Лето

I

Лето в тот год пришло поздно, будто задержалось где-то в дороге, и когда наконец явилось — обрушилось на деревню всей своей тяжестью, всей своей жарой, всем своим густым, тяжёлым, медовым воздухом, от которого кружилась голова и хотелось лежать где-нибудь в тени, не двигаясь, не думая, просто глядя в небо и слушая, как поёт свою бесконечную песню одинокий жаворонок где-то высоко, невидимый, но слышимый, и от этого пения становилось и сладко, и тоскливо одновременно. Небо сделалось белым, выгоревшим, без единого облака, и солнце стояло в нём так высоко, что тени в полдень становились короткими и чёрными, как обгоревшие спички, а земля раскалялась так, что босиком по ней ходить было невозможно, и все, кто мог, прятались в домах за закрытыми ставнями, и только ребятишки, которым всё нипочём, носились по улице с криками, брызгаясь водой из ведра, которое кто-то оставил у колодца. Дорога, что вела от деревни к реке, побелела от пыли, и пыль эта стояла в воздухе столбом, если по ней проезжала телега или проходил кто-нибудь, и долго ещё потом висела, медленно оседая на траву, на листья, на крыши, и всё вокруг казалось покрытым тонким серым налётом, будто деревня выцвела на солнце и потеряла часть своих красок. Река обмелела до того, что в некоторых местах её можно было перейти вброд, не замочив колен, и вода в ней стала тёплой, как парное молоко, и прозрачной до самого дна, где виднелись ракушки, камешки и мелкая рыбёшка, которая сновала туда-сюда, не обращая ни малейшего внимания на людей, пришедших купаться. По берегам цвели дикие травы — ромашки, васильки, какой-то жёлтый, высокий, пахнущий горько и пряно, — и весь этот разноцветный, пёстрый ковёр колыхался на ветру, и в нём гудели пчёлы, тяжело, деловито, собирая свою бесконечную дань с каждой чашечки, с каждого лепестка, и от этого гудения воздух казался ещё гуще, ещё плотнее, ещё горячее.

II

В домах с утра до вечера стояла тишина, потому что все работы делались рано — пока не встало солнце, пока прохлада ещё держалась в тени акаций, пока роса не сошла с травы, — и к обеду жизнь замирала, как замирает она в странах, где жара правит всем и вся. Хозяйки варили варенье: вишнёвое, смородиновое, клубничное, абрикосовое, — и запах этого варенья, густой, сладкий, тянулся по всей улице, смешивался с запахом дыма от печей, с запахом свежего хлеба, который пекли в летней кухне, и с запахом скошенной травы, которую кто-то уже успел привезти с луга и разбросать по двору для просушки, и в этом смешении запахов было что-то такое родное, такое давнее, такое неизменное, что казалось, будто так было всегда и так будет вечно, и ничто не сможет этого изменить. Мужики уходили на сенокос рано, ещё до восхода, и возвращались усталые, счастливые, пропахшие травой и потом, и садились за стол, где ждала их окрошка на квасе, холодная, с луком, с укропом, с варёной картошкой, и ели молча, сосредоточенно, запивая квасом и вытирая пот со лба, и в этом молчании было больше жизни, чем в любых разговорах, потому что говорить о ней, о жизни, было не нужно — она была вокруг, она была в каждом куске хлеба, в каждой ложке окрошки, в каждой травинке, которую они скосили сегодня утром.

III

В садах поспевали яблоки, и яблони гнулись под тяжестью плодов, и ветки подвязывали, чтобы не сломались, и по вечерам, когда жара спадала и с реки поднимался лёгкий, прохладный ветерок, в садах зажигались костры — дым от них отгонял комаров, — и молодёжь собиралась вокруг огня, пела песни под гитару, а кто-то просто сидел, глядя на огонь, и молчал, и в этом молчании было что-то такое чистое, такое настоящее, что не хотелось ничего говорить, не хотелось ничего объяснять, только сидеть и смотреть, как искры поднимаются в темноту и гаснут, не долетев до звёзд. Звёзды в июле были крупные, яркие, их было так много, что небо казалось не чёрным, а серебристо-синим, и Млечный Путь лежал поперёк него, как разлитое молоко, и если долго смотреть на него, начинало казаться, что слышишь тихий, едва уловимый звон — это звенели звёзды, — и от этого звона становилось и радостно, и боязно, потому что понимаешь вдруг, как ты мал, как мала твоя деревня, как мала твоя жизнь, и в то же время как хорошо, что ты есть, что ты здесь, что ты видишь всё это и чувствуешь. В пруду за околицей квакали лягушки, и кваканье их было таким размеренным, таким спокойным, что под него хорошо думалось и хорошо спалось; и над прудом летали стрекозы — большие, синие, с прозрачными крыльями, — и иногда какая-нибудь из них садилась на удочку, забытую кем-то на берегу, и сидела так, покачиваясь, будто размышляя о чём-то своём, стрекозином.

IV

Летние дожди были короткие и шумные: туча набегала внезапно, откуда-то из-за леса, тёмная, тяжелая, и первые капли падали редко, крупно, оставляя на пыльной дороге тёмные круги, а потом вдруг обрушивался ливень — стеной, сплошной, и всё вокруг начинало шуметь, плескаться, бежать; и через двадцать минут всё кончалось, туча уходила дальше, и снова светило солнце, и от земли поднимался пар, и пахло так, что кружилась голова — мокрой землёй, мокрой травой, мокрым деревом, — и в этом запахе была вся свежесть мира, вся его чистота, вся его радость. После дождя на небе появлялась радуга, и ребятишки выбегали на улицу босиком, по лужам, и кричали, и показывали друг другу на небо, и искали — кто быстрее найдёт — то место, где радуга касается земли; и хотя никто не находил, никто не расстраивался, потому что дело было не в том, чтобы найти, а в том, чтобы искать. В лесу после дождя пахло грибами, и деревенские женщины брали корзины и шли по влажной траве, раздвигая ветки, и находили подберёзовики, подосиновики, а иногда — белые, крепкие, тяжёлые, и несли домой полные корзины, и потом сушили их на печке, нанизывали на нитки, вешали под потолок, и вся изба наполнялась запахом сушёных грибов, густым, тёплым, уютным, и этот запах оставался в доме до самой зимы, напоминая о лете, о лесе, о том, что где-то там, за окном, всё ещё светит солнце.

V

К августу жара начала спадать, ночи стали длиннее и прохладнее, и по утрам над рекой снова повисал туман — первый признак того, что лето идёт к концу. В садах созрели яблоки поздних сортов — антоновка, титовка, — и их собирали в ящики, относили в подвал, чтобы хранить до весны; и когда открывали подвал, оттуда пахло яблоками, сыростью и чем-то таким, что было старше всех этих яблок — запахом времени, запахом памяти. На полях убирали пшеницу, комбайны гудели с утра до ночи, и в воздухе стоял запах свежей соломы, и солома эта летела по ветру, оседая на дорогах, на деревьях, на крышах, и всё вокруг казалось покрытым золотым, тёплым, пушистым снегом. Вечера стали тёмными, звёзды — ярче, и в этой темноте, в этой тишине, в этом прохладном воздухе, который пах дымом и яблоками, чувствовалось что-то такое, что бывает только в конце лета — тоска по уходящему, радость от того, что было, и смутное, неясное ожидание того, что будет. Лето уходило медленно, неохотно, как уходят гости, с которыми хорошо, но которые всё-таки должны уйти; и в его последние дни воздух становился особенно прозрачным, особенно чистым, и небо — особенно глубоким, и солнце — особенно мягким, и вся природа будто замирала, будто прощалась, будто говорила: «Спасибо, что ты был. Спасибо, что ты видел. Спасибо, что ты помнишь».

VI

И вот однажды утром, выйдя на крыльцо, кто-то заметил, что трава в огороде стала не такой, как вчера, — она была покрыта росой, но роса эта была холодной, и в ней чувствовался уже не летний, а осенний, ночной холодок; и листья на берёзах, ещё зелёные, но уже начавшие желтеть, зашумели по-другому, не так, как шумели в июле — мягче, тише, печальнее, — и стало понятно, что лето кончилось, что оно ушло, и что теперь надо ждать следующего, и что следующее будет не таким, как это, потому что всё всегда получается не таким, как ожидаешь. Но никто не расстроился, никто не заплакал, потому что лето — оно как жизнь: оно приходит и уходит, и нужно благодарить за то, что оно было, а не горевать о том, что оно прошло; и в деревне начались другие заботы — школы, работы, подготовки к зиме, — и лето ушло в память, в фотографии, в воспоминания, в эти бесконечные, тёплые, светлые дни, которые остаются с нами навсегда. И если иногда, зимой, в холодной и тёмной избе, кто-нибудь вдруг закрывал глаза и вспоминал, как пахло скошенное сено, как пел соловей в саду, как тёплая вода реки обнимала тело, как звенели стрекозы над прудом, — то на лице его появлялась улыбка, и он знал: лето не прошло. Оно просто спряталось где-то в глубине, чтобы вернуться тогда, когда вернётся время, — и оно обязательно вернётся, потому что так устроено в мире: всё возвращается, всё повторяется, всё — бесконечно. И в этом не было ни печали, ни радости, только тихое, спокойное, вечное знание, что жизнь хороша — и летом, и осенью, и зимой, и весной, — и что счастье не в том, чтобы удержать лето, а в том, чтобы помнить его, пока оно не вернётся...