Кромагги - предки людей и сами люди

Будь у нас выбор, многие предпочли бы остаться обезьяной.
Владимир Кафанов.

Ничего страшного, если даже человек произошел от обезьяны, - лишь бы не превращался в неё.
Аврелий Марков.


В этом тексте я вкратце опишу историю человека со стадии шимпанзеподобной обезьяны, которая намеренной вышла в саванну за едой. И дефект доминирующего в «современном» мире левополушарного интеллекта, основанного на анализе в ущерб синтезу. На самом деле, вопреки предрассудкам, оба полушария равно ответственны за логику, но левое полушарие отвечает больше за аналитическую часть, а правое за синтез и видение в целом. Рассмотрим в этом подтексте антропогенез.

Эволюция человека началась не с пассивного бегства слабых обезьян, изгнанных из исчезающих лесов, а с наглого, осознанного и интеллектуального захвата новой пищевой ниши. Наш предок (гоминид плиоцена) обладал интеллектом, тактикой и силой, сопоставимой с шимпанзе. Взрослый самец шимпанзе - не мирный вегетарианец, а очень опасный, жестокий наземный хищник, способный в поединке один на один убить и обязательно съесть волка.

Когда климат Африки изменился, приматы с высоким уровнем интеллекта не просто приспосабливались - они поняли колоссальную калорийную выгоду открытых ландшафтов. Саванна была забита миллионами тонн мясного белка (стадами копытных, считая мелких, на коих шимпанзе охотятся и сейчас изредка!) и горами падали. Гоминиды перенесли свою лесную банда-координацию на равнины и заняли уникальную, тогда ещё пустующую нишу крупного дневного стайного хищника. Наглыми, шумными толпами, а-ля гопник они, используя камни и палки, средь бела дня отнимали добычу у одиночных засадных хищников - саблезубых кошек (Dinofelis, Megantereon), пока те отдыхали в полуденный зной.

Иногда жертвой становились сами саблезубые, поэтому-то злостные одиночки кошачьи и виверровые стали современными львами и гиенами со стайным образом жизни! Или научились прятаться, как леопарды. Не люди были несчастными и всего боявшимися жертвами хищников, а сами хищники стаями защищали добычу от… двуногих и шумных полулюдей.

Переход к мясной диете дал гоминидам избыток калорий и жиров, чем запустив взрывной рост головного мозга. Однако мышцы челюсти, длина рук и клыки были аннулированы и перестроены самим трудом и новой диетой. Спустившись с деревьев на землю, гоминиды сменили брахиацию (лазание по кронам) на постоянное прямохождение. Из-за этого длинные обезьяньи руки со временем укоротились за ненадобностью (ещё и мешали, волочась по земле или цепляясь за ноги), а ноги стали почти вдвое длиннее.

Настоящий переворот совершили орудия труда и приручение огня. Огромные клыки обезьян изначально помогали при прочих равных рвать сырое жесткое мясо и удерживать доминирование в банде. Но как только гоминиды взяли в руки первый расколотый камень-отщеп (Олдувайская культура), а затем освоили готовку пищи на костре, эти огромные биологические орудия на лице стали ненужными. Камень бил сильнее зубов (а, когда ломался, то это переносилось легче потери зубов), а рубило резало шкуру эффективнее клыков.

Жареное мясо было абсолютно непривычно для организма примата, не евшего его поколениями. Переход на термически обработанный белок поначалу вызывал у первых «поваров» тяжелые расстройства пищеварения, спазмы и мучительные боли в животе. Но жареное мясо было полностью лишено личинок паразитов (гельминтов). Сырое мясо саванны было забито червями, которые хронически истощали популяцию «сыроедов», вызывая у них анемию и слабость. Я не говорил, что диких хищников паразиты «прореживают» на 80% в год, минимум?

Отсутствие паразитов делало банду «поваров» физически чище, выносливее и сильнее «сыроедов» - в межвидовых стычках здоровые «повара» наглухо вырезали больных глистами сородичей. Огонь размягчал волокна, выполняя функцию внешнего пищеварения, и очищал организм. Это облегчило челюсть, сняло мышечные тиски с черепной коробки и открыло анатомическое пространство для колоссального роста мозга.

С появлением искусственного оружия (камня и палки) в руках для умного примата возникла страшная дилемма. Сверхэффективная в охоте «обезьяна-убийца» с каменным топором в руках могла истребить свою же стаю при первой драке за кусок мяса.

В сериале «Скользящие» есть народ кромаггов из параллельного Земле мира, хищных и жестоких обезьян-убийц, разумных и без эмпатии, садистов и моральных уродов. Так вот, такими были первые гоминиды и наши предки, но в реальности существо с психологией кромаггов не развило бы какое-то общество, а вскоре уничтожило свой вид собственными руками и клыками. Те «кромагги», которые развили эмпатию и командный дух, стали… нами. Мы - бывшие кромагги, как бы кто это ни отрицал.

Выжили только те группы гоминид, у которых именно правое полушарие развило ментальный тормоз агрессии - врожденную эмпатию, альтруизм и первые социальные табу (запрет на убийство сородича, законы коллективного распределения пищи). Эмпатия развилась не от хорошей жизни, а как единственный способ удержать стаю вооруженных приматов от взаимного истребления.

Исходным институтом человеческой семьи, выкованным веками выживания, стал матрилокальный и матрилинейный брак, где родство и наследование имущества велись по материнской линии (тогда не было проверок отцовства, чему также мешали постоянные войны и похищения с целью размножения, а, кто тут мама, известно и так), а мужчины переходили в родовой дом жены. Отработки за жену (Иаков за Рахиль, например), житьё брачной пары в доме тёщи – отголоски той жизни.

 Жизнь в таком клане для всех от мала до велика не имела ничего общего с вольной «дикостью» или, наоборот, современной иллюзией «свободы». Это был суровый кочевой улей с «военной демократией», где интересы личности полностью растворялись в интересах сверхколлектива и виделись именно через него. Никакого «хочу», лишь строгое взрослое «надо» (собственно, человек взрослеет при усвоении «надо» и «нельзя»).

Женщины внутри матрилокального рода были обязаны развивать в себе качества, традиционно считающиеся «мужскими» - стальную общую солидарность, универсальное мастерство на все руки (от инженерии жилищ до медицины), систему «свой-чужой» (в меньшей степени, племена «обменивались» людьми против вырождения) и вынужденную воинственность для защиты очага в отсутствие кочующих охотников-мужчин.

Внутри этой системы существовал институт «жены жены» - со-матери и соратницы по роду без сексуального контекста. В случае «полного вдовства» - самого страшного социально-биологического кошмара палеолита - одинокая женщина с детьми была обречена на гибель. Институт «жены жены» решал эту проблему: вдова принималась в сильный женский дом на правах младшей соратницы (служанки), отдавая свой труд в обмен на жизнь, а её дети юридически усыновлялись родом хозяйки и получали его защиту. Такой матрилокальный клан по силе сплоченности ранялся любым патриархальным тейпам, будучи равен несокрушимым кочевым ордам.

Брак до 15-16-го века н. э. (а кое-где и сейчас, в Тибете и ряде степных народов) не имел почти ничего общего с «современным». Поскольку люди тогда умирали часто, а вдовство (у мужчин тоже, если что) было смерти подобно, то бракосочетание было на тибетский манер, только по всему миру. Много мужей и жён жили вместе, чтобы был «запасной» любого пола на случай оказии типа гибели в бою или/и родами. Со временем, когда появились ремёсла и дальняя торговля, это придало обществу новый вид. В каждом городе-государстве (короли-цари по факту ничем не распоряжались века так до 16-го и правили лишь на своей земле, а в феодальных владения своих графов-баронов были стеснены во многом) жило по одной и больше женщин. Кочующие мужчины навещали с деньгами или добычей каждую из них (ничего не напоминает, прямо совсем ничего?), договорившись, кто и когда.

Смысл этого прост, если знать те реалии. Реалии такие: если в одном городе мужик чего-то натворил, он легко ехал в другой, а по тогдашнему праву (Магдебургское и Новгородское право было повсеместным со всеми аналогами с другими названиями, и было уничтожено именно государствами в конце 18-го века, хотя кое-где есть ныне) города были по факту отдельными государствами, и в другом городе ты недосягаем.

Нынешняя патриархальная моногамная семья (чтоб не мог драпануть  другой город, ибо не к кому) и оценка прежнего быта как «разврата» - искусственная, а не исходная, левополушарная конструкция, созданная государствами. Историю писали всю историю (да-да, масло масляное, понимаю!) правящие верхушки, сами бывшие полукочевники, захватившие оседлых людей. Свои правящие кланы они сохраняли монолитными, но для покоренного «оседлого большинства» (позже сами «заразились» оседлостью) они внедрили двойной стандарт: уничтожили матрилокальные связи у остальных, раздробили роды и привязали людей к клочку земли (оседлости) в виде нуклеарных пар.

Системе нужен был слабый, предсказуемый винтик, который легко обложить налогом (с целью вымотать непосильным трудом и ни для чего больше). Но привязка к одной узкой территории и запрет на широкое перекрёстное скрещивание генов перекрыли возможность здорового обновления популяции, запустив генетическое вырождение. Изолированные оседлые общины веками варились в инбридинге, накапливая вырождение, что наглядно доказали Габсбурги и жители хуторов.

Оседлая жизнь и «хлебная» диета сделали человека более слабым и болезненным по сравнению с предками-кочевниками. Сегодня Система маскирует это вырождение с помощью медицины, которая сильна и полезна сама по себе, но используется властью как игла зависимости, чтобы удерживать атомизированных одиночек, лишенных поддержки рода, в абсолютном повиновении.

Чтобы лишить кланы и вообще народ экономической независимости, подлая левополушарная Система уничтожила древнейшую денежную систему из деревянных реек (split-tally) и внедрила чеканную монету. Монеты были придуманы не для удобства и «оживления» экономики, а для запуска инфляции и скрытого грабежа. Ценность весового слитка серебра определялась физикой и химией, но монета позволила элите оторвать номинал от веса, тайно уменьшать долю благородного металла («портить» монету) и обесценивать сбережения родов, изымая их реальный труд.

Человечество оказалось в цивилизационном тупике: атомизированные, левополушарные одиночки на фармакологической и кредитной игле теряют, развитую способность к синтетическому мышлению и отказываются воспроизводиться. Как похоже на заражённый ломехузами муравейник - общий финал такого муравейника и «современного» общества всегда одинаков.

Современная Система панически боится сильных, но она пойдет на попятную и сама инициирует возврат к палеолитической структуре в момент глобального краха (тотальная война, коллапс энергетики или будущая колонизация смертельных фронтиров типа космоса), когда бюрократия и бумажные деньги лопнут.

Современная пропаганда через СМИ, книги и интернет-медиа способна всего за 2–3 поколения внушить эти нормы как обыденность через «синдром утёнка». Человечеству будущего придется вернуть матрилокальный кровный клан, беспроцентный банкинг долевого участия и цифровую «расщепленную бирку». Это не будет «дикой» свободой в понимании слабого эгоиста, а будет железная дисциплина правополушарного служения родному Клану. Но это единственный способ вернуть человеку разумному его подлинную биологическую норму и спасти наш вид от вымирания.

Технический прогресс неизбежен, и останавливать его - преступление против разума (что заложено еще в Талмуде), однако, пользуясь машиной, человек не имеет права становиться машиной сам (как пророчески провозгласил Чарли Чаплин в своем шедевре 1940 года «Великий диктатор»). Преступление Системы не в том, что она строит машины, а в том, что она заставляет человека выхолащивать правое полушарие, превращая его в бездушную деталь мегаполиса.

Любой кооператив, артель или корпорация держатся на левополушарном юридическом контракте (уставе, акциях, ИНН). Этот контракт пишется на бумаге или серверах Системы, и Система в любой момент может изменить его правила, обанкротить структуру, ввести новые налоги или наложить арест на счета. Подлинная община держится на нерушимом законе матрилинейной крови и праве священного Названного Братства. Её невозможно ликвидировать решением суда или реформой сверху.

Временная выгода вместо Жизни на поколения: люди идут в артель или корпорацию ради временной материальной выгоды - заработать инфляционные монеты, которые Система тут же обесценит. Как только прибыль падает, левополушарный союз распадается, а люди снова превращаются в чужаков-конкурентов. Подлинная кочевая община - это неделимый организм, ориентированный на выживание рода в горизонте веков. В ней нет понятия «выхода из дела» или «увольнения». От рождения до смерти человек служит роду, а род гарантирует безусловную защиту ему и его детям.

Отсутствие неделимого базиса: в акционерном обществе или кооперативе каждый имеет свой пай или долю, которую можно продать или заложить. Это левополушарное дробление, позволяющее ростовщикам скупать активы по частям. В подлинной общине действует закон абсолютно неделимого Родового. Никто не может вынести из общины свою «долю», потому что доля - это весь Клан целиком.

Современная левополушарная цивилизация мегаполисов считает кочевые и полукочевые народы (от туарегов Сахары и бедуинов до кочевников Монголии и Арктики) «архаичными» и «отсталыми». Но это слепота «синдрома утенка». На самом деле они обладают биологическими и социальными «суперсилами», которые оседлое общество полностью растеряло. Вместе с ними потеряли люди и иммунитет к грабежу.

Пока «люди Системы» зависят от электронных денег, банковских карт, ИНН и стабильности серверов, кочевники опираются на реальный базис - скот, автономию, землю и неотчуждаемое родовое имущество. Если завтра Систему отключит глобальный кризис, оседлые города вымрут за неделю. Кочевники даже не заметят потери интернета - их беспроцентный внутренний учет и родовая взаимовыручка продолжат работать.

Кочевники не сидят на фармакологической «игле» Системы. Их жесткий уклад жизни, стерильная горячая пища («кулинарная революция») и вечные странствия отсекают паразитов и слабые гены. Они выносливы, универсальны в мастерстве и не превратились в бездушные левополушарные машины-автоматы.

Оседлый человек воспитан эгоистом, он борется за личные «права» и карьеру. Кочевник с рождения знает: его жизнь - это служение Клану. В момент катастрофы или войны эта кочевая сплоченность мгновенно превращает народ в монолитную армию (орду), перед которой атомизированное оседлое стадо абсолютно бессильно.
 
Когда в оседлый мир мегаполиса вторгается жесткая, суровая реальность (будь то кочевой фронтир или любая внешняя сила), психология оседлых «машин» пасует:

• они не понимают язык неписаного слова чести и абсолютного побратимства;
• их пугает психология матрилинейного клана, где женщина обладает воинственностью и универсальным мастерством, а институт «жены-служанки» используется как спасение от вдовства, а не ради левополушарного комфорта;
• они панически боятся беспроцентных композитных реек, потому что их невозможно подделать и запустить инфляционный рост долгов, на котором паразитирует Система.

Кочевники и полукочевники прямо сейчас, в 2026-м году н. э., обладают психологией сверхэффективного улья. Они мыслят горизонтами веков и будущих поколений своего древа, а не квартальными отчетами, поэтому их психология понятна любой сильной внешней силе. Они говорят на языке биологического выживания вида, а люди Системы - на языке мёртвых (поправка, никогда не бывших живыми, а мёртвое когда-то было живым) бумажек.