Белочка

Степан Петрович пил третий день. Не запоем, не с горя, не по случаю — просто так, для души. Душа у Степана Петровича была широкая, но в последнее время почему-то требовала постоянной поддержки, и он поддерживал её, как мог, — то водкой, то пивом, то какой-то мутной настойкой, которую ему продала соседка баба Нюра, сказав, что это «от нервов». Нервы у Степана Петровича были ни к чёрту, так что он взял две бутылки.

На третий день, ближе к вечеру, когда за окном стало смеркаться и в комнате поселились длинные, кривые тени, Степан Петрович сидел на кухне, ел вчерашние макароны и смотрел в стену. Стена была обычная — обои в цветочек, которые он клеил ещё в прошлом году, но так и не доклеил, потому что кончился клей, а идти за клеем было лень. И вот в этом месте, где обои заканчивались и начиналась голая штукатурка, Степан Петрович вдруг заметил белку.

Не настоящую, конечно. Настоящих белок в его квартире сроду не водилось. Но эта — сидела на штукатурке, маленькая, рыжая, с пушистым хвостом, и смотрела на него чёрными бусинками глаз.

— Ты чего? — спросил Степан Петрович, отставляя вилку.

Белка не ответила. Она просто сидела и смотрела. А потом вдруг подняла лапку и помахала ему — приветственно, как старый знакомый.

— О, — сказал Степан Петрович. — Это уже интересно.

Он протёр глаза. Белка не исчезла. Он зажмурился и открыл снова — белка осталась на месте, только теперь она сидела по-другому: поджав лапки и наклонив голову набок, будто прислушивалась.

— Слышь, — сказал Степан Петрович шёпотом, чтобы не спугнуть. — Ты откуда?

Белка подняла хвост и показала лапкой куда-то вверх.

— С чердака, что ли? — догадался Степан Петрович. — Так у нас чердак закрыт. Ключ у управдома.

Белка закатила глаза. Прямо как жена, когда он приходил пьяный.

— Ты чего это? — обиделся Степан Петрович. — Я к тебе по-человечески, а ты…

Белка перебила его. Она вдруг подпрыгнула, сделала сальто в воздухе и приземлилась на стол — прямо в тарелку с макаронами. Степан Петрович ахнул. Белка сидела в макаронах, как в сугробе, и укоризненно на него смотрела.

— Ты… ты чего делаешь? — растерялся Степан Петрович. — Это еда!

Белка взяла макаронину, повертела её в лапках и откусила. Потом скривилась и выплюнула.

— Понятно, — сказал Степан Петрович. — Тебе не нравится. Мне тоже. Но что есть, то есть.

Белка спрыгнула со стола, побежала по полу, заскочила на табуретку, с табуретки — на подоконник, и принялась отряхиваться от макарон. Степан Петрович смотрел на это и медленно начал осознавать, что белка — не простая. Она была слишком уж разумная для белки. Слишком уж человеческая.

— Ты кто? — спросил он, чувствуя, как по спине бежит холодок.

Белка обернулась. Посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. А потом вдруг открыла рот и сказала — тоненьким, писклявым, но вполне разборчивым голосом:

— Я твоя белочка. Пришла проверить, как ты тут.

Степан Петрович схватился за сердце.

— Что?! — закричал он. — Ты говорящая?!

— А ты пьющий, — парировала белка. — И что теперь?

— Это… это галлюцинация, — пробормотал Степан Петрович, вжимаясь в стену. — Я сошёл с ума. Это всё водка. Это всё баба Нюра со своей настойкой.

— Я не галлюцинация, — сказала белка. — Я реальная. Просто ты меня раньше не замечал. А теперь вот заметил. Потому что напился.

— Логично, — согласился Степан Петрович, потому что логика в её словах была, хоть и безумная. — А зачем ты пришла?

— Проверить. Мы, белочки, приходим к тем, кто пьёт. Смотрим, как они живут. Помогаем, если надо. Или забираем, если совсем плохо.

— Забираете?! — ужаснулся Степан Петрович. — Куда?!

— Туда, — белка махнула лапкой в сторону окна. — Где белки живут. Где нет водки, нет макарон, нет одиночества. Только лес, орехи и тишина.

Степан Петрович задумался. Лес, орехи, тишина — это, конечно, хорошо. Но что-то в этом было не то. Что-то настораживало.

— А если я не хочу туда? — спросил он.

— Тогда придётся поработать над собой, — сказала белка. — Перестать пить. Начать жить. Найти работу. Завести друзей. Ну, или хотя бы кота.

— У меня нет кота.

— Вот видишь. А у нас, у белочек, у каждой есть кот. Или ёжик. Или сова. Мы не одни.

Степан Петрович вздохнул. Он вдруг почувствовал, что ему стало стыдно. Перед этой маленькой рыжей белкой, которая сидела на его подоконнике и говорила такие правильные вещи. Он вспомнил жену, которая ушла три года назад. Вспомнил работу, которую потерял. Вспомнил друзей, которые перестали звонить. И понял, что белка права. Он один. И он пьёт. И это надо менять.

— Ладно, — сказал он. — Я понял. Я исправлюсь.

— Не верю, — сказала белка. — Ты это уже говорил. В прошлый раз. И в позапрошлый.

— Ты была здесь раньше?!

— Я всегда здесь. Ты просто не замечал.

Степан Петрович огляделся. Кухня была грязная, посуда немытая, на столе — крошки и пустые бутылки. И во всём этом сидела белка и смотрела на него с укором.

— Хорошо, — сказал он твёрдо. — С завтрашнего дня — новая жизнь. Обещаю.

— Завтра, — сказала белка, — это когда?

— Ну, завтра. Утром.

— А сейчас что?

— А сейчас — вечер. Я устал. Я пойду спать.

— Спи, — разрешила белка. — Но помни: я приду снова. И если ты не изменишься — заберу.

— Куда?

— В лес. Будешь жить на дереве. Есть орехи. И никакой водки.

Степан Петрович поёжился. Лес, дерево, орехи — это, может, и неплохо, но как-то уж слишком радикально. Он пошёл в спальню, лёг на кровать и закрыл глаза. Белка осталась на кухне — он слышал, как она шуршит по столу, что-то ищет, потом довольно цокает языком.

Утром Степан Петрович проснулся с больной головой и сухостью во рту. Первое, что он сделал, — пошёл на кухню. Белки не было. Но на столе лежала горка орехов — грецких, крупных, очищенных. И записка, написанная корявым почерком: «Завтра — сегодня. Не забудь. Твоя белочка».

Степан Петрович засмеялся. Потом задумался. Потом пошёл умываться, выбросил пустые бутылки, помыл посуду и сел писать резюме. Он не знал, была ли белка настоящей или привиделась. Но орехи были настоящие. И записка была настоящая. И что-то в нём самом — тоже стало настоящим.

С тех пор он не пил. Ну, почти. Иногда, по праздникам. Но белочка больше не приходила — ни пьяная, ни трезвая. Может, потому что он перестал быть один. А может, потому что она всегда была рядом — просто он научился её видеть.