Огонёк Богу

Вечернее солнце косыми лучами прорезало полумрак монастырского притвора, оседая золотой пылью на потемневших стенах. На старой, искусно вырезанной деревянной лавочке сидел старый, согбенный архимандрит Николай — его седая как лунь борода тихо покоилась на груди, а в ладони привычно перекатывались потертые четки. И совсем рядом - молодой иерей Иоанн, над которым всего несколько часов назад совершилось таинство хиротонии.
— Я часто сижу на лавочке в притворе, смотрю на паломников и вспоминаю… — глуховатым, певучим голосом начал архимандрит Николай, ласково взглянув на молодого священника. — Вспоминаю наши дальние, дореволюционные дали, кои нонешним молодым чудными кажутся, будто сказка.
Мне ведь всего пятнадцать годков было, ковда я пришёл в обитель. Помню, как боязно, благоговейно дрожали рученьки мои, как старый келарь впервой поверил мне, глупому послушнику, лампады зажигать. Это ведь не просто послушанье было, а истинное священнодействие! Огонек на лампадах в алтаре мы в те поры никогда не тушили, он десятилетьями теплился, ровно душенька праведника. Я бережно, со страхом Божиим, брал в руки нашу главную алтарную свечу-поставник, от коей мы после лампады возжигали.
Она ведь совсем не походила на те тонкие, жёлтенькие свечки, что сотнями покупают сейчас у ящика. То была истинная монастырская свеча — дородная, тяжелая, в два моих тогдашних кулака в толщину. Ладили её у нас в обители вручную и непременно с молитвой. В неё шёл токмо чистый пчелиный воск с монастырской пасеки, без единой капельки дешёвого парафина. Воск этот пах не гаром, а июльским лугом, спелым мёдом да сухим прополисом. Ковда свеча та горела, по всему алтарю разливался такой сладковатый, умильный дух, что на душе враз становилось тихо да мирно.
Цвет у неё был густой, тёмно-янтарный, а на просвет, супротив солнечного луча из купола, она светилась тёплым золотом, ровно внутри неё само солнышко запрятано было. Послушники бережно укатывали её на деревянных досках, доколе бока её не станут гладкими, маслянистыми на ощупь. А светильню — фитиль для неё — плели из нескольких толстых холщовых нитей особым манером. Он не коптил, не чадил, а держал ровное, широкое пламя, похожее на золотой кленовый лист. Из-за своей толщины свеча эта оплывала крупными янтарными слезинками — мы кликали их «монастырскими слезами». Они застывали на её боках причудливыми узорами, ровно складки на древней ризе, и я частенько благоговейно трогал эти тёплые наплывы, прежде чем поднести к огню свою лучинку.
Масло в лампадах у нас тогда тоже было особливое — чистое, деревянное, его везли паломники из самой Греции. Я зажигал тонкую деревянную лучину от нашей восковой свечи, бережно прикрывал огонёк ладонью от случайного вздоха сквознячка, словно защищал саму жизнь, и передавал пламя фитилю. Один за другим в полумраке расцветали золотые огоньки на лампадах перед иконами. Мы верили, что этот путь от свечи к лампаде — как живое таинство, кое передаётся из рук в руки, от сердца к сердцу, сохраняя молитву веков. Огонь был живым, выстраданным, вымоленным. Каждому огоньку мы в пояс кланялись.
А вчера я сидел у алтаря и наблюдал за нашим молодым алтарником. Хороший парень, искренний, но дитя совсемошно другого века. Ох, как торопился он к началу вечерней службы... Достал из кармана пластмассовую зажигалку и — чирк, чирк. Резкий, механический звук нарушил тишину храма. Холодное, пахнущее газом пламя мгновенно коснулось фитиля. Раз — и готово. Быстро, споро, по-современному.
У меня тогда, признаюсь тебе, отец Иоанн, непрошеная слеза покатилась по щеке. Не подумай, я не ропщу, упаси Бог. Огонь — он и от зажигалки огонь, он всё равно горит во славу Божию. Сердце моё сжалось от другого: из мира-то тихонько уходит трепет. Вместе с этими бытовыми удобствами человек незаметно теряет благоговение. Исчезает та святая неторопливость, с коей предки наши подходили к Господу. Раньше, прежде чем зажечь свет в храме, надобно было сотворить молитовку, согреть душу, приложить труд. А сейчас — секундный щелчок на ходу.
Смотрел я на эти ярко горящие лампады, потом на лицо этого спешащего алтарника, и тихонько молился про себя: «Господи, ладно мы, уходящие старики... Ты только сделай так, чтобы в их молодых сердцах огонь веры не стал таким же — механическим, дешёвым, зажигаемым от щелчка зажигалки. Пусть они посреди всей этой спешки сохранят в душах живую, трепетную свечу милосердия».
Архимандрит Николай замолчал, и в притворе снова воцарилась та густая, молитвенная тишина, сквозь которую едва слышно было, как на улице тихо шелестит листва. Потом он медленно повернул голову к отцу Иоанну и положил свою сухую, покрытую венозной сеточкой руку на его новое, еще жесткое плечо.
— Вот и ты сейчас пойдешь туда, в святая святых, — тихо, но твердо промолвил старый монах, и в его выцветших глазах блеснул ласковый огонек. — Служишь ты теперь у престола Царя Славы. Не забывай сего, отче Иоанне. Время-то нонешнее бегучее, всё подгоняет, всё велит скорей да проще ладить. Но ты, ковда к дверям алтарным подступишь, дух переведи. Оставь всю суету мирскую за порогом.
Архимандрит Николай легонько сжал плечо молодого иерея.
— Зажигалку-то... держи в руке полегче. Огонь от неё пускай фитили колышет, коли уж так заведено теперь в современном мире. Но сам, пред тем, как чиркнуть кремнем, хоть на секундочку остановись. Замри. Вздохни ко Господу всем сердцем: «Господи, согрей мою душеньку, не дай зачерстветь в суете века сего лукавого». Пущай рука твоя механически щелкает, но молитва твоя пускай будет ровно как та древняя восковая свеча — чистая, неспешная, выстраданная. Неси огонек Христов бережно, ровно лучинку на сквозняке времени, чтобы люди, на тебя глядючи, отогревались. Ну, гряди с Богом, сынок. Пора.
Отец Иоанн посмотрел на старца, и к горлу его подступил горячий комок благоговения и благодарности старому монаху. Он бережно подставил руки под благословение и низко поклонившись архимандриту Николаю, попросил:
— Благословите, батюшка... на первую службу.
Старец размашисто, истово перекрестил молодого священника, и тот, глубоко вздохнув, медленным и трепетным шагом направился к алтарным дверям.