Дева над бездной

Сначала ты слышишь море.

Не видишь его — ночь слишком черна, — но слышишь, как оно дышит под скалами. Тяжело, с хрипом, будто внизу, во мраке, лежит огромное раненое животное. Волны разбиваются о камень, и солёная пыль долетает до твоего лица.

Потом ты слышишь бубен.

Один удар.

Пауза.

Второй.

После третьего из темноты проступают огни. Они движутся по склону — десятки факелов, зажатых в руках людей, одетых в звериные шкуры. Пламя озаряет мокрые камни, бронзовые наконечники копий и лица, размалёванные белой глиной.

Ты пытаешься пошевелиться и понимаешь, что руки связаны за спиной.

Рядом на коленях стоят другие пленники. Такие же мокрые, избитые, ещё не поверившие, что корабль погиб, а они остались живы лишь потому, что смерть решила принять их не в море.

Над обрывом возвышается святилище.

Без стен. Без крыши. Только чёрные столбы, обвязанные конскими волосами, каменный жертвенник и статуя женщины. Лицо её скрывает серебряная маска. В левой руке она держит лук, в правой — короткий серповидный нож.

У ног богини темнеют старые пятна.

И тогда ты понимаешь, зачем вас спасли.

---

Филон из Милета всегда смеялся над рассказами о таврах.

В греческих гаванях о них говорили так много, что правда давно смешалась с вымыслом. Будто они живут в пещерах, разговаривают с мёртвыми и никогда не берут себе добычу, потому что всё захваченное принадлежит их Деве. Будто над каждым домом у них выставлен человеческий череп. Будто их жрицы умеют призывать бурю одним движением руки.

Филон не верил ни в одно из этих слов.

Он торговал вином, оливковым маслом и расписной керамикой. Он знал цену страху: чаще всего страх оказывался товаром, который особенно выгодно продавали люди, никогда не покидавшие безопасной гавани.

На шестой день плавания ветер переменился.

Море, которое греки называли Понтом Аксинским — Негостеприимным, — почернело. Корабль бросало между волнами, словно щепку. Мачта переломилась, рулевое весло вырвало из рук кормчего. Последнее, что Филон запомнил, — белый гребень волны, накрывший палубу, и крик капитана:

— Артемида, спаси нас!

Но спасла их не Артемида.

На рассвете тавры нашли на берегу семерых живых.

Теперь их осталось шестеро.

Капитана увели первым.

Из-за каменных столбов вышла высокая женщина. Длинные волосы её были переплетены бронзовыми кольцами, а на плечах лежала шкура белой лани. Лицо жрицы оставалось неподвижным, только тёмные глаза внимательно изучали пленников.

Она говорила по-гречески.

— Кто из вас призвал Артемиду?

Капитан поднял голову.

— Я.

— Здесь у неё другое имя.

— Все боги имеют много имён.

Жрица склонилась к нему.

— Не все существа, которым люди дают имена, являются богами.

Она подняла руку.

Бубен умолк.

Капитана подвели к жертвеннику. Он не просил пощады. Только оглянулся на море, будто всё ещё надеялся увидеть там корабль.

Жрица коснулась его лба веткой можжевельника.

— Дева принимает чужеземца, пришедшего из-за воды.

Над чашей вспыхнуло синее пламя.

И тут из-под серебряной маски статуи донёсся женский шёпот:

— Ещё.

Филон услышал его отчётливо.

Капитан тоже услышал. Перед смертью его лицо изменилось: храбрость исчезла, уступив место такому ужасу, какого не могла вызвать рука человека.

Филон закрыл глаза.

Но звук падающего на камень тела всё равно остался с ним.

---

Пленников заперли в пещере над морем.

Через узкую расщелину проникал ветер. Он приносил запах водорослей, дыма и горьких трав. Где-то в глубине капала вода.

— Они принесут нас в жертву по одному, — прошептал юный гребец Меланф.

— Замолчи, — сказал кто-то.

— Я видел, как статуя повернула голову.

— Замолчи!

Филон сидел у стены. Сердце его всё ещё колотилось, но страх постепенно уступал место другому чувству — ярости.

Он вспомнил слова жрицы: не все существа, которым люди дают имена, являются богами.

Ночью она пришла одна.

Тавры называли её Арготой. Она принесла воду, хлеб из проса и маленькую глиняную лампу.

— Зачем кормить тех, к

ого собираются убить? — спросил Филон.

— Голодный человек умирает слишком рано.

— А вашей Деве нужна долгая смерть?

Аргота поставила лампу на камень.

— Моему народу нужна уверенность, что Дева защищает его. Старейшинам нужно, чтобы народ боялся. Воинам нужно оправдание для убийства. Каждый получает от неё то, чего желает.

— А что получает она?

Жрица долго молчала.

— Кровь.

Филон почувствовал, как остальные пленники придвинулись ближе.

— Кто она?

— Мы не знаем.

— Но вы ей служите.

— Когда мои предки пришли к этим горам, она уже была здесь. В скале, в лесах, под водой. У неё не было лица и имени. Она являлась в образе белой женщины, которая шла по морю и не оставляла следов. Потом люди вырезали ей лицо. Потом дали ей лук. Потом пришли вы, греки, и назвали её Артемидой.

— Значит, она не Артемида?

Аргота усмехнулась.

— Ваши боги похожи на завоевателей. Где бы вы ни высадились, вы находите знакомые лица.

Она села напротив Филона.

— Вы рассказываете, будто дочь царя Агамемнона была перенесена сюда с жертвенного алтаря. Будто звали её Ифигенией и будто она приносила Деве чужеземцев. Красивая история. Благодаря ей вы можете думать, что поняли нас.

— А это неправда?

— Ифигения могла существовать. Могла быть пленницей. Могла стать жрицей. Но Дева жила здесь задолго до неё. Она была старой, когда ваши корабли ещё боялись выйти из Эгейского моря.

Снаружи раздался протяжный вой.

Это был не волк.

Филон посмотрел на расщелину. За ней клубился туман, хотя ночь была ясной.

— Почему ты рассказываешь мне это?

Аргота достала из-за пояса бронзовый нож.

Пленники отшатнулись.

Но она перерезала верёвки на руках Филона.

— Потому что завтра Дева потребует ребёнка.

— Какого ребёнка?

— Моего сына.

В её голосе впервые появилась боль.

— Он родился во время затмения. На груди у него знак в форме луны. Старейшины считают, что его кровь сделает Деву сильнее. А Дева шепчет им то, что они хотят слышать.

— Увези его.

— С этой земли не уходят без её позволения. Она поднимает ветер. Разбивает корабли. Возвращает беглецов на берег.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

Жрица подняла глаза.

— Ты приплыл из страны, где богам воздвигают мраморные храмы. Ты умеешь писать. Если выберешься отсюда, расскажи людям правду.

— Какую?

— Бог, которому необходима человеческая кровь, — не бог.

В глубине пещеры что-то зашевелилось.

Лампа погасла.

Из темноты донёсся женский смех.

---

Аргота вывела пленников перед рассветом.

Они спускались по козьей тропе к бухте. Внизу, среди камней, была спрятана узкая лодка. В ней сидел мальчик лет семи — худой, черноволосый, закутанный в волчью шкуру.

— Это твой сын? — спросил Филон.

Аргота кивнула.

Над горами прокатился первый удар бубна.

И сразу ответили другие.

На вершинах зажглись сигнальные огни.

— Нас заметили, — сказал Меланф.

— Она заметила, — ответила жрица.

Море изменилось.

Ещё мгновение назад оно было спокойным, но теперь вода начала отступать от берега. Обнажились чёрные камни, покрытые раковинами. Рыбы бились в лужах. Из глубины поднялся гул.

Аргота побледнела.

— К скале! Быстро!

Они едва успели добежать до уступа, когда волна ударила в бухту. Лодку подбросило и разбило о камни.

Со стороны тропы появились воины.

Впереди шёл старейшина в плаще из медвежьей шкуры. На шесте он нёс серебряную маску богини. Пустые глазницы маски были обращены к Арготе.

— Ты нарушила клятву, — сказал он.

— Клятва, данная чудовищу, не связывает человека.

— Дева хранит наш народ!

— Нет. Она держит его в страхе.

Старейшина указал на мальчика.

— Отдай избранного.

Туман сгустился.

Он поднимался с моря, принимая очертания высокой женской фигуры. Филон увидел белое лицо, распущенные волосы и чёрный провал вместо рта. На миг показалось, что в тумане стоит прекрасная девушка. Потом её руки вытянулись, пальцы стали слишком длинными, а за спиной раскрылись крылья, похожие на рваные паруса утонувших кораблей.

Все упали на колени.

Все, кроме Арготы.

— Я служила теб

е двадцать лет, — сказала она. — Я омывала твой камень. Я отдавала тебе чужих сыновей, потому что боялась за своего. Теперь ты хочешь и его.

Из тумана донёсся голос:

— Всё принадлежит мне.

Он звучал сразу отовсюду: из моря, из камней, из человеческих костей под землёй.

— Земля моя. Море моё. Живые мои. Мёртвые мои.

Аргота обнажила нож.

— Нет.

Старейшина рассмеялся:

— Ты собираешься убить богиню ножом?

— Нельзя убить то, чего никогда не было живым.

Она бросилась не к туманной фигуре, а к серебряной маске.

Нож ударил в металл.

Раздался звон.

По маске прошла трещина.

В тот же миг закричали все — воины, пленники, старейшина. Земля содрогнулась. Со склона покатились камни. Туманная женщина выгнулась, и из её разорванного рта вылетели сотни голосов: мужских, женских, детских.

Голосов всех, чья кровь впиталась в алтарь.

Старейшина схватил Арготу за волосы, но Филон ударил его камнем. Меланф и остальные пленники бросились на воинов. На узком уступе смешались тела, копья и факелы.

Серебряная маска упала.

Мальчик поднял её обеими руками.

— Не смотри в глаза! — крикнула Аргота.

Но было поздно.

Из трещины показалось нечто чёрное, блестящее, похожее на змеиный язык.

— Ты мой, — прошептала Дева.

Мальчик задрожал.

Аргота выхватила маску и швырнула её на камни. Затем подняла горящий факел и прижала к древнему серебру.

Металл не мог гореть.

Но маска вспыхнула.

Пламя оказалось багровым, как кровь на солнце. Из него донёсся такой вопль, что море отступило, а птицы стаями сорвались с прибрежных скал.

Туманная фигура рассыпалась.

На берег хлынул ливень.

Необычный — тёплый, красноватый, оставляющий на коже ржавые следы. Он смывал кровь с камней, гасил факелы и наполнял трещины в земле.

Воины бежали.

Старейшина стоял на коленях перед догорающей маской.

— Вы погубили нас, — повторял он. — Теперь она не защитит нас.

Аргота прижала сына к себе.

— Тот, кто требует, чтобы мы убивали ради его защиты, никогда нас не защищал.

---

Они нашли другую лодку в соседней бухте.

Ветер стих. Море стало гладким, словно тёмное стекло. Тавры не преследовали беглецов.

Когда берег начал исчезать в утренней дымке, Филон увидел на вершине скалы женскую фигуру. Она стояла там, где возвышалось святилище, и смотрела им вслед.

На лице её уже не было маски.

Лица тоже не было.

Филон моргнул — и фигура исчезла.

— Она умерла? — спросил мальчик.

Аргота долго смотрела на берег.

— Такие не умирают. Они засыпают, когда люди перестают их кормить. А потом ждут, пока кто-нибудь снова назовёт их богами.

— Она вернётся?

— Если люди снова предпочтут страх свободе.

Аргота опустилась рядом с сыном и укрыла его своей одеждой.

Филон достал из промокшего мешка восковую табличку. Почти весь его товар погиб, но письменный прибор уцелел. Острым концом стилоса он вывел первые слова:

> «На берегу Таврики живёт народ, почитающий Деву…»

Он остановился.

Рассказ о чудовище сочли бы выдумкой. Рассказ о жрице, восставшей против древнего культа, показался бы грекам слишком простым. Они непременно превратили бы Арготу в царскую дочь. Дали бы ей греческое имя. Сказали бы, что сама Артемида перенесла её через море.

Так было понятнее.

Так было спокойнее.

Филон стёр написанное и начал снова:

> «Боги не нуждаются в человеческой крови. Но существуют силы, которые называют себя богами, чтобы люди добровольно отдавали им самое дорогое…»

Над водой раздался крик птицы.

Филон поднял голову.

За лодкой летела белая чайка. На груди у неё темнело красное пятно, а глаза казались совершенно человеческими.

Птица следовала за ними до самого горизонта.

---

 Эпилог

Прошли столетия.

Греки основали на крымском побережье города и отождествили таврскую Деву со своей Артемидой. В Херсонесе её изображали на монетах, называли покровительницей города и устраивали в её честь празднества — Партении.

Древние рассказы постепенно изменились. Кровавую богиню стали представлять благородной охотницей. Жертвенный нож исчез из её руки, а у ног появил

ась священная лань.

Но рыбаки ещё долго рассказывали, что в безлунные ночи над прибрежными скалами ходит белая женщина. Она не оставляет следов и зовёт моряков по имени. Ответивший на её зов забывает дом, семью и самого себя.

От греческого слова «партенос» — дева — связывают названия древнего Партениона и современного посёлка Партенит.

Говорят, иногда после сильных бурь море выбрасывает там фрагменты старинного изваяния. 
На каждом из них видна часть женского лица. 
Но ни на одном нет глаз.