Осень

Осень пришла в этом году рано и тихо, без ветров и ливней, будто кто-то там, наверху, решил, что миру не нужны больше потрясения, и просто повернул невидимую ручку с «лето» на «осень» — и всё вокруг смирилось и замолчало. Небо сделалось низким и серым, как старое одеяло, но иногда, к вечеру, оно вдруг раздвигалось, выпуская наружу холодное, прозрачное, уже совсем не летнее солнце, и тогда берёзы за околицей загорались так, что на них было больно смотреть — листья горели жёлтым, оранжевым, красным, будто каждый из них хотел успеть пожить напоследок, и не было в этом огне ни радости, ни печали, а только тихое, покорное согласие с тем, что скоро всё это кончится. Поле за деревней, ещё недавно золотое от ржи, теперь стояло пустое и стерневое, и по нему, шурша, катились сухие перекати-поля, а над ним низко, тяжело, не спеша летели вороны — чёрные, молчаливые, они садились на провода, и провода от этого казались нотной строкой, на которой кто-то забыл написать музыку. Река обмелела, стала тёмной и медленной, и вода в ней уже не отражала небо, а только тёмные, голые ветки ив, склонившихся к самой поверхности, как старухи над колодцем. По утрам над водой стоял туман — густой, холодный, молочный, — и в этом тумане тонули и мост, и лодки, и дома, и весь мир становился похож на сон, из которого не хочется просыпаться, потому что во сне не надо никуда идти, ничего решать и никого ждать. Дожди шли подолгу, мелкие, моросящие, они не били по крышам, а шептали что-то своё, настойчиво и монотонно, и от этого шёпота земля размякла, дороги раскисли, во дворах стояли лужи, в которых плавали опавшие листья — красные, жёлтые, коричневые, — и листья эти медленно кружились, будто не могли найти себе места даже в маленькой луже, и это было похоже на людей, которые всю жизнь ищут своё место и не находят. В садах пахло антоновкой — кислой, терпкой, той самой, от которой сводит скулы и почему-то хочется плакать; яблоки падали в мокрую траву, и никто их не подбирал, и они лежали, гнили, и в их запахе была вся безысходность осени, вся её тихая, неизбежная правда. Картошку уже выкопали, и поле стояло изрытое, неровное, с торчащими кое-где кустами ботвы, и на этом поле, сером и голом, сидели грачи и выклёвывали что-то из земли, и было их так много, что казалось, будто сама земля покрылась живыми, шевелящимися точками. По вечерам в домах зажигались окна — неяркие, жёлтые, тёплые, — и свет этот был единственным, что ещё спорило с темнотой, которая наступала всё раньше и всё плотнее, и в этом свете, за этими окнами, люди пили чай, смотрели телевизор, ругались, мирились, молчали — жили, — а снаружи, за окнами, стояла осень, холодная и равнодушная, и ей не было дела ни до чая, ни до ссор, ни до людей, потому что она знала то, чего не знали они: всё проходит, всё умирает, всё возвращается — и в этом не было ни злобы, ни утешения, только вечный, спокойный, бесконечный порядок вещей.