Прыжки. Двадцать лет спустя

 Прыжки. Двадцать лет спустя

В 2006–2007 годах мы с моей бывшей женой жили в Пардес-Каце — между Бней-Браком и Рамат-Ганом. В те годы мы оба сидели на героине.

Под утро я выходил из дома и шёл пешком через Рамат-Ган в Тель-Авив. Доходил до северного Тель-Авива. Вообще, тогда я исходил почти весь Гуш-Дан. Только это были не прогулки и не путешествия.

Я вскрывал и обчищал машины.

Украденного хватало на наркотики. Потом всё начиналось сначала: дорога, чужие автомобили, добыча, доза — и очередной день, которого будто не существовало. Героин не просто забирает деньги и здоровье. Он стирает время. Человек ещё движется, что-то ищет, куда-то идёт, но на самом деле уже стоит на одном месте.

С тех пор прошло двадцать лет.

За это время я успел отсидеть за воровство, развестись, спрыгнуть с наркотиков и уехать из центра страны в Цфат. Жизнь несколько раз ударила меня о землю, но всё-таки оставила возможность подняться.

Сегодня я живу совсем иначе. Пишу рассказы, статьи и стихи. Смотрю на камни Цфата, слушаю его ветер и пытаюсь словами разобрать собственную жизнь. Я не вычёркиваю прошлое и не изображаю из себя человека, который никогда не ошибался. Моё прошлое существует. Но оно больше мной не управляет.

К сожалению, моя бывшая жена продолжает употреблять.

Она выглядит так, будто смерть уже ходит рядом с ней. Иногда кажется: дай ей в руки косу — и никакого грима больше не понадобится. Это звучит жестоко, но страшнее всего то, что это не литературное преувеличение. Разрушение человека видно невооружённым глазом.

Мне жаль её.

Не той жалостью, которая оправдывает всё подряд, а человеческой болью за того, с кем когда-то делил дом, дорогу, зависимость и падение. Мы вместе находились на дне, но мне удалось оттуда выбраться. Она осталась там и продолжает убивать себя — медленно, ежедневно, у всех на глазах.

Мне жаль и её мать — мою бывшую тёщу. Она приехала в Израиль на постоянное жительство и теперь вынуждена смотреть, как её дочь уничтожает себя. Что может сделать мать? Отвернуться — не может. Спасти взрослого человека против его воли — тоже не может.

Она даёт дочери деньги из жалости.

Наверное, понимает, на что они могут уйти. Наверное, каждый раз надеется, что сегодня всё будет иначе. Материнское сердце цепляется за человека даже тогда, когда сам человек почти перестал цепляться за жизнь.

Но деньги, данные из жалости зависимому, часто становятся не помощью, а продолжением его гибели. Мать хочет облегчить страдания дочери, а в итоге может невольно оплачивать то, что её убивает. Это страшная ловушка: не дать — боишься потерять ребёнка сегодня, дать — помогаешь болезни отнимать его постепенно.

Беда пришла не только к одному наркоману. Зависимость всегда захватывает всю семью. Один употребляет, другой платит, третий врёт, четвёртый спасает, пятый ждёт звонка из больницы или полиции. И каждый живёт внутри одного общего кошмара.

Я не осуждаю бывшую жену. Я слишком хорошо знаю, что такое зависимость, чтобы рассуждать о ней свысока. Я помню утренние улицы Рамат-Гана. Помню дорогу в северный Тель-Авив. Помню, зачем шёл туда и кем тогда был.

Но я также знаю другое: спрыгнуть возможно.

Не легко. Не красиво. Не одним героическим решением. Иногда человек падает снова, иногда проходит через тюрьму, одиночество, болезни и потерю почти всего. Но пока он жив, последний прыжок ещё может оказаться не вниз, а наружу — из этой ямы.

Двадцать лет назад мы с ней жили под одной крышей и употребляли один наркотик. Сегодня я нахожусь в Цфате и пишу эти строки. А она по-прежнему остаётся там, откуда мне удалось уйти.

Наверное, именно в этом и заключается самая страшная особенность времени: для одного человека прошло двадцать лет, а для другого всё ещё продолжается тот же самый день.

Мне остаётся только надеяться, что однажды она тоже решится прыгнуть.

Но на этот раз — в жизнь.


Продолжение лучше построить вокруг различия между виной, ответственностью и бессилием. Вы отвечаете за то, что делали рядом с ней, но не можете считать себя единственной причиной всей её последующей жизни.

# Прыжки. Моя доля вины

После предыдущей главы у меня остался вопрос, от которого невозможно просто отвернуться:

**Какова моя вина в том, что моя бывшая жена до сих пор находится там, откуда мне удалось выбраться?**

Можно сказать, что каждый взрослый человек сам отвечает за свою жизнь. Это правда. Но это слишком простой ответ для людей, которые когда-то вместе сидели на героине.

Мы не были двумя случайными наркоманами, встретившимися возле чужого подъезда. Мы были мужем и женой. Жили под одной крышей, делили деньги, еду, страх, наркотики и последствия употребления. Мы находились внутри одной зависимости и поддерживали существование того мира, который медленно нас уничтожал.

Когда один человек употребляет рядом с другим, они невольно становятся друг для друга подтверждением того, что происходящее ещё можно считать жизнью.

Один достал деньги. Другой нашёл наркотик. Один сказал: «Последний раз». Другой согласился. Потом роли менялись.

Так возникал замкнутый круг, в котором уже невозможно было понять, кто кого тянет вниз. Мы тянули друг друга.

Поэтому сказать, что я совсем ни при чём, было бы ложью.

Я приносил в наш дом деньги, добытые воровством. Я уходил по ночам и под утро, обчищал машины, возвращался — и наркотики появлялись снова. Мне казалось, что я обеспечиваю нам очередной день, а на самом деле помогал продолжать нашу общую гибель.

Я был частью этого.

Возможно, в какие-то моменты я мог остановиться раньше. Мог попытаться вытащить не только себя, но и её. Мог быть твёрже, честнее, ответственнее. Мог не приносить добычу. Мог не соглашаться на очередную дозу. Мог не поддерживать самообман, будто всё ещё находится под контролем.

Сегодня легко перечислять то, что я «мог».

Но тогда я и сам был зависимым человеком. Я не стоял на берегу с протянутой рукой — я тонул рядом с ней. У тонущего редко хватает сил спасать другого. Иногда он хватается за него и невольно тянет ещё глубже.

Это не оправдание. Это обстоятельство, без которого невозможно честно судить прошлое.

Я виноват в своих поступках. В воровстве. Во лжи. В том, что участвовал в нашей общей зависимости и помогал ей продолжаться. В том, что причинял боль людям, чьи машины обчищал. В том, что делал жизнь близких невыносимой.

Эту ответственность я не снимаю с себя.

Но могу ли я считать себя виновным во всём, что произошло с бывшей женой за последующие двадцать лет?

Нет.

После нашего расставания у неё оставалась собственная жизнь, собственные решения, возможности остановиться, обратиться за помощью, принять лечение. Наверняка были люди, которые пытались помочь. Были больницы, врачи, программы, обещания начать заново. Были дни, когда выбор ещё существовал.

Так же как он когда-то существовал у меня.

Я не спрыгнул потому, что оказался лучше или сильнее неё. Мне помогли обстоятельства, страх, тюрьма, усталость и, возможно, Божья воля. В какой-то момент продолжать прежнюю жизнь стало для меня страшнее, чем пытаться жить без наркотика.

У неё этот момент пока не наступил. Или наступал, но она не смогла за него удержаться.

Я могу сожалеть об этом. Могу помнить свою роль в нашем общем падении. Могу признавать, что когда-то сам помогал строить ту клетку, в которой она остаётся.

Но я не могу прожить её жизнь вместо неё.

Если всю её сегодняшнюю судьбу взвалить на себя, это тоже будет проявлением гордыни. Получится, будто один я имел власть погубить её и только я мог её спасти. Но такой власти у меня никогда не было.

Человека можно подтолкнуть к падению. Можно поддерживать его зависимость. Можно быть соучастником разрушения. Но окончательное решение бороться всё равно должно родиться внутри него самого.

Без этого решения помощь превращается в бесконечное спасательство. Деньги становятся наркотиками. Жалость — разрешением продолжать. Обещания — способом дотянуть до следующей дозы.

Её мать переживает это сегодня. Когда она даёт дочери деньги, то, вероятно, думает, что помогает ей не умереть. Но зависимость умеет использовать даже материнскую любовь. Она превращает сострадание в источник собственного питания.

Я понимаю бывшую тёщу и не имею права её осуждать. Я сам когда-то участвовал в таком же круге.

Наверное, моя вина заключается не в том, что бывшая жена до сих пор употребляет. Моя вина — в том, что когда-то я помогал делать употребление нашей общей нормой. В том, что мы вместе привыкали жить на дне и называли это жизнью.

Но её сегодняшний выбор принадлежит уже ей.

Признать это трудно. Иногда чувство вины кажется последней ниточкой, связывающей нас с человеком. Если я виноват — значит, ещё могу всё исправить. Если отпущу вину — будто брошу и её.

Однако отпустить чужую ответственность — не значит перестать сочувствовать.

Мне по-прежнему больно смотреть, во что она превратилась. Мне жаль женщину, с которой мы когда-то жили под одной крышей. Мне жаль её мать. И где-то внутри меня остаётся память о той моей бывшей жене, какой она была до того, как наркотик почти стёр её лицо и характер.

Возможно, поэтому я пишу о ней.

Не для того, чтобы выставить её перед людьми или показать себя победителем. В истории зависимости победителей вообще почти не бывает. Даже тот, кто выжил, уносит с собой шрамы, воспоминания и имена тех, кто остался позади.

Я пишу, потому что не хочу лгать.

Да, я был рядом.

Да, я участвовал.

Да, часть вины лежит на мне.

Но не вся её жизнь.

Я отвечаю за свою дорогу, свои преступления, свои падения и тот вред, который причинил. Она отвечает за то, что делает со своей жизнью сегодня.

Я сумел уйти. Она пока остаётся.

И если однажды она действительно захочет выбраться, ей потребуется не человек, который возьмёт на себя всю её вину, а человек, готовый поддержать её первые шаги — не деньгами на продолжение смерти, а помощью на возвращение к жизни.

Я не могу совершить этот прыжок вместо неё.

Но всё ещё надеюсь, что она его совершит.