабинете стоит двадцатичетырёхкилограммовая гиря.
КНДюкам отводят пустующие помещения.
Павлу Арсонтьеву тоже дают чердак.
Кажется тогда же и образуется группа «Фара» – мол, всё! – мы вас осветим, а потом лучом сожжём.
Название происходит от второй части фамилии меднортового – в скором времени ставшим депутатом и помогающим.
Павел Арсонтьев знакомится с Яном  Жулваковым.

        Этого Яна я впервые увидел во дворе дома моей одноклассницы Тишиной.
Мы с начинающим диссидентом Константином Яйцевым – только что приехавшим от Сахарова и Боннэр, пришли к девушкам – художницам, живущим на квартире у пенсионера – поэта Фёдора Фёдоровича Багнова – активиста литобъединения «Эрзяцкие переливы».
А Жулваков и некий Мазгонов (иногда поющий в ресторане песню «В платьице простом») тоже пришли к этим девицам.
Вернее, Мазгонов претендовал на отношения с ними – Жулваков был с подругой – шикарной капризной блондинкой, которой он иногда шептал на ухо:  а нам насрать, правда?
В беседке мы сидели, стали спорить о творчестве:
– А ты кто такой?
– А  ты?
– А такого-то знаешь?

Надо сказать, что в то время возрос поэт – не поэт, музыкант – не музыкант, а так шишка на ровном месте некто Диковщиков из Калабурга.
С помощью множительной техники, которая стояла без дела в сараях Калабурга, удалось сделать миллион копий бреда Диковщикова, и вбросить его в информационную пустыню нашей необъятной страны – и «пипл начал хавать», отчасти из-за протеста, отчасти из-за желания подыграть абсурду, в котором пребывала культура.
Что спорить?
– На сыграй! – сказал я, протянув Жулвакову гитару, которую всегда носил за плечами, как меч самурая.
– Не, – сдрейфил Жулваков, – я играю на электрической с группой, мне к тому же нужна тибетская шаманская труба, дым на сцене, на лоб повязка с колокольчиками, сзади надо проецировать облака.
– Ну тогда я сыграю, – сказал я и спел песню вот с такими словами:
      
Обезьяны будут повторять
Ритуалы за учителями,
Пальцы к козырьку, шутя, бросать,
Меряться блатными языками.

Обезьянам вделали экран,
Чтобы день и ночь туда смотрели.
В это время землю обезьян
Отприватизируют артели.


Обезьянам хочется блудить,
С ветки перескакивать на ветку,
Перед павианом воду лить,
Под гитару развлекать беседку.
       
Обезьяны нынче ты и я,
Где радары там и ритуалы.
Нет житья у нас среди жулья
Под Кремлем, в окрестностях Рязани.

Я ждал по завершении песни объятий и похлопывания по плечу, мол, спасибо, отец родной, просветил нас, но нет – мои слушатели насупились только.
Девица пропищала, а нам – по фигу.
Яйцев тоже пускал дым из ноздрей – окаменел, пыхтя, обладающий, как он думал, высшей истиной – ведь он-то как раз приехал от учителей.
Мазгонов и Жулваков смотрели на меня, не спуская глаз.
Девица дремала на плече.
Я их поимел.
Жулваков показался мне тогда увеличенной копией Мальчиша – Плохиша из прозы Аркадия Гайдара – сынок директрисы мясокомбината, избалованный. 

Павел Арсонтьев и Яков Жулваков друг другу подошли, как столб и провода – получилась эта самая группа.

Вели они себя высокомерно: ведь им предлагали работать в ЭТАПе – Экспериментальном Театре Анюты Психовой, – где был весь цвет российской эстрады – певицы с вшитым поролоном в грудь, татуированные гомосексуалисты, ресторанные поэты, плюс на концертах всегда бывали бандиты с золотыми крестами на цепи; все они были заядлыми курильщиками, не дураки выпить, поесть, и перепихнуться прямо за кулисами до и после выхода на сцену.
Но «Фара» сказала твёрдое «нет».
«Наш путь рок-андеграунд».
Что это такое они мало понимали – им просто нравилось произнесение этих слов, как нам произношение Виктора Татарского по «Маяку».
Отказались. Бугры на всхолмлениях.
«Да там же розовая голубятня», – обронил как-то Пеша, разбивая скорлупу яйца над шкворчащей колбасой в сковородке.
Рядом бутылка пива, чеснок, соль, буханка чёрного хлеба – дальше бок усилителя, и с краю – я, зашедший в гости и внимающий разговору.
Потом фары начали репетировать. Тук-бум заработала драм-машина.
Я подумал: ну что ж, рок колбасников – булочников тоже должен быть – простые гармонические ходы на простые слова.
Но чем это творчество отличается от песен Экспериментального Театра Анюты Психовой – я бы сказать не мог.

КНДюкам нравилось, чем занимается молодёжь в лице Пеши, Трепанга, Жулвы…
Они отчитывались наверх, верх отчитывался перед Кремлём, тот перед Белым домом (последний перед Лунным – что насылал сон на землю, спорное утверждение, поэтому в скобки беру).

Тонкого – нежного юношу Чинипегина, повидавшего земли и народы (семья военных – переезды) булочно – колбасный рок шокировал – сама атмосфера, которую создавали Павел и Яков – все эти «пофиг», упоминание «отправлений» организма…
Чинипегин чувствовал, что это скоро вылетит в трубу – превратится в дым и развеется – так оно и вышло: в 2010 году в Эрзории появился дым – кто-то говорил, что горят торфянники, кто-то – воздух над землёй, выделяющей газ, но мы-то знаем, что для огня хороша всякая чушь, просто ерунда, мутатень, которую плодили такие, как Пеха, Трепанатор, начальник Управления культуры Зиперков – ненужные люди, в натиске трущиеся друг о друга, чего-то делающие в своём каждодневном сне, думающие, что так и надо – потому что верили, что всё равно всё  их (их, но не наше!) пойдёт прахом, который ляжет в землю, и она станет ширьше – так удобрим её собой! – фу, пахнет.