Неликвидная любовь

Глава 20.

Последние две недели в институте имени Бакулева тянулись спокойно и размеренно. Критический период после сложнейшей операции на открытом сердце остался позади, и Дашу наконец-то перевели из закрытого реанимационного бокса в обычную послеоперационную палату. Каждый день лечащие врачи- кардиологи проводили контрольные обследования, УЗИ и замеры давления, и с каждым разом результаты становились всё лучше. Маленький моторчик Даши работал безупречно, гоня по венам чистую, богатую кислородом кровь.

В день выписки проводить Ольгу вышел практически весь медицинский персонал отделения. Санитарки, медсестры, дежурные кардиологи и даже сам профессор Ковалев собрались в просторном холле клиники. Вся больница помнила, с чего начиналась эта история, и в глазах этих повидавших многое, циничных медицинских работников читалось искреннее, глубокое восхищение. Они смотрели на Ольгу с колоссальным уважением. Эта молодая, красивая женщина совершила настоящий человеческий и материнский подвиг. Она пошла наперекор сухой статистике, отдала свои сбережения, выдержала бюрократический ад и буквально вырвала ребенка из лап смерти. Прощаясь, медсестры обнимали Ольгу, жали ей руки, а суровый Ковалев на прощание тепло улыбнулся:
— Ну всё, Ольга Петровна. Наш хрустальный период официально окончен. Про зонды и приборы забудьте, растите здоровыми. Вы невероятная женщина. Счастливого пути!

Ольга вышла на залитое ярким майским солнцем крыльцо больницы, держа на руках свой главный, выстраданный трофей. К концу мая Дашеньке исполнилось уже почти пять месяцев. Это больше не был тот крошечный, синюшный пятисот граммовый комочек, опутанный трубками ИВЛ, который Ольга впервые увидела сквозь больничное стекло. Перед ней был настоящий маленький человечек. Даша заметно округлилась, на её ручках и ножках появились забавные младенческие складочки, а щечки налились здоровым, нежно-розовым румянцем. Она уже вовсю исследовала этот мир: активно крутила головой, лепетала на своем понятном только ей детском языке и мгновенно, с радостным гулением реагировала на родные голоса Ольги и Антонины Ивановны, которую давно считала своей родной бабушкой.

Возвращение домой в квартиру стало началом совершенно новой жизни. Ольга и Антонина Ивановна первым делом убрали в самый дальний шкаф медицинские приборы, стерилизаторы и пульсоксиметры. В комнатах наконец-то перестал стоять этот тяжелый, гнетущий запах больничных антисептиков и лекарств. Теперь в квартире пахло домашним уютом, свежей выпечкой Антонины Ивановны и нежным детским кремом. Даша мирно спала в своей светлой кроватке без каких-либо датчиков на ножке, совершая глубокие, свободные и абсолютно здоровые вдохи.

В субботу днем, когда Ольга помогала няне на кухне резать пирог, её мобильный телефон ожил. На экране высветился номер отца.

— Олечка, привет, — раздался в динамике родной, глуховатый и прокуренный голос Петра Николаевича. На заднем плане, вопреки обычному, не было слышно рева инструментов и гудения компрессоров. Вместо этого в трубке шумел вокзальный репродуктор. — Я это... на Ленинградский вокзал только что прибыл. Напиши мне адрес своей квартиры эсэмэской, я такси возьму и через час буду у тебя.

Ольга от неожиданности даже застыла с ножом в руке:
— Папка?! Ты в Москве? Как? А мама? Ты опять втихаря, тайком от неё уехал?

— Зачем втихаря, дочка? — спокойно, с тяжелым мужским достоинством ответил Пётр Николаевич. — Я не мальчишка, чтобы от жены бегать и по углам прятаться. Вчера вечером со смены вернулся, сумку собрал и Валерии сказал:

-. Я еду в Москву проведать дочь и внучку. Мне надо быть там Она, конечно, губы поджала, поворчала для порядка, но спорить не стала, поняла, что меня не удержишь. Так что пиши адрес, Олечка. Еду к своим деочкам.

Через час у дверей квартиры раздался короткий, уверенный звонок. Ольга рванулась в прихожую и распахнула дверь. На пороге стоял её отец. В своем лучшем темно-синем костюме, чисто выбритый, с тяжелой дорожной сумкой в руке. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами от тяжелого многолетнего труда, казалось Ольге самым красивым и родным на свете. Они молча, крепко обнялись. Ольга уткнулась носом в его жесткое плечо, чувствуя такой знакомый с детства, едва уловимый запах бензина, который не могла смыть никакая дорогая парфюмерия.

Из кухни вышла Антонина Ивановна, приветливо улыбнулась и сразу же, с чисто медицинской практичностью, указала отцу на ванную:

— Здравствуйте, Пётр Николаевич! Проходите, у нас дезинфекция строгая. Мойте руки с мылом, и пойдем знакомиться с главной хозяйкой этого дома. Она как раз проснулась.

Отец послушно прошел в ванную. Ольга слышала, как он долго, тщательно, со скрипом трет свои огромные, мозолистые ладони с мылом, словно пытался смыть с них всё свое суровое прошлое ради этой встречи.

Когда Пётр Николаевич на цыпочках, неловко и бережно ступая по паркету, вошел в светлую детскую комнату, Даша лежала в кроватке. Она держала в ручонках яркую погремушку и весело сучила ножками. Услышав шаги, девочка повернула голову, и её большие серые глаза уставились на незнакомого широкоплечего мужчину.

Ольга осторожно взяла Дашу на руки и повернулась к отцу:
— Пап... вот она. Наша Дашенька.

Пётр Николаевич замер как вкопанный посреди комнаты. Его огромные, тяжелые руки, которые сорок лет перебирали железные моторы и гнули стальные лонжероны, сейчас мелко, испуганно задрожали. Он посмотрел на этого розовощекого, чистого и улыбающегося ангела , и на его лице отразилось такое колоссальное, трепетное потрясение, словно он прикоснулся к какому-то святому чуду.

— Можно мне?... — хрипнул он, боясь сорваться на крик.

— Конечно, пап. Возьми её, — Ольга бережно переложила Дашу на его огромные ладони.

Суровый автомеханик взял внучку так бережно, словно держал хрустальную вазу редчайшей ценности. Даша на его руках казалась совсем крошечной, почти невесомой. Она ни капли не испугалась его сурового вида. Напротив, малышка внимательно посмотрела на его разлет бровей, забавный ус и вдруг, разомкнув пухлые губки, издала веселое, заливистое гуление. Она протянула свою маленькую, теплую ручку вперед, раскрыла пальчики и крепко, изо всех сил зажала его огромный, мозолистый указательный палец со следами въевшегося черного мазута под ногтями.

Этот жест окончательно добил Петра Николаевича. Весь его жесткий мужской характер, вся его провинциальная суровость рассыпались в прах перед этой детской силой. Мужчина, который никогда в жизни не плакал, у которого на глазах переворачивались машины в боксах, сейчас стоял посреди квартиры дочери,, держа на руках пятимесячную девочку, и по его старым, обветренным щекам катились крупные, тяжелые слезы. Он прижал внучку к своей широкой груди, уткнулся лицом в её мягкую шапочку и тихо, сдерживая рыдания, зашептал:

— Расти, маленькая... Расти, дочка. Дед с тобой. Прорвались мы, Оль... Прорвались.

Ольга стояла рядом, обняв отца за плечи, чувствуя, как к горлу подступает ком. Но экономический склад ума и пережитый за эти месяцы ад быстро вернули её к реальности. Она понимала: эти слезы — лишь короткая передышка перед долгим, изнурительным путем.

— Ну полно вам, Пётр Николаевич, раскисли, — мягко, но строго прервала минутную слабость Антонина Ивановна, забирая Дашу из его задрожавших рук. — Слезы слезами, а у нас режим. Пора мерить температуру и готовить вечернее лекарство. Оля, неси блокнот, запишем дневной вес.

Отец Ольги быстро вытер щеки жесткой ладонью, шумно выдохнул и виновато улыбнулся, мгновенно взяв себя в руки. Романтика закончилась, вернулся суровый быт.

Они сели на кухне, и Пётр Николаевич, прихлебывая горячий чай ии вдруг сказал.
— Я тут посчитал, Оля, — хмуро начал он, вернув своему голосу привычную деловую хрипотцу. — Моих калымов на три месяца вперед хватит, чтобы покрыть следующую партию немецких лекарств. Но ты говороила мне, что осенью Даше понадобится повторное зондирование в Бакулевке. А это новые траты, и квоту на него выбить будет в два раза сложнее. Так что расслабляться нам нельзя. Будем пахать.

Ольга молча кивнула. Хрустальный период в больнице действительно закончился, но начался период жесткого домашнего контроля. Даша больше не была умирающим комочком, но её сердце по-прежнему требовало ежеминутного внимания, точных дозировок кардиотоников и бесконечных консультаций с хирургами. Баланс их жизни не сошелся раз и навсегда — его приходилось сводить заново каждый божий день, борясь за каждый грамм веса и каждый стабильный удар пульса.

— А маме ты как это всё преподнесешь, когда вернешься? — тихо спросила Ольга, глядя на отца. — Она ведь рано или поздно всё равно узнает о Даше.

Пётр Николаевич тяжело опустил мозолистый кулак на стол и помрачнел:

— Узнает, конечно. Скрывать историю ребенка годами в нашей семье никто не будет. Приеду — поговорю. Будет тяжело, Оля, скрывать не стану. Валерия со своим характером и вечным «что люди скажут» эту новость примет в штыки. Скажет, что ты повесила себе на шею чужую обузу и сломала жизнь. Но это моя забота. Я её удар на себя приму. Твое дело — девчонку на ноги поднять.

Ольга посмотрела в окно, за которым медленно догорал майский вечер. Она понимала, что впереди её ждет грандиозный разнос от матери, тяжелейшие реабилитации дочери, ночные отчеты для Аркадия Павловича до кровавых мальчиков в eyes и вечный страх за Дашино дыхание. Легкой сказки не случилось. Но, обернувшись и посмотрев на Антонину Ивановну, которая в детской уверенно отсчитывала капли лекарства, и на сурового, надежного отца, Ольга впервые в жизни поняла: этот жесткий, рискованный и безумный путь — её осознанный выбор. И отступать от него она не собирается.

Продолжение