Гротвинский эксперимент. Глава 34

ГЛАВА 34
После того унизительного вечера, когда Татьяна столкнулась в игровом зале с окружением Константина — с его худенькой двоюродной сестрой и беременной сожительницей, — она сделала выводы. Выводы эти были грустными, но реалистичными: в Гротвино, как, впрочем, и в любом мужском коллективе, женщина, будь она хоть семи пядей во лбу, ничего не добьётся, пока не научится не просто говорить, а блистать, не просто выглядеть, а завораживать.
Татьяна решила не сидеть сложа руки. После недолгого раздумья, во время которого она мерила шагами свою тесную комнату, Соколовская отправилась к портнихе, что шила наряды дамам «высшего света» Гротвино. Портниха осмотрела Татьяну, оценивая ее фигуру, и наконец кивнула: да, она возьмётся. И сшила ей «концертное» платье — узкое, подчёркивающее каждый изгиб, украшенное блёстками так густо, что при любом движении ткань рассыпалась искрами, словно по нему пролетали метеоритные потоки, оставляя за собой мерцающий след.
С этим платьем Татьяна как надела новую кожу. В нём она чувствовала себя не просто смелее — она ощущала себя хозяйкой положения. И вот, собравшись с духом, Соколовская пришла к Косте и заявила, что за «символическую сумму» будет петь в ресторане по вечерам. Костя сначала отмахнулся: предложение прозвучало слишком неожиданно, слишком дерзко для научного сотрудника Татьяны, которую он привык видеть тихой и сосредоточенной. Но Соколовская не стала умолять. Вместо этого она попросила гармониста, вечно сидевшего в углу с грустными глазами, подыграть. Татьяна спела несколько песен из репертуара Высокого — тех самых, что знали наизусть все, от академиков до грузчиков.
Голос у неё был не оперный, не гладкий, но в нём жила такая страсть, такая надрывная правда, что даже Костя, привыкший ко всему, замер, слушая. А гармонист,  почувствовав ее  силу, вдруг ожил, и его гармонь заиграла с новой энергией, звонко, отчаянно, будто хотела доказать, что и она ещё на что то способна. Да, это выглядело немного непривычно: Высокий пел под гитару, а тут — гармонь. Но посетителям ресторана, уставшим от хриплых магнитофонных записей, которые в те годы едва справлялись с воспроизведением звука, такой вариант пришёлся по душе. В обедневший Гротвино артисты перестали заезжать, и возможность услышать живую музыку, пусть и не в каноническом исполнении, стала настоящей отдушиной.
Но и в самой Татьяне тем временем происходили перемены — глубокие, необратимые, пугающие своей неотвратимостью. Всю рабочую смену она проводила в шлеме, плотно облегавшем голову. Он соединял её с квантовым компьютером, к которому Угольков, тихий вундеркинд с гениальным умом, написал специальную программу и теперь постоянно её дорабатывал, экспериментируя на Татьяне. Что именно происходило между Татьяной и машиной в те часы, не знал толком никто; может, и сам Угольков не до конца понимал. Но результат был налицо — в её глазах, в голосе, во всём её существе.
Глаза у Татьяны всегда обладали дерзкой магнетической силой — такова была наследственность: отец и мать, солисты оперного театра, передали дочке не только слух и стать, но и этот взгляд, от которого мужчины теряли нить разговора, а женщины инстинктивно отводили глаза. Но теперь в эти глаза стало невозможно смотреть. Не потому, что они пугали, — нет, они притягивали, как бездна притягивает того, кто заглянул в неё с моста. В них появилось что то, чего не было раньше: глубина, идущая не извне, а изнутри, будто за зрачком открылось окно в пространство, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни покоя. Эти глаза, казалось, могли разглядеть в человеке душу — со всеми её недостатками и изъянами, с потайными углами, с мелкой ложью и крупными предательствами, с тем, что человек прячет даже от самого себя. Под таким взглядом хотелось не отворачиваться, а, наоборот, открыться, — и именно это было страшнее всего.
Что то произошло и с голосом. Татьяна и раньше пела хорошо — профессионально, чисто, с той естественной лёгкостью, какая бывает только у людей, для которых музыка — не ремесло, а воздух. Но теперь она стала завораживать. Голос её, и без того сильный, приобрёл новую плотность, новый обертон, будто за ним стоял ещё один голос — нечеловеческий, бесстрастный, но при этом бесконечно внимательный. В процессе исполнения музыкальной партии начинало казаться, что Татьяна на связи с искусственным разумом уже без шлема, что контакт не прерывается, что машина не отпускает её, а использует, чтобы о чём то рассказать людям. Будто квантовый компьютер, не имеющий ни рта, ни лёгких, ни голосовых связок, нашёл наконец способ заговорить — через неё, через эту молодую женщину с лицом ангела и глазами, в которых горел нечеловеческий свет.
Стихи Высокого в устах Татьяны постепенно стали менять первоначальный смысл. Это не было искажением — скорее, углублением, обнажением того, что сам поэт, возможно, знал, но не мог или не успел сказать. Строки, написанные в другое время, при другом общественном укладе, в устах Татьяны обретали новую, острую актуальность, будто были написаны не тогда, а сегодня — утром, к которому она проснулась с шлемом на голове и с чем то новым в глазах. Часто, соединённые с её собственными мыслями о судьбе человека в столь бурный век — век мировой истории, постоянно балансирующей на грани войны, век катящейся под откос северной государственности, — стихи приобретали вещий, пророческий характер. Не метафорический, не аллегорический, а прямой, как удар: вот что будет, если не остановиться, вот что ждёт, вот край, к которому мы идём, и вот бездна, на краю которой стоим.
Она пела как пророк — без позы, без декламации, без театрального пафоса. А выглядела как посланник звёзд, призывающий людей остановиться в шаге от катастрофы. Не угрозой, не увещеванием, а самой сутью своего голоса, своей плотностью, своей невозможной, невыносимой серьёзностью. Когда она пела, в зале ресторана стихали не только разговоры — стихало всё: кашель, шорох, даже дыхание. Люди сидели неподвижно, будто пригвождённые, и в этой тишине было что то древнее, первобытное — как если бы толпа впервые услышала голос, дошедший до них из пределов мира.
За Татьяной стали записывать. Сначала кто то из молодых физиков — на кассетный магнитофон, тайком. Потом — открыто, с согласия. Её интерпретации стихов Высокого и её собственные стихи, переплетённые со строками поэта, стали ходить по рукам: в ксерокопиях, в переписанных от руки листках, в записных книжках, которые физики носили в карманах халатов, как раньше носили письма от любимых. Правда, пока не в широкой аудитории: круг был узкий, почти подпольный, — физики, инженеры, лаборанты, те, кто понимал не только стихи, но и часто вставляемую Татьяной специальную терминологию. Она вплетала в текст квантовые образы, физические метафоры, формулы, обретающие звук, — и для посвящённых это было дополнительным шифром, ключом, отмыкавшим слой смысла, недоступный постороннему уху. Для непосвящённых это звучало как музыка — красиво, тревожно, но непонятно. Для своих — как послание, которое нельзя было игнорировать.
И никто не мог сказать точно: то ли Татьяна нашла язык, на котором можно говорить с машиной, то ли машина нашла язык, на котором можно говорить через Татьяну. Граница стиралась. И именно это впечатляло больше всего.
Теперь по вечерам Татьяна выходила на небольшую сцену, освещённую старыми прожекторами — театральными, с потрескавшимися линзами. Свет был тёплый, желтоватый, и в нём она казалась не певицей ресторана в наукограде, а фигурой с древней фрески. Она выходила без объявления, просто поднималась к микрофону, когда в зале становилось много народу, и начинала петь.
Вот тут и происходило нечто, что ни один из присутствующих не мог объяснить. Многим казалось, что вокруг больше нет стен — они словно растворялись, переставая быть преградой. Вместо потолка появлялось небо, но не привычное, гротвинское, с его низкими тучами и болотными ветрами, а другое: глубокое, бесконечное, усыпанное звёздами. Открытый космос, спиральные галактики, медленно вращающиеся в вечной тьме, — и откуда то из этого простора прилетал голос Татьяны, пытающийся объяснить слушателям переживаемый ими век.
И всё это время она ждала, когда в ресторан снова зайдёт Воронин, или Синеоков, а лучше — оба сразу. И вот наконец этот вечер настал. Едва увидев Сергея, Татьяна будто почувствовала электрический разряд. Она допела песню до конца, выключила микрофон, улыбнулась залу, давая понять, что ей нужно отдохнуть, и, сверкая блёстками, пошла между столиками прямо к Воронину. При каждом движении платье рассыпалось искрами, волосы, уложенные в небрежную волну, мягко покачивались, а в глубине её глаз плясали загадочные искорки — то ли от света ламп, то ли от внутреннего мистического огня, которого у неё теперь было через край.
В тот момент в ресторане не осталось ни одного мужчины, кто не смотрел бы на Татьяну во все глаза.
— Сергей, что будете заказывать? Где вас усадить? У окна или в глубине зала? — подошёл к Воронину официант Александр Угольков. Он старался держаться спокойно, профессионально, но в голосе всё равно проскальзывало лёгкое напряжение — он тоже не мог отвести взгляд от Татьяны.
Но Сергей, изумлённо глядя на Соколовскую, будто забыл, как говорить. Он уже слышал о её необыкновенном сценическом таланте, но не предполагал, что это может потрясти его. Он стоял, слегка приоткрыв рот, и в его взгляде читалось не восхищение, а изумление, ведь он увидел настоящее чудо, в существование которого трудно было поверить.
— Так у нас мест сегодня нет! Что ты человеку предлагаешь, если не можешь его обслужить? — с лёгкой, дразнящей мужчин улыбкой спросила Татьяна, подходя к ним. Её голос прозвучал мягко, но в этой мягкости чувствовалось, что она знает: сейчас ситуация полностью подвластна ей.
Воронин очнулся от наваждения, вызванного эффектным пением Соколовской, и — что с ним раньше никогда не случалось — произнёс неуверенно, чуть хрипло, обращаясь к Александру:
— Что, совсем ничем нельзя помочь? Я голоден, как никогда!
В этот момент в ресторан вошёл Синеоков. Он только что закончил разговор со случайно встреченным знакомым и теперь, слегка запыхавшись и поправляя очки, остановился рядом с Ворониным. В его взгляде тоже мелькнуло удивление, смешанное с интересом, когда он увидел Татьяну. Он слышал её голос издалека и тоже очень впечатлился. Казалось, он разглядывал её не как женщину, а как какое то редкое явление природы — так учёный смотрит на невиданный изотоп, пытаясь понять его происхождение.
— Я бы тоже чего нибудь скушал! — сказал Дмитрий, не сводя глаз с Татьяны, будто боялся, что, если моргнёт, она исчезнет.
— Мы можем вам предложить только «маленький» столик в игральном зале! — произнесла Татьяна, делая шаг вперёд и оказываясь ровно между Ворониным и Синеоковым. Её изящная улыбка одновременно привлекала и вызывала расположение. — Но там необходимо будет играть на аппаратах. Неудобно, конечно, но зато для игроков хорошая скидка на еду и выпивку. А если выиграете — ваш заказ оплатит заведение.
Она встала между ними, словно замыкая невидимый круг, и ласково взяла каждого за руку — не крепко, а едва касаясь, но этого хватило, чтобы оба мужчины замерли, словно в трансе. Затем она заглянула по очереди каждому в глаза — сначала Воронину, потом Синеокову — и игривым, чуть мурлыкающим голосом спросила:
— Ну что, решаем, мальчики?
Воронин сглотнул вдруг набежавшую слюну, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого голоса, от этого взгляда, от ощущения её пальцев на своей руке. И, словно сдаваясь без боя, ответил голосом человека, который уже не управляет собой:
— Я согласен!
— Я тоже! — произнёс Синеоков и тут же покраснел, потому что Татьяна нарочно коснулась его бедра своей ногой — лёгкое, почти незаметное движение, но оно обожгло его, как искра.
— Идите в зал игровых автоматов и располагайтесь, где вам будет удобно играть. Я сейчас принесу туда меню и барную карту! — сказал Александр, стараясь вернуть себе профессиональную невозмутимость, и направился в сторону кухни. Но на полпути обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на эту сцену: он хотел запомнить её навсегда.
А Синеоков и Воронин, даже не делая попыток вырваться из этого мягкого, но стального захвата, пошли вслед за Соколовской к ряду мигающих, звенящих «одноруких бандитов», которые в тот вечер казались им не просто игровыми автоматами, а воротами в какой то новый, яркий, непредсказуемый мир.