Пролетарий

«Было грустно. Палец хрустнул.
Мир застыл и кукурузнул…» ©

Ветер уже не охал — он выл и скулил в печных трубах, бился в подворотнях и парадняках дома Стюарта, словно там кого-то живьём резали. С Невы, из-за чёрного силуэта Смольного собора, наползла тяжёлая туча и разом выплеснула на улицу ледяную дрянь — дождь пополам с колючей крупой.
Вода текла за воротник, по спине, набралась в ботинки. При каждом шаге они мерзко чавкали, а мокрые носки холодной тряпкой липли к ногам. В подворотне пахло мочой, помойным ведром и какой-то подвальной гнилью. Из водосточной трубы с хриплым бульканьем выплёвывало чёрную жижу.
Хотелось только одного — забраться куда-нибудь в тепло, содрать с себя мокрые носки и закурить.
Но коробок размок, и спички ломались. Одна ещё попыталась вспыхнуть — жалкий голубоватый огонёк лизнул серу и тут же сдох.
Оставалась последняя «беломорина».
Жорик осторожно достал её, прикрывая ладонью от дождя. И именно в эту секунду с карниза сорвалась тяжёлая грязная капля и шлёпнулась прямо на папиросу. Бумага мгновенно потемнела и расползлась. Табак полез наружу мокрой бурой требухой.
Ветер подхватил размокший «Беломор», вырвал из пальцев и бросил в лужу…

Ничё так, а?
Эко я загнул про дом № 36 по Суворовскому проспекту. Брррр…
Отставим эти ужасы нашего городка для любителей настоящей питерской погоды и вспомним магазин «Пролетарку» или «Пролетарий» в вышеозначенном доме.

Испокон веков… зачёркнуто… со времён парадов для Отца Физкультурников, со времён укромных, «теперь почти былинных, когда срока; огромные брели в этапы длинные», в этом доме находился продовольственный магазин Смольнинского райпищеторга № 7.
Колбаса, сыр, сосиськи… всё, всё… не буду, зачёркиваю… сосисЪки и, главное, — вино!
В таком виде магазин и подошёл к 1980-м годам, когда напротив него, в помещении бывшего игрушечного магазина № 12, открыли пивной бар.
Буфетчики, бывшие официанты-бергашники с ресторана «Баку», Пьеро и Подлива сразу взяли порядок в пивняке в «ежовые рукавицы».
В зале не курить!
В зале не орать!
Приносить и распивать вино-водочные изделия запрещено!
Для верности над стойкой повесили надпись с распоряжением Ленгорисполкома об этой народной традиции.
Нарушителей хватали, «бухло» отнимали, иногда выливали его в раковину в мойке, сопротивлявшихся этому геноциду иногда били по пузу и выкидывали на просторы Суворовского проспекта.
Когда ОБХСС прихватило Пьеро и Подливу за кокушки… зачёркнуто… газовые баллоны, те продали место буфетчикам Джексону и Кубику.
Кубик и Джексон были не очень в курсе с местными традициями пьющего контингента Смольнинского района, поэтому сразу взяли в помощь швейцару Витамину Жорика. Жорик был местным и знал всех.
Он сразу ткнул пальцем в ху из ху — кто менты, кто ОБХССесники, кто пролетарий, кто «синии», кто спекулянты, кто ещё не определился в этой жизни.
 Пивбар сразу прозвали «Карандаш», так как в помещении всё ещё витал дух карандашей, ватмана, тетрадок для чистописания, квакающих кукол, алюминиевых сабелек и запах дыма от круглых пистонов, вставлявшихся в чёрные пистолеты, похожие на тот, из которого Жорик Дантес шлёпнул автора эпиграммы:
«Воспитанный под барабаном,
Наш царь лихим был капитаном:
Под Австерлицем он бежал,
В двенадцатом году дрожал…»

А «Карандаш» постепенно превратился в «Шалман», времена настали за 4 рубля 70 копеек, андроповские.
Из «Пролетарки» всё время бежали жаждущие пива пролетарии в «Шалман». И всё время пытались замесить бормотуху с пивом. В кружке получалась бурая жижа, которую нужно было выкушать залпом. Иначе, она не залезет в пролетарское туловище.
Народ распивал в парадняке рядом, в туалетах и в гардеробе, отчего гардеробщик с питерской фамилией Пушкин часто не соображал, где он находится.
«Пассажиры» засыпали на лавках над кружками с пивом, и бармен Кубик будил их, бросая в них солёные сушки с криком: «Проснись, ты серешь!»
Пушкин писал объяснительные о своём поведении, и Жорик собрал уже объёмистую папку с пушкинскими невероятными стихами… зачёркнуто… причинами алкогольной интоксикации портвейном «Агдам» и портвейнами с номерами от 13 до 72. Причины никогда не повторялись.
Постового мента — Ваню Казачка, персонажа, знакомого по прежним похождениям Жорика, — пришлось лишить кружки пива на одно его дежурство за то, что он устроил свой пост в дверях «Шалмана», поставив туда стул.
Всех перебегающих от «Пролетарки» в пивняк и обратно он останавливал звуком ментовского свистка, в который Ваня дул прямо из помещения. Народ сперва ошалел от такой музыки, но Жорик быстро прекратил новый почин советского милиционера, отобрав у Казачка стул и вытолкав Ваню на панель.
«Пролетарка» продолжала бурлить, и Ваня теперь сидел в засаде в парадной, пытаясь поймать нарушителя и оштрафовать его на рубль.
Буфетчики опять поменялись — вернулись Пьеро и Подлива, а Жорик с Витамином всё так же лупили хулиганов по пузу, отбирали «бухло» и выпинывали провинившихся под зад на тротуар.
Добавилась борьба с «трясунами корочками». Поблизости были Смольный и Обком КПСС. Секта «трясунов» там обитала приличная, и в борьбу, по андроповскому указу, включилась секта «предъявителей» с Литейного, 4, которая разрешила Жорику, Пьеро, Витамину и Подливе отбирать «ксивы» и «корочки» у «трясунов».
Однажды в бар пришёл пьяный милиционер — муж новой поварихи. Ревность обуяла его по самые «мусорские помидоры», и он решил узнать, кто мнёт, катает и валяет его жену.
В штанах он принёс длинный нож, и Подливе, Витамину и Жорику пришлось попотеть, прежде чем они связали полотенцами и поварскими халатами представителя власти. Менты с Мытнинской приехали и вынесли мумию сослуживца во двор, где и швырнули в «козелок».
Иной читатель сейчас воскликнет:
«- Какие жуткие воспоминания...
Бедные  жёны и дети всех этих алкашей.»
Отвечаю - с этими «мужьями» часто пили и «жёны».
Например, слева от дома 36 — дом 34. Внизу находилась столовая № 8, от которой и был пивной бар.
В этом доме, в мире и согласии с «бормотухой», жила чета Ляпиных. Не помню имя «мужа», мы все его звали просто «Ляпин» ( не путать с нашим Питерским музыкантом и гитаристом ), а вот его «жена» Люба оставила о себе неизгладимую борозду в моей памяти.
Люба была беременна и ждала родов со дня на день, сидя в «Шалмане» и посасывая всё, что ей наливали. Она была опытная роженица, я бы даже назвал - рожальщица, и её дети где-то бегали с бабушками и дедушками.
И вот, если Вы посмотрите на первую фотографию, которая сделана от дверей «Шалмана», то слева увидите мужскую парикмахерскую.
Люба в один из дней выскочила из пивняка (учителя русского языка — обратите внимание: ИЗ, не «С», а «ИЗ» пивняка… помню ещё родной язык…) пьяная на середину Суворовского проспекта, напротив парикмахерской, и, задрав юбку, начала истошно голосить:
«О-о-о-й! Теку, теку, теку-у-у!
О-о-ой, люди добрые, теку-теку-теку-у-у!»
У Любы отошли воды.
В те предгрозовые времена на каждого местного алкаша приходилась одна алкашица.

Тучи сгущались, но уже не от Смольного собора.
И вскоре Город и всё остальное накрыло «рваной бескозыркой» и водопадом из «медного таза».

— Э! А почему «Пролетарку» все местные называли «Пролетаркой»?

Ах да! Я чего и рассказ сей начал писать!
Сейчас я приоткрою эту тайну!
100 лет назад, на заре Советской Власти, в Городе, который нарекли Ленинградом, появился кооператив «Пролетарий». Управление кооператива разместилось над трактиром «Стрелка» в доме 69 по Суворовскому… пардон… тогда по Советскому проспекту.
Они открыли в городе несколько магазинов, или, как тогда называли, — лавок.
Было 7 лавок/магазинов «Пролетарий»;, включая №1 при управлении на Стрелке, два склада и две столовых.
Одна столовая «Пролетарий» была в трампарке Смирнова.
И вот одна из лавок, под номером 4, расположилась в доме № 36 по Советскому проспекту. Там же повесили и вывеску: «Продовольственный кооператив „Пролетарий“, лавка № 4».
Народ прозвал продовольственную лавку/магазин «Пролетарием» или «Пролетаркой».
Интересно, это название уже умерло или ещё живо у местных старожилов?


https://www.facebook.com/share/p/198ibZfDXx/