Об ответственности

Кроме выполнения патрулирования, тушения пожаров, учётов животных, научных исследований и пр. и пр., заповедники занимаются ещё и тем, что в официальных отчётных документах называется «содействие в подготовке кадров». Под этим всеобъемлющим определением в данном случае подразумевается прохождение полевой практики студентов и, изредка, - аспирантов.

В большинстве своём, практика приходится на тёплые месяцы – июнь-август. Сейчас студенты в заповеднике стали большой редкостью, а в прошлом веке ежегодно приезжало несколько групп из ближних и дальних ВУЗов, которые размещались на территории и работали более-менее автономно, временами посещаясь лесниками или научниками. Потеряться насовсем у нас невозможно: на севере – железная дорога, на востоке и западе – непроходимые (в трезвом уме и светлой памяти) летом закочкаренные и заболоченные долины рек, на юге – река Амур.

Болота - не топкие, речки – мелкие, горы – пологие. Зверушки, если не обижать – безобидные (да, у нас есть и медведи, и волки/рыси,и даже тигры, но мы тут про то, как оно есть, а не как должно быть согласно устному и письменному народному творчеству). Да и если обижать, то тоже человеческими жертвами не питаются. Гнуса много, но помогает бытовая химия. Клещи, конечно, имеют место быть, но на то и прививка от энцефалита, чтобы если вдруг спустя время после укуса сильно поплохело – то с радостью осознать, что это всего лишь риккетсиоз.

Ну и летом от голода не умирают (не потому, что можно охотиться с луком на оленей и щипать травку, а потому, что внутренние резервы и тепло). Имеется, конечно, ГЛПС (геморрагическая лихорадка с почечным синдромом), но мы об этом честно предупреждаем и рассказываем, как не надо с соответствующей росписью в журнальчике. В общем, как отвечал Фёдорыч на все наши изъявления беспокойства в отношении летних студентов, «Куда они денутся и что с ними случится?».

Но есть одна категория студентов, которые приезжают на практику зимой. Будущие охотоведы едут в заснеженные болота и леса тропить зверей, осваивать методы учёта, пробовать проводить охотустройство. А вот зимой у нас потенциальным «потеряшкам» не очень хорошо. Холодно, ветрено, малоснежно. На осоково-вейниковых болотах нормальных (позволяющих пересидеть ночь или хотя бы пол ночи) дров нет. В низкогорной части 80% лесов – дубняки, в которых насобирать дров тоже бооольшая проблема.

Соответственно, зимой если потерявшийся оказался с наступлением темноты на болотах или в дубняках, самое лучшее решение для него – идти. Не останавливаясь, если нет возможности развести костер. Пока не придёт на зимовьё или не выйдет к дороге. Ибо даже если ночью всё-таки найдётся довольно богатое нормальными дровами место (мелколиственный или смешанный лес), то организовать в темноте ночёвку (а зимняя ночь длииинная) смогут не только лишь все. А правильнее  - вовсе не доводить дело до темноты и начать устраивать ночёвку пока ещё есть несколько часов светлого времени.

В общем, зимой за студентами нужно бдить, ибо если они куда-нибудь денутся, то с ними скорее всего что-нибудь плохое случится. Ниже я расскажу о двух случаях, показывающих, насколько ответственно подходил Фёдорыч к шефству над зимними студентами.

В одну из зим конца 1990-х годов к нам на практику приехали четыре студента-охотоведа, четверокурсники. Фёдорыча и меня отправили сопроводить их на зимовьё «НУП», стоящее на границе горной и равнинной частей заповедника. С опорой на избушку они должны были развернуть многодневные полевые работы по учёту и троплению охотвидов животных.
В начале седьмого утра мы сели в поезд местного сообщения и через час с небольшим вышли из него на станции Урил в северо-западном углу основной территории заповедника.

Отсюда, по низкогорьям через дубняки шла старая лесная дорога, через 25 км упирающаяся прямо в НУП. По дороге недавно проезжал УАЗик заповедника, поэтому она была хорошо видна и продавлена, не надо было месить снег – колея хорошо держала человека без лыж. Мы поставили студентов с картой на дорогу, сказав им, что до зимовья часов 7-8 ходу, а сами пошли кружным путём по западной границе заповедника, посмотреть не хулиганит ли кто.

Пока мы вдвоём с Фёдорычем шли по кривунам реки, пересекали широкие закочкаренные долины, били лыжами тропу по мелколесью, наступила ночь. Мы предвкушали, как придём в натопленное зимовьё, в котором наварено-напарено и сытно поужинав, будем млеть на нарах. Каково же было наше удивление, когда избушка встретила нас безлюдьем, холодом и тьмой. Следов студентов рядом с ней не было.

Мы провели на лыжах на морозе больше 12 часов и изрядно проголодались, замёрзли и подустали, поэтому я сразу занялся организацией быта, полагая, что сначала нужно хотя бы поесть и согреться, а уже потом начинать поиски. Фёдорыч, однако, решил, что поиск необходимо начать незамедлительно. Сбросив рюкзак и оставив меня топить и варить, он сам тут же пошёл навстречу студентам.

Я таскал из реки лёд, варил рис и чай, кочегарил печку. Прошло примерно два часа после нашего прихода, как дверь распахнулась и ввалились студенты без рюкзаков и Фёдорыч. Студенты выказывали все признаки переохлаждения и сильной усталости – вяло двигались и были апатичны ко всему, даже к еде. В течение следующих часов мы их по одному-двум сажали за стол, поили сладким чаем, если удавалось — кормили, после чего они валились на кровати и проваливались в сон.

Через пару часов процедура повторялась. Утром, пока они после завтрака ходили за оставленными недалеко рюкзаками, Фёдорыч рассказал, где их нашёл.
Пройдя по колее УАЗика от зимовья всего лишь около двух километров, он сначала почуял дым, а потом увидел огонёк догорающего в дубняке рядом с дорогой костерка. Подойдя, увидел лежавших у костерка в спальниках (положенных прямо на снег) наших «потеряшек».

По следам было видно, что они искали дрова, но смогли найти лишь несколько небольших веток на маленький костерок. Который уже догорал. Охлаждение уже проявилось и Фёдорычу стоило большого труда вытряхнуть всех из спальников, собрать в кучку и безостановочно погнать впереди себя к избушке.

Студенты совершили непростительные зимой ошибки. Первая — шли, пока не иссякли силы. Вторая — начали разбивать лагерь для ночёвки уже в полной темноте.

К счастью, обошлось даже без обморожений. Но когда я думаю, чем могла закончиться, в случае промедления Фёдорыча с поисками, попытка 4-х уставших и голодных молодых людей переночевать в спальниках на снегу без костра при 30-градусном холоде...

Следующий случай произошёл спустя несколько лет. Фёдорыч, Юрич, я и один студент 4-го курса охотфака пошли в юго-восточный угол горного лесничества на учёты млекопитающих методом многодневного оклада. Суть метода в том, что по периметру ежедневно обходится большая (10 кв.км.) площадка, разбиваемая лыжнями на более мелкие (1 кв.км.) квадраты и в ней по свежим следам учитывается количество и перемещения животных.

Проделав такую процедуру 3-4 раза получаем среднее количество животных на 10 кв.км. Ну и ещё много дополнительной информации.
Самое сложное – это забить площадку. То есть пройти её по кругу и внутри, затерев все старые следы. Даже при идеальном планировании и исполнении, это более 25 километров ходов. В реальности же, с учетом рельефа, холостых проходов и пр. получаем более 40.

Площадка делалась в дубовом лесу на пологих низких сопках и с опорой на зимовьё. С него мы все вчетвером и начали. Студент работал со мной на лыжах. Начав с утра, мы оконтурили площадку по кругу (сформировали внешнее кольцо), пообедали и начали резать площадку на квадраты внутри. Когда наступили сумерки, мы встретились на одном из внутренних перекрёстков с Юричем и Фёдорычем. Оставалось пробить три километровых отрезка. Мы, взрослые дядьки, взяли каждый по трансекте, а студента отправили по готовой лыжне, ведущей на зимовьё, топить печку и варить чай.

Последним после пробивки лыжни в зимовьё прибрел я и застал там только что пришедших Фёдорыча и Юрича. Студента не было. При свете Луны мы обрезали лыжню выше и ниже зимовья и увидели характерный след голиц (лыжи без камуса) студента, который прошёл в 10 метрах от избушки и зашёл на новый круг по внешнему кольцу…

Хотя стоял уже февраль и днём было довольно тепло на солнышке (градусов -10…-15), ночью морозы держались ещё ниже -25.
Исходя из того, что двигаясь по кругу, наш «потеряшка» никуда не денется, я предложил положить на лыжню около сворота к зимовью большую палку (наткнётся на неё и посмотрев по сторонам увидит зимовьё) и пойти спокойно есть-спать-отдыхать.

Фёдорыч, однако, пробурчав что-то про непутёвых студентов, которые в трёх соснах блудят, отправил меня за ним вдогонку. Чуть более, чем через час я догнал подуставшего студента и повернул наши лыжи к избушке. Он основательно устал, чем и объяснялось то, что он прошел в 10 метрах от дома, не заметив его. При сильной усталости зрение становится «тоннельным», человек видит только то, что у него впереди или под ногами.

В данном случае он был сосредоточен на лыжне и толкании лыж. Правая, левая, правая, левая,… Он уже понял, что идёт куда-то не туда, но здраво решил, что лыжня куда-нибудь выведет.

По прибытии на зимовье от еды он отказался и только пил чай, что является характерным признаком крайне сильной усталости. Учитывая это обстоятельство, ему могло не хватить сил ещё на несколько часов хода, что привело бы к вынужденной холодной ночёвке с предсказуемыми последствиями...

Несмотря на приведённые примеры, отношение «Куда он денется и что с ним станется?» у Фёдорыча иногда проявлялось и зимой. И означало оно, что он полностью уверен в силах и способностях того, в чей адрес звучала эта пренебрежительная фраза. Которую было ох как нелегко заработать.