Гротвинский эксперимент. Глава 33

ГЛАВА 33
Лушин уехал на своей «Болге» по делам, а Синеоковы и Воронины пошли домой тем же маршрутом, что и пришли к Мелконянам. Путь их пролегал мимо Дома культуры — самого красивого здания в городке, все еще хранящего  следы былой торжественности. Подойдя к нему, обе семьи остановились. Поднявшийся ветер гулял по пустым клумбам, ворошил сухие листья и доносил из приоткрытого окна ресторана запах жареного мяса — тягучий, пряный, навязчивый.
Воронин вдруг заявил, что желает немедленно съесть порцию шашлыка. Овощная толма, которой их угощали у Мелконяна, только раззадорила его аппетит, и теперь ему хотелось еды даже больше, чем до трапезы, на которой они только что побывали.
— И алкоголем не мешало бы «добраться», — добавил он в конце своей речи, глядя на призывно горящие окна ресторана так, будто они обещали ему не просто ужин, а радость всей жизни.
— А мне не мешает сигарет купить. Кончились! — сказал Синеоков, с сожалением выбрасывая пустую пачку. Тонкая бумажка пролетела мимо урны и тут же прилипла к влажной от вечерней росы плитке.
Жёны физиков переглянулись. Милу Синеокову уже давно мучило желание отделаться от мужей и уйти с Ворониной «по важному делу». Поэтому она предложила Сергею и Дмитрию самим решать, как провести остаток вечера, а их отпустить: мол, надо ненадолго забежать к подруге. Воронина удивлённо посмотрела на Синеокову. Она не знала ни о какой подруге. Но Мила незаметно толкнула её локтем, и Воронина не стала спрашивать, о ком речь.
— Ну что ж! Идите, раз вам надо. А мы в ресторане посидим немного и пойдём домой! — сказал Воронин, глянув на Синеокова, который согласился с ним коротким кивком.
Пары разошлись. Мужчины направились к ступенькам Дома культуры, где над входом  светилась вывеска «ресторан Гравитон», а женщины свернули в боковую улицу с нечастым  освещением.
Изнывающая от любопытства Воронина наконец получила возможность спросить у Синеоковой:
— Так куда мы идём?
— Куда, куда! Сама сообразить не можешь? К дочке Логинова! Зря, что ли, я её мать вопросами «пытала»? — проговорила Мила, ускоряя шаг и чуть приподнимая носки туфель, чтобы не цепляться за выбоины в асфальте.
— А зачем? — спросила Воронина и с недоумением посмотрела на подругу.
— Как это зачем? Она квартиру, что отец ей в своё время устроил, приватизировала и продала! Но ещё несколько дней будет в городке, ей нужно вещи запаковать и отправить в город «Л».
— И что? — спросила Воронина, наморщив лоб. Она по-прежнему не понимала замысла Милы.
— Так с ней приехал её хахаль, она за него замуж собралась. А он, между прочим, капитан дальнего плавания на круизном лайнере! В загранку ходит и на контрабанде зарабатывает столько, сколько нашим мужьям и не снилось. Он не знает, что у дочери Логинова есть ребёнок. Она ему не сказала. Надо с ним познакомиться и «открыть глаза» на стерву-соблазнительницу! Чего удумала — мужика обмануть! А также, если повезёт… — тут Синеокова резко осеклась, боясь произнести вслух или даже подумать о сокровенной мечте, которая могла отразиться на лице.
Но Воронина, хорошо зная тайные желания и образ мыслей Милы, поняла ею недосказанное. Синеокова хотела отбить «капитана дальнего плавания» у дочки Логинова и использовать деньги мужчины и его самого как билет и банковский счёт для бегства на «треклятый Запад», где, по её представлениям, имелось полно удовольствий и комфорта. Жизнь в захудалом провинциальном городке с «повёрнутым» на науке мужем сильно тяготила Милу. Она была готова совершить любую подлость, лишь бы сбежать отсюда. Воронина чувствовала примерно то же самое, но боялась себе признаться: ей не хватило бы уверенности для осуществления подобного замысла.
— А дочь Логинова нас пустит? — спросила Воронина, мелко переставляя свои  полные ноги в попытке угнаться за стремительной Милой.
— Пустит. Я её сегодня возле почты встретила, напросилась. Ей показалось неудобным отказать — мы же с ней в одной школе учились. Она сказала, до 23:00 можно приходить, они поздно ложатся. Ещё целый час! Но ты не отставай, время в нашем случае играет против нас!
— Хорошо, хорошо! — проговорила Воронина, тяжело дыша и стараясь не выдать, насколько ей трудно поспевать за подругой.
В это время Доп сидел в стареньких «Мигулях» — их он купил, расплачиваясь через подставное лицо, чтобы машина не числилась за ним, — возле дальней проходной ИФМЭ. Он нервно курил, не отрывая взгляда от ржавых ворот. В салоне невыносимо пахло машинным маслом — запах был такой густой, что Костя то и дело закашливался, прикрывая рот кулаком, в который была вжата вторая сигарета — про запас.
Доп не любил ждать. Ждать — значит думать, а думать в его ремесле было вредно. Думающий человек начинает сомневаться, сомневающийся — ошибаться. А ошибка в его положении означала не просто провал, а срок, причём немалый. Хотя сегодня Костя был уверен в себе как никогда. Он выстроил схему: подкупил заведующего складом, вахтёра на проходной, двух водителей, наряд ДПС на развязке — каждое звено проверено, за каждое заплачено. Оставалось только убедиться, что груз отправится по адресу. Копия накладной лежала у него в кармане — выписана на вывоз строительного мусора на свалку. Всё сделано, как он любил говорить, по понятиям и по бумагам.
И всё-таки что-то мешало. Какой-то осадок, вроде песка в ботинке: не болит, а раздражает. Костя покосился на зеркало заднего вида — не из практического соображения, а просто по привычке. За всё время у проходной не проехало ни одной машины. Было слишком тихо для вечернего Гротвино, где даже ночью кто-то шел  с ночной смены или заводил мотоцикл. А сейчас — ничего. Город словно затаился.
Доп смотрел туда, где  вдалеке, за ограждением, мерцали  огни заводских цехов, будто  звёзды в тёмном небе – и наконец дождался. Створки институтских ворот разошлись. Из них, дымя чёрными солярочными выхлопами, выехали два тяжело гружённых «КамАЗа». Грузовики коротко моргнули Допу фарами и, медленно набирая ход, поползли по извилистой дороге-«змейке», что вела к шоссе районного значения.
Костя выбросил сигарету и тронулся следом, держась от грузовиков метров на пятьдесят и поддерживая расстояние постоянным. В кузовах фур находилась первая партия листов нержавеющей стали высокого качества — той самой марки, что не производилась в стране, закупалась за валюту и шла только для специальных задач. За такой металл соглашались платить, не спрашивая о происхождении: судя по спросу, он нужен был на любом заводе КСИ.
На лице Допа появилась счастливая улыбка — та самая, что бывает у игрока, когда крупье открывает нужную карту. Костя мысленно пересчитывал предстоящую прибыль и чувствовал, как внутри разгорается знакомый азарт — тёплый, пьянящий, как первый глоток водки натощак. Старания должны были окупиться с лихвой: он не только осчастливит свою «крышу» в Добнинске, но и «озолотит» себя.
Фуры подъехали  к автомобильной развязке, на которой сегодня дежурила машина ДПС с нарядом, «нужным» Косте. Фуры моргнули фарами,  машина милиции ответила тем же условным сигналом. Грузовики, избежав обязательной проверки груза и документов, стали заходить на «кольцо», чтобы потом повернуть с него налево, в сторону Добнинска.
Что ж, дело сделано. Полосатый барьер, «зебра», наряд — всё осталось позади. Костя выдохнул, расслабил плечи и даже позволил себе тихо хмыкнуть. Он уже развернулся, чтобы поехать в город и заняться делами своего «любимого» ресторана, как вдруг — краем глаза, в зеркале — заметил, что грузовики не пошли налево. Они повернули вправо, в сторону Верпухова.
Костя резко затормозил. Пальцы побелели на руле. Он смотрел в зеркало заднего вида расширившимися зрачками, и в голове у него стучало: Верпухов — это не Добнинск, это не трасса, это не покупатель.
Первой мыслью было: водители неправильно поняли инструкции. Сейчас догоню, объясню, подскажу — подумал Костя. Он уже бросил руку на рычаг передач, уже газанул — но тут же отпустил педаль. Нет. Водители не дураки, они пошли по тому маршруту, который считают правильным для себя.
Их перекупили. Верпуховские — давнишние враги, конкуренты, с которыми Костя делил «зону влияния» уже который год. Они узнали о его плане. Узнали — и ждали, пока он сделает за них грязную работу: договорится с людьми, организует вывоз. А потом перехватили груз.
С нехорошей ухмылкой Костя открыл бардачок машины, где у него лежал газовый пистолет, переделанный под стрельбу боевыми патронами. Передёрнул затвор, проверяя, и спрятал оружие за пояс, под куртку. После этого ещё раз развернул машину и направил её вдогонку за грузовиками, замечая про себя, что и машина ДПС исчезла с того места, где стояла. Похоже, Костей решили «кинуть» не только водители, но и «лучшие друзья» из прикормленных им служителей закона.
Ситуация не просто выглядела катастрофой — она ею и являлась. Костя намеревался сделать ходки грузовиков регулярными, однако «прокололся» на первом же рейсе. В такт своим мыслям он злобно поцокал языком. Он головой отвечал перед «кое-кем» в Добнинске — человеком, чьё имя им произносилось шёпотом — за удачу своего плана.
Доп решил догнать и убить водителей, успеть отомстить, прежде чем его самого «посадят на перо». Пусть груз уйдёт, пусть деньги сгорят — но предателей он не простит. Никто не смеет делать из Кости Допа дурака.
Однако Костя вынужденно, вторично за вечер, резко затормозил.
Сквозь листву растущих вдоль дороги деревьев он увидел, что грузовики остановили люди, выскочившие из подъехавшей легковой машины. Движения у них были чёткие, профессиональные — не бандитские, не верпуховские. Один встал у капота первого «КамАЗа», второй — у второго. Третий — кажется, единственный без оружия — подошёл к водителю и что-то сказал, коротко, без жестов. Водитель вышел из кабины, не сопротивляясь. Второй — тоже.
Костя вжался в сиденье, будто машина могла его спрятать. В одном из людей по плотной фигуре и характерной походке — тяжёлой, размеренной, как у человека, привыкшего идти к цели, а не прогуливаться, — Костя узнал Лушина.
Лушина. Чекиста. Того самого, от которого у Допа каждый раз холодело под ложечкой, стоило лишь увидеть его в конце улицы. Бандиты боялись Лушина не так, как боятся милиционеров или прокурора. Милиционера можно купить. Прокурора — напугать. Лушина нельзя было ни купить, ни напугать. Он был из породы людей, которым всё равно — деньги, угрозы, связи. У них внутри работает что-то, что не подчиняется примитивному  расчёту. Костя не раз пытался понять, что именно, и каждый раз натыкался на глухую стену. Лушин действовал по правилам, которые Костя не мог ни прочитать, ни подделать. Это было хуже всего.
По всему выходило, что чекист только что провёл удачную спецоперацию. Не «засаду» в милицейском смысле — не заскоки из-за кустов и не свист в спину. А спокойно, планомерно, как хирург, который знал, где резать, ещё до того, как скальпель коснулся кожи. Доп с ужасом подумал, что и «прикормленный» им наряд милиции покинул место дежурства у развязки неспроста. Наверняка уже «коррупционеры в погонах» дают показания и каются в грехах «кому надо». Каждый из них назовёт его имя. Каждый распишет, сколько получил, когда получил, от чьих рук.
Лушин стоял у обочины и отдавал короткие распоряжения. Потом вдруг замолчал и медленно повернул голову в сторону лесополосы, из которой, как он, видимо, чувствовал, кто-то наблюдал.
Костя похолодел.
Лушин смотрел в его сторону. Не на дорогу, не на едущие легковые  машины — именно туда, в тёмную полосу деревьев и кустарника, где притаился Доп. Смотрел спокойно, без напряжения, без прищура — так смотрят на дверь, которую рано или поздно придётся открыть. Не торопясь. Будто знал, что за ней кто-то есть, и кто именно — тоже знал. Или, по крайней мере, догадывался. Взгляд у Лушина был долгий, неподвижный, как у человека, который может стоять и ждать сколько угодно. У него было лицо, вырезанное из  камня: ни удивления, ни торжества, ни усталости — ничего. Только эта нечитаемая, тяжёлая неподвижность, от которой Костю прошил панический страх, заставив втянуть голову в плечи.
Прошло несколько секунд — или минут, Костя не мог сказать наверняка, потому что время в эти мгновения остановилось. Лушин наконец отвернулся. Сел в свою машину и уехал.
Костя сидел неподвижно ещё долго. Руки дрожали. Сигарета, которую он попытался прикурить, сломалась пополам. Спичка погасла. Он не стал чиркать второй.
В такой ситуации ему следовало немедленно бежать из города. Но специфическое положение Гротвино, с его всего двумя легко перекрываемыми выездами, не позволяло этого сделать. Лушин наверняка уже отдал приказ, и оба выезда перекрыты. У Кости оставалось, по его расчётам, от силы полчаса, чтобы придумать  что-то.
Он тихо развернул свой автомобиль и поехал обратно в город, по пути пытаясь лихорадочно сообразить, что же теперь делать. Мысли путались, наскакивали друг на друга, как собаки в драке. «Накладные. Накладные у меня. Нет, копия. Оригинал — у вахтёра. Вахтёр — менты. Менты — Лушин. Всё. Конец.» Он с досадой стукнул кулаком по рулю.
И вдруг — будто молния: алиби. Ему нужно алиби. Не идеальное, но хоть какое-то. Если он сейчас поедет к себе в ресторан, зайдёт через чёрный ход, поднимет кого-нибудь из своих — официантку, бармена, охранника, — и те подтвердят: да, Костя был на месте, с самого вечера, не уходил ни на минуту, сидел в кабинете, считал выручку, ругался на повара… Что-нибудь в этом роде. Один свидетель — уже не ноль. Два — уже версия. Три — уже алиби.
Костя не придумал ничего лучше, чем остановиться на пустыре возле частных гаражей, выйти из машины и поджечь её. Пусть «Жигули» у него украли, покатались, а потом избавились от улик огнём. Машина за ним не числится — к поездке сегодня на ней он не имеет никакого отношения. Пусть докажут. Спички нашлись в бардачке. Бензин — в баке. Костя чиркнул, поднёс огонь к сиденью, и через несколько секунд салон занялся ровным, весёлым пламенем. Костя отошёл, постоял, глядя на огонь с тупым, отупляющим спокойствием, будто смотрел на костёр, а не на собственную ошибку. Потом развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.
Он шёл по окраинным улицам Гротвино к своему ресторану, пряча лицо под капюшоном куртки и избегая попадать под свет. Шёл быстро, но не бежал — бежать ночью в закрытом городе значит привлекать внимание. А внимание ему сейчас было не нужно — ни от патруля, ни от случайных прохожих, ни от окон, за которыми, как он знал, иногда сидят люди, которых интересует не только луна.
Костя шёл, и настроение его менялось, как погода над болотами Верпуховского района, — резко и без предупреждения.
Им опять овладела бравада. Он выпрямился, расправил плечи, даже ускорил шаг. Подумаешь — провал. Первый раз, что ли? Бывало хуже. Выйдет. Он — Костя Доп, он — «смотрящий», он — человек, которого боятся. У него ресторан, зал автоматов, связи, деньги. Один свидетель — и всё, гуляй, Лушин! Доказать ничего нельзя. Пистолет? Какой пистолет? Сгорел в машине, если вообще был. Водители? Их слова против его слова — не доказательство. Накладные? Подделка, он их в первый раз видит. Всё. Чисто. Он выкрутится, как всегда, выкручивался.
Но потом возникло сомнение. А вдруг не выкрутится? Лушин — не участковый, не опер из РОВД. Этот человек видит насквозь. Костя вспомнил его взгляд в сторону лесополосы — тяжёлый, неподвижный, неспешный — и внутри опять похолодело. Лушин не стал бы торопиться. Не стал бы шуметь. Он просто запомнил, сложил, посчитал — и в нужный момент пришел. Тихо, без звонка, без ордера. И тогда никакое алиби не поможет.
Костя остановился, прислонился к стене какого-то гаража и закрыл глаза. Всё. Это конец. Его сдадут. Вахтёр сдаст. Милиционеры сдадут. Водители — те и подавно сдадут, они вообще не его, их купили верпуховские, они сразу скажут, что везли груз по приказу Кости Допа. А «крыша» в Добнинске? «Крыша» его не защитит. «Крыша» его, скорее, устранит, чтобы не болтал. Зачем «крыше» лишний свидетель? Зачем «крыше» человек, который всё провалил? Костя почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Ноги стали ватными. Хотелось сесть прямо тут, на сырой  асфальт, и не двигаться.
Но Доп пересилил себя. Стиснул зубы, оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Плакать — потом. Сейчас — алиби. Алиби. Это слово он повторял, как молитву, как заклинание, с каждым шагом. Алиби.
Он снова выпрямился. Снова расправил плечи. Опять бравада — слабая, трясущаяся, но бравада. «Зайду через чёрный ход, подниму Люську-официантку, она подпишется хоть под чем. Подниму охранника, Геныча, он мне должен. Подниму бармена, тот вообще пьяный каждый вечер, не вспомнит, был я или не был, а деньги возьмёт. Три человека. Алиби. Всё.»
И снова — тьма. А вдруг Лушин уже там? Вдруг уже ждёт, сидит в его кабинете, пьёт его коньяк, листает его бумаги? Вдруг все уже взяты, все уже говорят, и ресторан — это ловушка, и стоит ему переступить порог, как хлопнут наручники? Костя замедлил шаг. Потом остановился. Потом пошёл. Потом снова остановился.
Он стоял в тёмном переулке между двумя фонарями, и свет не доставал до него ни с одной стороны. Впереди, в двух кварталах, светились окна Дома культуры. Его ресторан. Его крепость. Его алиби. Или его погибель.
Костя глубоко вдохнул, выдохнул, поправил капюшон и пошёл к чёрному ходу.