Кромагги - предки людей и сами люди

Будь у нас выбор, многие предпочли бы остаться обезьяной.
Владимир Кафанов.

Ничего страшного, если даже человек произошел от обезьяны, – лишь бы не превращался в неё.
Аврелий Марков.


В этом тексте я вкратце опишу историю человека со стадии шимпанзеподобной обезьяны, которая намеренной вышла в саванну за едой. И дефект доминирующего в «современном» мире левополушарного интеллекта, основанного на анализе в ущерб синтезу. На самом деле, вопреки предрассудкам, оба полушария равно ответственны за логику, но левое полушарие отвечает больше за аналитическую часть, а правое за синтез и видение в целом. Рассмотрим в этом подтексте антропогенез.

Эволюция человека началась не с пассивного бегства слабых обезьян, изгнанных из исчезающих лесов, а с наглого, осознанного и интеллектуального захвата новой пищевой ниши. Наш предок (гоминид плиоцена) обладал интеллектом, тактикой и силой, сопоставимой с шимпанзе. Взрослый самец шимпанзе – не мирный вегетарианец, а очень опасный, жестокий наземный хищник, способный в поединке один на один убить и обязательно съесть волка.

Когда климат Африки изменился, приматы с высоким уровнем интеллекта не просто приспосабливались – они поняли колоссальную калорийную выгоду открытых ландшафтов. Саванна была забита миллионами тонн мясного белка (стадами копытных, считая мелких, на коих шимпанзе охотятся и сейчас изредка!) и горами падали. Гоминиды перенесли свою лесную банда–координацию на равнины и заняли уникальную, тогда ещё пустующую нишу крупного дневного стайного хищника. Наглыми, шумными толпами, а–ля гопник они, используя камни и палки, средь бела дня отнимали добычу у одиночных засадных хищников – саблезубых кошек (Dinofelis, Megantereon), пока те отдыхали в полуденный зной.

Иногда жертвой становились сами саблезубые, поэтому–то злостные одиночки кошачьи и виверровые стали современными львами и гиенами со стайным образом жизни! или научились прятаться, как леопарды. Не люди были несчастными и всего боявшимися жертвами хищников, а сами хищники стаями защищали добычу от… двуногих и шумных полулюдей.

Переход к мясной диете дал гоминидам избыток калорий и жиров, чем запустив взрывной рост головного мозга. Однако мышцы челюсти, длина рук и клыки были аннулированы и перестроены самим трудом и новой диетой. Спустившись с деревьев на землю, гоминиды сменили брахиацию (лазание по кронам) на постоянное прямохождение. Из–за этого длинные обезьяньи руки со временем укоротились за ненадобностью (ещё и мешали, волочась по земле или цепляясь за ноги), а ноги стали почти вдвое длиннее.

Настоящий переворот совершили орудия труда и приручение огня. Огромные клыки обезьян изначально помогали при прочих равных рвать сырое жесткое мясо и удерживать доминирование в банде. Но как только гоминиды взяли в руки первый расколотый камень–отщеп (Олдувайская культура), а затем освоили готовку пищи на костре, эти огромные биологические орудия на лице стали ненужными. Камень бил сильнее зубов (а, когда ломался, то это переносилось легче потери зубов), а рубило резало шкуру эффективнее клыков.

Жареное мясо было абсолютно непривычно для организма примата, не евшего его поколениями. Переход на термически обработанный белок поначалу вызывал у первых «поваров» тяжелые расстройства пищеварения, спазмы и мучительные боли в животе. Но жареное мясо было полностью лишено личинок паразитов (гельминтов). Сырое мясо саванны было забито червями, которые хронически истощали популяцию «сыроедов», вызывая у них анемию и слабость. Я не говорил, что диких хищников паразиты «прореживают» на 80% в год, минимум?

Отсутствие паразитов делало банду «поваров» физически чище, выносливее и сильнее «сыроедов» – в межвидовых стычках здоровые «повара» наглухо вырезали больных глистами сородичей. Огонь размягчал волокна, выполняя функцию внешнего пищеварения, и очищал организм. Это облегчило челюсть, сняло мышечные тиски с черепной коробки и открыло анатомическое пространство для колоссального роста мозга.

С появлением искусственного оружия (камня и палки) в руках для умного примата возникла страшная дилемма. Сверхэффективная в охоте «обезьяна–убийца» с каменным топором в руках могла истребить свою же стаю при первой драке за кусок мяса.

В сериале «Скользящие» есть народ кромаггов из параллельного Земле мира, хищных и жестоких обезьян–убийц, разумных и без эмпатии, садистов и моральных уродов. Так вот, такими были первые гоминиды и наши предки, но в реальности существо с психологией кромаггов не развило бы какое–то общество, а вскоре уничтожило свой вид собственными руками и клыками. Те «кромагги», которые развили эмпатию и командный дух, стали… нами. Мы – бывшие кромагги, как бы кто это ни отрицал.

Выжили только те группы гоминид, у которых именно правое полушарие развило ментальный тормоз агрессии – врожденную эмпатию, альтруизм и первые социальные табу (запрет на убийство сородича, законы коллективного распределения пищи). Эмпатия развилась не от хорошей жизни, а как единственный способ удержать стаю вооруженных приматов от взаимного истребления.

Исходным институтом человеческой семьи, выкованным веками выживания, стал матрилокальный и матрилинейный брак, где родство и наследование имущества велись по материнской линии (тогда не было проверок отцовства, чему также мешали постоянные войны и похищения с целью размножения, а, кто тут мама, известно и так), а мужчины переходили в родовой дом жены. Отработки за жену (Иаков за Рахиль, например), житьё брачной пары в доме тёщи – отголоски той жизни.

 Жизнь в таком клане для всех от мала до велика не имела ничего общего с вольной «дикостью» или, наоборот, современной иллюзией «свободы». Это был суровый кочевой улей с «военной демократией», где интересы личности полностью растворялись в интересах сверхколлектива и виделись именно через него. Никакого «хочу», лишь строгое взрослое «надо» (собственно, человек взрослеет при усвоении «надо» и «нельзя»).

Женщины внутри матрилокального рода были обязаны развивать в себе качества, традиционно считающиеся «мужскими» – стальную общую солидарность, универсальное мастерство на все руки (от инженерии жилищ до медицины), систему «свой–чужой» (в меньшей степени, племена «обменивались» людьми против вырождения) и вынужденную воинственность для защиты очага в отсутствие кочующих охотников–мужчин.

Внутри этой системы существовал институт «жены жены» – со–матери и соратницы по роду без сексуального контекста. В случае «полного вдовства» – самого страшного социально–биологического кошмара палеолита – одинокая женщина с детьми была обречена на гибель. Институт «жены жены» решал эту проблему: вдова принималась в сильный женский дом на правах младшей соратницы (служанки), отдавая свой труд в обмен на жизнь, а её дети юридически усыновлялись родом хозяйки и получали его защиту. Такой матрилокальный клан по силе сплоченности ранялся любым патриархальным тейпам, будучи равен несокрушимым кочевым ордам.

Брак до 15–16–го века н. э. (а кое–где и сейчас, в Тибете и ряде степных народов) не имел почти ничего общего с «современным». Поскольку люди тогда умирали часто, а вдовство (у мужчин тоже, если что) было смерти подобно, то бракосочетание было на тибетский манер, только по всему миру. Много мужей и жён жили вместе, чтобы был «запасной» любого пола на случай оказии типа гибели в бою или/и родами. Со временем, когда появились ремёсла и дальняя торговля, это придало обществу новый вид.

В каждом городе–государстве (короли–цари по факту ничем не распоряжались века так до 16–го и правили лишь на своей земле, а в феодальных владения своих графов–баронов были стеснены во многом) жило по одной и больше женщин. Кочующие мужчины навещали с деньгами или добычей каждую из них (ничего не напоминает, прямо совсем ничего?), договорившись, кто и когда.

Смысл этого прост, если знать те реалии. Реалии такие: если в одном городе мужик чего–то натворил, он легко ехал в другой, а по тогдашнему праву (Магдебургское и Новгородское право было повсеместным со всеми аналогами с другими названиями, и было уничтожено именно государствами в конце 18–го века, хотя кое–где есть ныне) города были по факту отдельными государствами, и в другом городе ты недосягаем.

Нынешняя патриархальная моногамная семья (чтоб не мог драпануть  другой город, ибо не к кому) и оценка прежнего быта как «разврата» – искусственная, а не исходная, левополушарная конструкция, созданная государствами. Историю писали всю историю (да–да, масло масляное, понимаю!) правящие верхушки, сами бывшие полукочевники, захватившие оседлых людей. Свои правящие кланы они сохраняли монолитными, но для покоренного «оседлого большинства» (позже сами «заразились» оседлостью) они внедрили двойной стандарт: уничтожили матрилокальные связи у остальных, раздробили роды и привязали людей к клочку земли (оседлости) в виде нуклеарных пар.

Системе нужен был слабый, предсказуемый винтик, который легко обложить налогом (с целью вымотать непосильным трудом и ни для чего больше). Но привязка к одной узкой территории и запрет на широкое перекрёстное скрещивание генов перекрыли возможность здорового обновления популяции, запустив генетическое вырождение. Изолированные оседлые общины веками варились в инбридинге, накапливая вырождение, что наглядно доказали Габсбурги и жители хуторов.

Оседлая жизнь и «хлебная» диета сделали человека более слабым и болезненным по сравнению с предками–кочевниками. Сегодня Система маскирует это вырождение с помощью медицины, которая сильна и полезна сама по себе, но используется властью как игла зависимости, чтобы удерживать атомизированных одиночек, лишенных поддержки рода, в абсолютном повиновении.

Чтобы лишить кланы и вообще народ экономической независимости, подлая левополушарная Система уничтожила древнейшую денежную систему из деревянных реек (split–tally) и внедрила чеканную монету. Монеты были придуманы не для удобства и «оживления» экономики, а для запуска инфляции и скрытого грабежа. Ценность весового слитка серебра определялась физикой и химией, но монета позволила элите оторвать номинал от веса, тайно уменьшать долю благородного металла («портить» монету) и обесценивать сбережения родов, изымая их реальный труд.

Человечество оказалось в цивилизационном тупике: атомизированные, левополушарные одиночки на фармакологической и кредитной игле теряют, развитую способность к синтетическому мышлению и отказываются воспроизводиться. Как похоже на заражённый ломехузами муравейник – общий финал такого муравейника и «современного» общества всегда одинаков.

Современная Система панически боится сильных, но она пойдет на попятную и сама инициирует возврат к палеолитической структуре в момент глобального краха (тотальная война, коллапс энергетики или будущая колонизация смертельных фронтиров типа космоса), когда бюрократия и бумажные деньги лопнут.

Современная пропаганда через СМИ, книги и интернет–медиа способна всего за 2–3 поколения внушить эти нормы как обыденность через «синдром утёнка». Человечеству будущего придется вернуть матрилокальный кровный клан, беспроцентный банкинг долевого участия и цифровую «расщепленную бирку». Это не будет «дикой» свободой в понимании слабого эгоиста, а будет железная дисциплина правополушарного служения родному Клану. Но это единственный способ вернуть человеку разумному его подлинную биологическую норму и спасти наш вид от вымирания.

Технический прогресс неизбежен, и останавливать его – преступление против разума (что заложено еще в Талмуде), однако, пользуясь машиной, человек не имеет права становиться машиной сам (как пророчески провозгласил Чарли Чаплин в своем шедевре 1940 года «Великий диктатор»). Преступление Системы не в том, что она строит машины, а в том, что она заставляет человека выхолащивать правое полушарие, превращая его в бездушную деталь мегаполиса.

Любой кооператив, артель или корпорация держатся на левополушарном юридическом контракте (уставе, акциях, ИНН). Этот контракт пишется на бумаге или серверах Системы, и Система в любой момент может изменить его правила, обанкротить структуру, ввести новые налоги или наложить арест на счета. Подлинная община держится на нерушимом законе матрилинейной крови и праве священного Названного Братства. Её невозможно ликвидировать решением суда или реформой сверху.

Временная выгода вместо Жизни на поколения: люди идут в артель или корпорацию ради временной материальной выгоды – заработать инфляционные монеты, которые Система тут же обесценит. Как только прибыль падает, левополушарный союз распадается, а люди снова превращаются в чужаков–конкурентов. Подлинная кочевая община – это неделимый организм, ориентированный на выживание рода в горизонте веков. В ней нет понятия «выхода из дела» или «увольнения». От рождения до смерти человек служит роду, а род гарантирует безусловную защиту ему и его детям.

Отсутствие неделимого базиса: в акционерном обществе или кооперативе каждый имеет свой пай или долю, которую можно продать или заложить. Это левополушарное дробление, позволяющее ростовщикам скупать активы по частям. В подлинной общине действует закон абсолютно неделимого Родового. Никто не может вынести из общины свою «долю», потому что доля – это весь Клан целиком.

Современная левополушарная цивилизация мегаполисов считает кочевые и полукочевые народы (от туарегов Сахары и бедуинов до кочевников Монголии и Арктики) «архаичными» и «отсталыми». Но это слепота «синдрома утенка». На самом деле они обладают биологическими и социальными «суперсилами», которые оседлое общество полностью растеряло. Вместе с ними потеряли люди и иммунитет к грабежу.

Пока «люди Системы» зависят от электронных денег, банковских карт, ИНН и стабильности серверов, кочевники опираются на реальный базис – скот, автономию, землю и неотчуждаемое родовое имущество. Если завтра Систему отключит глобальный кризис, оседлые города вымрут за неделю. Кочевники даже не заметят потери интернета – их беспроцентный внутренний учет и родовая взаимовыручка продолжат работать.

Кочевники не сидят на фармакологической «игле» Системы. Их жесткий уклад жизни, стерильная горячая пища («кулинарная революция») и вечные странствия отсекают паразитов и слабые гены. Они выносливы, универсальны в мастерстве и не превратились в бездушные левополушарные машины–автоматы.

Оседлый человек воспитан эгоистом, он борется за личные «права» и карьеру. Кочевник с рождения знает: его жизнь – это служение Клану. В момент катастрофы или войны эта кочевая сплоченность мгновенно превращает народ в монолитную армию (орду), перед которой атомизированное оседлое стадо абсолютно бессильно.
 
Когда в оседлый мир мегаполиса вторгается жесткая, суровая реальность (будь то кочевой фронтир или любая внешняя сила), психология оседлых «машин» пасует:

• они не понимают язык неписаного слова чести и абсолютного побратимства;
• их пугает психология матрилинейного клана, где женщина обладает воинственностью и универсальным мастерством, а институт «жены–служанки» используется как спасение от вдовства, а не ради левополушарного комфорта;
• они панически боятся беспроцентных композитных реек, потому что их невозможно подделать и запустить инфляционный рост долгов, на котором паразитирует Система.

Кочевники и полукочевники прямо сейчас, в 2026–м году н. э., обладают психологией сверхэффективного улья. Они мыслят горизонтами веков и будущих поколений своего древа, а не квартальными отчетами, поэтому их психология понятна любой сильной внешней силе. Они говорят на языке биологического выживания вида, а люди Системы – на языке мёртвых (поправка, никогда не бывших живыми, а мёртвое когда–то было живым) бумажек.