Два этюда

I. Ещё один стакан

Я сидел в баре на углу, где пиво пахнет тряпкой, а тряпка — пивом. Было поздно. Или рано. Я уже не различал. За стойкой женщина лет сорока говорила мужу: «Ты опять». Не «опять», а «ОПЯТЬ». Так, что стаканы звенели.

Я подумал: вот оно. Не морщины. Не вес. Вот это. Когда в голосе появляется гвоздь.

Я знал одну. Она была мягкая. Смеялась над моими шутками, которые не были смешными. Потом перестала. Я не заметил. Я пил. Она ещё что-то говорила, а я кивал. Потом она стала говорить громче. Потом перестала говорить вообще. Только смотрела, как я наливаю.

Я не знаю, когда это случилось. Может, когда я в третий раз не пришёл. Может, когда она сама тащила сумки. Может, когда я сказал: «Хоть плохонькая, но своя». Я думал, это любовь. Это была трусость.

Женщина превращается в бабу не в один день. Сначала она устаёт. Потом устаёт быть удобной. Потом перестаёт верить, что её усилия заметят. И тогда надевает броню. Ворчит. Контролирует. Всё сама. И ты уже не мужчина рядом, а ещё один ребёнок, которого надо кормить и за которым надо убирать.

Я допил. Барменша смотрела на меня как на пустое место. Я был пустым местом. Я вышел. Дождь. Хорошо. Никто не видел, как я плачу. Да и не плакал я. Просто дождь.

II. Осенний свет

Осень выдалась долгой. Мы жили тогда на даче, у реки, где вода к октябрю становилась чёрной и гладкой, как старое зеркало. Она любила сидеть на террасе и смотреть, как падают листья. Я думал: она просто отдыхает. Я не понимал, что она прощается.

Женщина превращается в бабу не в один день. Это не возраст. Это когда её перестают ждать. Когда её слова падают в пустоту и не дают кругов. Сначала она ещё смеётся. Потом улыбается. Потом поджимает губы. И вот уже в доме живёт человек, который всё знает лучше, всё делает сама и никого не пускает внутрь.

Я помню её руки. Они были тёплые. Она касалась моих волос, когда я читал. Потом перестала. Я не спросил почему. Я был занят. Собой. Работой. Тишиной, которую сам же и создал. Я говорил: «Потом». Потом — это слово, которым мужчины убивают женщин.

Она стала сильной. Я называл это характером. Это была рана, которая затвердела. Она уже не ждала. Она просто жила рядом. И в её глазах было то, чего я боялся больше всего: спокойствие. Такое спокойствие, когда человеку уже всё равно.

Теперь я часто хожу к реке один. Вода такая же чёрная. Листья падают. И мне хочется сказать ей что-то важное, но я не знаю что. Может, просто: «Я вижу тебя». Но она уже не слышит. Или слышит, но не верит. А река всё несёт и несёт свои тёмные воды, и в них ничего не отражается.