Александр Семёнович Кушнер

Ночью, когда город уже спал, а я всё не мог оторваться от мерцающего экрана, наткнулся я на передачу, которую, кажется, называют подкастом, — о нём, об Александре Семёновиче Кушнере. Дело было 14 сентября, в самый день его рождения, и я, признаться, не сразу понял, что за человек говорит со мной из глубины комнаты. Голос — негромкий, отчётливый, с той петербургской выговоркой, в которой слышится и вода каналов, и ветер с Невы, и что-то ещё, чему названия нет. Ясность ума поразила меня не меньше голоса: он говорил о времени, о стихах, о смерти и любви так, словно всё это было не отвлечёнными материями, а его личным, ежедневным, выстраданным делом.

Александр Семёнович Кушнер родился в Ленинграде, в семье военного инженера, и детство его пришлось на годы, которые и взрослому человеку не всякий раз под силу вынести. Четырёхлетним ребёнком его вывезли из блокадного города в Сызрань — мать едва не отстала от поезда, выйдя за водой, и только чудо, только случай спасли её. Отец строил Дорогу жизни и остался в памяти сына человеком, который прислал с фронта телеграмму: «Умела отправить, умей и вернуть». Эта способность — возвращать, удерживать, не отпускать — кажется мне ключевой во всём, что делал потом Кушнер в поэзии.

Он окончил школу с золотой медалью, поступил на филологический факультет педагогического института и десять лет проработал школьным учителем. Проверял тетради, объяснял синтаксис, а стихи писал урывками — может быть, именно поэтому в них так сильна эта интонация сдержанной, негромкой, но несгибаемой речи. Лидия Гинзбург привела его к Ахматовой, и та, выслушав первые опыты, сказала: «У вас поэтическое воображение». Кушнер потом признавался, что счёл это провалом — он ждал похвал, а услышал точный диагноз. Но, как объяснила ему Гинзбург, Анна Андреевна обычно чувствовала себя врачом, который должен говорить молодым поэтам «рак, рак, рак», и слова её были если не благословением, то уж во всяком случае пропуском в ту комнату, где дышится по-настоящему.

Первая книга вышла в 1962 году. Потом были ещё и ещё — около пятидесяти сборников, тома статей и эссе, переводы, премии. Но я не о них сейчас думаю. Я думаю о том, как в его стихах время становится не фоном, а кожей. «Времена не выбирают, / В них живут и умирают», — сказал он однажды, и эти строки повторяют так часто, что они почти перестали быть стихами, стали поговоркой. А ведь в них — вся его судьба: родиться в 1936-м, пережить блокаду, видеть, как критики ополчаются на твои стихи, и всё-таки не клянчить, не пенять, не меняться на рынке. «Время — кожа, а не платье. / Глубока его печать». Платье можно сменить, кожу — нет. Это не фатализм, это мужество, и Кушнер назвал его однажды словом, которое точнее не подберёшь: стоицизм. Бродский, чьё эссе предваряет одно из его «Избранных», писал: «Поэтика Кушнера, говоря коротко, — поэтика стоицизма... Поэзия суть существование души, ищущей себе выхода в языке, и Александр Кушнер тот случай, когда душа обретает выход».

Я слушал ночью его голос и думал: вот человек, который ни разу не подстроил свои строки под очередную моду или политическую конъюнктуру. Он дружил с Бродским, с Битовым, с Ахматовой, он видел, как уезжают, как гибнут, как молчат, — и сам он не уехал, не громыхал, не позировал. «Быть нелюбимым! Боже мой! / Какое счастье быть несчастным!» — это ведь тоже о том, что боль, если она не убивает, придаёт одержимость и силу. Он писал о любви так, что она становилась не утешением, а испытанием; писал о смерти так, что она не пугала, а заставляла всмотреться в жизнь. В его стихах нет истерики, нет широковещательных заявлений — есть та самая ясность, которая даётся не от простоты, а от честности. Как он сам сказал в одном из интервью: «Лучший способ понять поэта — услышать его прямую речь».

Я смотрел передачу и чувствовал, что присутствую не при юбилейном славословии, а при разговоре, где время сжато до размеров комнаты, где Ленинград, блокада, Ахматова, Бродский, пятидесятые, шестидесятые, девяностые — всё это не архив, а живая ткань. Голос Кушнера — негромкий, но отчётливый — звучал так, будто он читает не свои стихи, а саму память. И я поймал себя на мысли, что такие люди — это не просто поэты, это хранители. Они помнят то, что мы забыли бы; они говорят то, что мы побоялись бы сказать; они стоят там, где мы прошли бы мимо.

Я выключил телевизор под утро. За окном светало. И строки, которые я знал наизусть с юности, вдруг зазвучали по-новому: «Что ни век, то век железный. / Но дымится сад чудесный». Сад дымится, и тучка блещет, и время — кожа, а не платье, и печать его глубока. И всё это — не утешение, а правда, которую можно выдержать только с таким голосом, как у него.

Постфактум я записываю эти слова — не потому, что могу сказать о Кушнере что-то, чего не сказали до меня, а потому, что в ночь его девяностолетия мне посчастливилось услышать его голос. И этот голос остался.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал