Кай сезонный вирус

Сезонный вирус

Город погружался в затяжные дожди, холодные рассветы и тёмные вечера. Низкое, грязно-серое небо  давило на психику. Отопление ещё не включили.  Горячий чай и хорошие книги под тёплым пледом спасали на какое-то время.

Вместе с осенней хандрой в город пришли и сезонные простуды. В октябре медики ждали очередную вспышку гриппа. В новостях  постоянно напоминали о необходимой вакцинации.  Народ, повинуясь эффекту "все купили и мне надо", скупал в аптеках противовирусные средства и антибиотики тоннами. В поликлиниках появились очереди на прививки. В принципе никто не паниковал. Такая картина повторялась из года в год.

То, что произошло позже, не вписывалось ни в какие прогнозы. Новый вирус ворвался в город как цунами, застав всех врасплох. Это  был не обычный грипп,  традиционный и знакомый, и не  свиной,  и не птичий, и, слава Богу, не ковид. Нет, это было нечто  другое. Неизвестное и страшное.

Скорость распространения заразы поражала: люди заболевали целыми многоэтажными домами, рабочими офисами и школьными классами. Достаточно было  одного больного в вагоне метро, чтобы к вечеру слегли почти все пассажиры.  Городская система здравоохранения работала на износ, телефоны экстренных служб разрывались от звонков, скорые просто физически не успевали на вызовы, а врачи, как всегда первыми принявшие удар, падали от усталости и зачастую спали на работе.

Это был апокалипсис, но не одного города, а целого мира сразу. Вспышки заболевания наблюдались в разных регионах земного шара одновременно. Что это, и  откуда пришла беда, никто не знал. Мир замер в ожидании судного дня с горами трупов.

Однако, смертельных случаев практически не было. Человечество в этот раз получило кое-что более жуткое: абсолютное спокойствие. Отсутствие всяких эмоций было теми последствиями, что оставались у переболевших. В прессе вирус быстро окрестили "Каем". Имя героя из старой сказки Андерсена подошло идеально — вирус действовал точь-в-точь как осколок дьявольского кривого зеркала, попавший прямо в сердце мальчика. Нюанс был лишь в том, что и отрицательные эмоции бывшие больные не испытывали.

"Кай" — ретровирус нового типа, попадая в организм, не разрушал клетки, а действовал тоньше и глубже. Он нёс в себе скрытый код в цепочке РНК. С помощью фермента обратной транскриптазы он переписывал себя на язык человеческой природы и превращался в провирус — невидимую генетическую программу. Провирус намертво встраивался в ДНК клеток головного мозга. "Кай" безвозвратно менял биохимию эмоций, стирая навсегда всплески радости, злости, страха, сострадания. Человек оставался жить, шёл на поправку, но внутри у него наступала "вечная зима", царство Снежной Королевы. Люди становились спокойными, рациональными и холодными. И это пугало. Пугало тех, кто ещё не переболел.

Я помню день, когда сама поймала эту дрянь. Был четверг, третье сентября. Я опаздывала на работу уже на полчаса. В метро все кашляли, и я, завернувшись в шарф, как арабский бедуин, думала лишь о том, как выдержать этот день и дожить до вечера. К концу рабочего дня меня то морозило, то бросало в знойную Сахару, как добралась домой, я не помню.

Я валялась "лёжкой" три дня,  причём первый — в абсолютном беспамятстве. Иногда я мерила температуру, она зашкаливала за сорок. От озноба мои зубы стучали о край стакана с водой, который я еле удерживала слабеющими пальцами. Лекарства соседка оставила под дверью, и на том спасибо. Варить морс или еду у меня не было ни  сил, ни желания. Мне казалось, что это — конец. Кожа горела, как после солярия, лёгкие буквально плавились, а в тяжёлой голове набатом бился животный ужас: я умираю. Мне казалось, что я давно разучилась плакать, но слёзы текли и текли. Я истово молилась и злилась на весь мир,  пыталась цепляться за ускользающее сознание и снова скатывалась в персональный ад.  В беспамятстве я вновь и вновь проживала тот день, когда ты ушёл к моей лучшей подруге.

На четвёртый день жар наконец-то спал. В один миг. Я открыла глаза, щурясь, как слепой котёнок. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель между шторами резал комнату пополам. Я села на диване, прислушиваясь к себе. Ничего не болело. Ничего. Тело было  лёгким, а внутри воцарился покой. Я не переживала, что мама сходит с ума от моего молчания, что на работе остался незакрытым важный проект. Похоже, что  "Кай" закончил свою работу со мной.

Я посмотрела в зеркало. Оттуда на меня глядело измождённое, но всё же знакомое лицо, только глаза... глаза были совсем чужими: спокойными и отстранёнными, серьёзными. Куда-то исчезла привычная тревога, что царапалась словно кошка,  где-то под рёбрами. Исчез страх перед будущим, ушли отголоски былых обид, но и предвкушение чего-то хорошего, ожидание счастья — всё это просто испарилось. Провирус обосновался в моей ДНК, уничтожив мою душу и оставив вместо неё кусок льда. В телефоне тридцать пропущенных от мамы, раньше у меня перехватило бы дыхание от волнения и паники, а сейчас я спокойно набрала её номер и сообщила ровным, пугающе чужим голосом: "Привет. Я здорова. Со мной всё в порядке". Мама заплакала от облегчения, а я... я ничего не почувствовала и прервала разговор. Осколок "Кая" прочно засел в моей груди. Я была здорова, но прежней меня больше не существовало.
***

Прошло десять лет. Мир вокруг изменился до неузнаваемости, но вовсе не так, как предсказывали старые фильмы-катастрофы. На улицах не пылали костры и не бродили мародёры, не было хаоса и разрухи. Наоборот, Земля погрузилась в идеальный, почти пугающий порядок. "Кай" стал новой нормой. В юбилейных выпусках новостей учёные и футурологи наперебой называли вирус эволюционным прорывом и главной панацеей от бед в истории человечества.

 Безупречно спокойные ведущие зачитывали поразительные цифры статистики. Кривая смертности от инфарктов, инсультов и гипертонии —  извечных «болезней от нервов» — рухнула практически до нуля. Человеческие сердца больше не изнашивались от ревности, обид и безответной любви. Графа "самоубийство" в отчётах министерств здравоохранения просто перестала существовать. Провирус, спящий в ДНК, надёжно блокировал саму возможность экзистенциального отчаяния. Исчезли бытовые конфликты, внезапная злость, немотивированная ярость и затяжные депрессии. Учёные ведущих институтов с цифрами в руках доказывали миру, что "Кай" освободил человечество от биологического рабства. Эмоции объявили атавизмом — хаотичным, опасным пережитком прошлого, который веками мешал человечеству развиваться. С экранов вещали, что без глупых чувств, слепых амбиций и душевной боли человек наконец-то стал тем, кем должен быть: идеальным, высокоэффективным и разумным существом. Общество превратилось в безупречно смазанный механизм, в машину. Теперь любая работа выполнялась точно в срок, суды пустовали, а вместо войн политики вели бесконечные, математически выверенные переговоры. Люди больше не страдали. Они просто функционировали.

Я смотрела на новый, стерильный мир из окна своего офиса на двадцатом этаже и тоже была всем довольна. Моя нынешняя жизнь —это стабильная работа, никаких разочарований, никаких душевных терзаний.  Большинство моих коллег и знакомых искренне верят,  что так жить лучше. Мы до сих пор не можем понять, как жили до той осени,  пока не пришёл "Кай".

Но однажды, глядя на безмолвных, одинаково спокойных прохожих внизу, я поймала себя на мысли. Это была даже не мысль, а  аналитический вывод, лишённый какого-либо сожаления: мы победили все болезни, но при этом... окончательно перестали быть людьми.

Десять лет назад я сразу поняла, что со мной  и с другими происходит что-то страшное. Моя мама всю жизнь проработала ведущим молекулярным биологом, а я пошла по её стопам, став аналитиком данных в крупнейшем Институте эволюции генома. До пандемии мы вместе пытались расшифровать коды известных вирусов.

 Именно мама первой в нашей лаборатории описала, как ретровирус "Кай" использует обратную транскриптазу и превращается в провирус. Жаль, что это случилось уже после её заражения и болезни. Она хотела знать о вирусе всё. Но это уже не могло спасти ни её, ни других. 

Когда мама заболела, "Кай" лишил её любви и сострадания, он буквально выжег из неё материнское тепло, оставив лишь сухой, блестящий ум учёного. Хорошо, что это случилось уже после того, как переболела я. 
Мы продолжили работать вместе, но уже как чужие люди, как две коллеги. Тандем. Последние годы я каждый день смотрела на графики ДНК-секвенирования, копалась в закрытых медицинских базах и кодировала алгоритмы, отслеживающие стабильность провируса в популяции. Я знала "Кая" изнутри.

Именно поэтому, когда у меня начались первые мигрени, я не пошла в клинику. Я тайно взяла образец своей крови, заперлась в  лаборатории после смены и сама запустила тестирование. Результаты на экране монитора заставили мои руки дрожать, сердце биться чаще — забытое, дикое ощущение. Моя иммунная система, дремавшая целое десятилетие, внезапно проснулась. Организм начал вырабатывать антитела!  На мониторе было видно, как они штурмуют клетки, молекула за молекулой вырезая чужеродный код "Кая" из ДНК. Мой геном очищался.

Я не помню, как добралась домой. Боль,  вспышки нестерпимой боли меня скручивали так, будто вирус вернулся, чтобы закончить начатое. Снова поднялся жар — забытое, пугающее ощущение. Я выжила и на этот раз. Но когда лихорадка отступила, я поняла, что мир вокруг разбился на осколки. Прежнего стабильного спокойного мира больше не будет. Для меня не будет.

Процесс "прозрения" оказался мучительным. Мозг, отвыкший от биохимии чувств, буквально захлёбывался. Первым вернулся страх — резкий, панический. Страх смерти. Потом нахлынула тоска: я внезапно осознала, что десять лет прожила словно в коме, пропустив молодость, не заметив, как постарела мама. Я смотрела на свою безликую квартиру, и меня душили слезы. Я снова умела плакать. Осколок льда в моей груди таял.

Но самое страшное таилось в другом. Теперь, глядя на коллег в офисе и прохожих на улице, я видела не "идеальное, эволюционировавшее общество", я видела живых мертвецов. Я сидела оглушённая на совещании, где ровными, бесстрастными голосами обсуждали закрытие очередной больницы и списание "нерентабельных" пациентов на эвтаназию. Раньше я бы просто кивнула и занесла цифры в отчет, но теперь у меня внутри всё кричало от ужаса и ярости. Мне хотелось вскочить, встряхнуть их за плечи, трясти до тех пор, пока они не почувствуют боль — физическую боль. Мне хотелось их заставить почувствовать хоть каплю стыда или жалости. Но я вовремя остановилась и, прикусив губу до крови, сдержалась. Я поняла: в этом новом мире мои антитела — это смертный приговор. Если медицинские сканеры на входе в метро или офис обнаружат, что моя ДНК очистилась от "Кая",  меня признают дефектной, опасной или психически нестабильной. Я не хотела себе такой участи, мне стало страшно. Я — единственная зрячая в этом городе слепых. Мне нужно научиться  притворяться бесчувственной, чтобы выжить.

Имея доступ к закрытым базам данных Института, я начала копать, маскируя свои запросы под рутинный анализ погрешностей генома. То, что я обнаружила в засекреченных архивах Министерства Безопасности, заставило мои вновь обретённые чувства фантанировать всеми эмоциями сразу. Меня физически тошнило от  отвращения и  безысходности от скупых строчек отчётов.

Как оказалось, вирус коснулся не всех,  существовал небольшой процент людей с врождённым  иммунитетом. Их ДНК просто не подпускала провирус к хромосомам, отторгая его ещё на подлёте. Но в мире "идеального порядка" этим людям не было места. Человек, способный злиться, плакать, устраивать скандалы или бросать работу из-за депрессии, считался бракованным, опасным элементом, угрозой для всеобщей стабильности.
 
Официально в новостях говорили, что эти несчастные пали первыми жертвами вируса из-за слабого здоровья. На самом же деле их тайно изолировали. В закрытых медицинских реестрах я наткнулась на координаты "Специальных карантинных накопителей"— скрытых от глаз лагерей, расположенных глубоко в  глуши. Туда, под конвоем бесстрастных солдат, свозили всех, кто сохранил человечность. Система не уничтожала их — она использовала их как подопытный материал, пытаясь понять, почему их иммунитет так силён, и как можно модифицировать "Кай", чтобы он подчинил себе даже их. Я понимала: теперь я одна из этих "бракованный" людей. Если ничего не делать, я рано или поздно стану  лабораторной крысой в одном из накопителей.  Или... я могу использовать свои допуски и знания, чтобы попытаться их вытащить и спасти. Всех спасти.

Правда о лагерях-накопителях не сделала меня героем. Увы. Очень быстро воодушевление и смелость победила депрессия, и  я сломалалась. Проснувшееся благородное желание спасти человечество уничтожила паническая волна страха. Я боялась, что меня вычислят и выследят, ждала, что за мной придут домой или в офис в любую минуту. В итоге, взяв на работе дни для посещения библиотеки, я заперлась и  никуда не выходила из квартиры.

Вместе с чувствами ко мне вернулась и жестокая реальность мира, где я жила. Найденная информация не оставляла вариантов того, как будет, и чем всё закончится для меня. Несколько вечеров я пыталась разложить всю информацию по полочкам в голове,  но лишь окончательно путалась в двойной морали, как муха в паутине.

 Я смотрела на  идеальный, чистый город и рефлексировала, разрываясь на части.
С одной стороны, система была безжалостной машиной, отправляющей людей в лагеря и одобряющей эвтаназию слабых. С другой — здесь не было войн, не было домашнего насилия, не было разбитых сердец. Люди не выли от одиночества по ночам. Что лучше: быть свободным, но страдающим человеком, или счастливой, безопасной шестерёнкой? Я не знала ответа. Я чертовски устала бояться каждого сканера и вздрагивать от каждого шороха, я боялась говорить даже с собственной матерью.

 Финал моей внутренней борьбы наступил внезапно — в душном, полупустом вагоне метро по дороге на работу. На одной из станций в дверях появился мужчина. Он вошёл  в вагон и встал рядом со мной, держась за поручень и глядя в окно ровным, стеклянным взглядом "синтетика". Внутри у меня всё оборвалось. Это был Михаил. Человек, которого я когда-то любила больше жизни.  Бешеная, удушающая волна воспоминаний и чувств ударила в голову с такой силой, что перед глазами у меня потемнело. Эмоции захлестнули. Мой очищенный от вируса мозг не справился с перегрузкой, слёзы потекли сами собой, тело дрожало, как от озноба. 

Я вспомнила, как безумно, до дрожи была счастлива с этим мужчиной, как мои пальцы путались в его волосах, и губы сами собой растягивались в улыбку при встречах. Как я не могла дождаться окончания лекций, чтобы бежать на свидания, я опять почти физически ощутила, какие сильные у него руки и услышала, как  он говорит: "Моя".

А следом, как  лавина, вернулась боль. Я вспомнила его предательство. То, как ушёл к другой даже не объяснив, не извинившись, не поговорив, просто исчез, оставив меня собирать себя по кускам. В памяти вспыхнули страшные месяцы разлуки: уродливая, сжигающая изнутри ревность, бессонные ночи, панические атаки и горсти антидепрессантов на ужин. Я глотала таблетки, чтобы просто дожить до утра.

Я стояла в вагоне, задыхаясь от подступивших воспоминаний, давясь слезами, а Михаил был в трёх метрах от меня. Он скользнул по лицу невозмутимым "взглядом Кая", в котором не было ни вины, ни злости, ни воспоминаний. Ничего. Он не узнал. А если бы и узнал? Я была теперь лишь той, с кем когда-то он дружил организмами. Вирус стёр его грехи, подарив покой. Он не страдал. Страдала только я. И в этот момент во мне окончательно что-то треснуло. Я поняла, что человечность — это не дар. Это проклятие. Это – ад, который я добровольно впустила обратно в свою жизнь. Я не хотела снова сидеть на таблетках, не хотела снова чувствовать эту разрывающую боль, не хотела быть уязвимой. Новый мир был прав: эмоции — это дефект.

На следующей станции я вышла вслед за Михаилом, но пошла в противоположную сторону — прямо к ярко светящейся вывеске Корпоративного Медицинского Центра. Я вошла внутрь, тяжело дыша, с размазанной по щекам тушью. Дежурный врач – "синтетик" посмотрел на меня чисто профессиональным взглядом.
— Мне нужна экстренная помощь, — выдохнула я, вытирая слёзы и протягивая ему своё рабочее удостоверение Института генома. — Моя иммунная система дала сбой. Появились антитела. Я... я снова чувствую. Врач быстро набрал что-то на терминале.
— Это редкий, но задокументированный случай аутоиммунной аномалии, — ответил он ровным, успокаивающим голосом. — Мы можем провести процедуру реинфекции. Повторно ввести модифицированный штамм "Кая". Провирус снова займет свое место в ДНК. Вы уверены? Изменения будут необратимы.

Я посмотрела на свои дрожащие руки, вспомнила пустой, безмятежный взгляд Миши и кивнула. С меня было довольно.
— Да. Пожалуйста. Сделайте это. Я хочу обратно в "зиму".

Я легла на кушетку и закрыла глаза. К моей руке прикрепили пластиковый катетер, и прибор тихо зажужжал, пуская по венам новую, модифицированную армию провирусов. Я чувствовала, как по телу разливается холод, а жгучая, хаотичная боль внутри груди начинает стремительно угасать. Пропал  образ Михаила, растворились воспоминания о  предательстве, улетучился липкий страх перед будущим и лагерями-накопителями. Моя ДНК послушно приняла новый код, сдаваясь без боя. Когда я открыла глаза, мир вокруг снова стал идеально чётким, тихим и серым. Я села, поправила рукав блузки и посмотрела на врача абсолютно спокойным взглядом. Осколок встал на своё место. В моё сердце вернулась зима.

Не чувствовать, может, это и есть счастье.