Аванс и получка

 Аванс и получка
Этот фрагмент не вошел в основную повесть "Драма вдовы с детьми" http://proza.ru/ Кратко Марина, вдова с годовалым младенцем и дочерьми  Дашей, ей тринадцать и Машей, ей одиннадцать, согласилась провести лето на даче у Виктора, друга семьи.
Он держал девочек в строгости, но как мог, заботился обо всей сиротской семье.

Пересушенные фрукты

Лето было в самом разгаре. На кухне стоял запах сушёных яблок, груш, слив — того самого аромата, который бывает только когда фрукты отдают свою влагу, чтобы стать зимним лакомством.
Даша и Маша в летних сарафанах и фартуках работали у старой духовки — той самой, в которой они сушили первую пастилу. Противни были заставлены ровными рядами нарезанных фруктов: яблоки — тонкими кольцами, груши — дольками, сливы — половинками.
— Дядя Витя сказал, — Даша заглядывала в духовку, — что температура должна быть пятьдесят градусов. И дверцу надо приоткрывать.
— А я забыла закрыть, — Маша виновато посмотрела на сестру. — Ушла к малышу, а дверцу оставила открытой.
— И что?
— Ну… температура поднялась, — Маша заглянула в духовку снова. — И фрукты…
Она замолчала.
Даша подошла, посмотрела — и побелела.
Фрукты были пересушены. Не просто сухие — а твёрдые, как камни. Яблоки потемнели, груши сморщились, сливы стали почти чёрными.
— Ой, — Маша сглотнула. — Мы всё испортили.
— Не всё, — Даша попробовала отломить кусочек яблока. — Но есть это… невозможно.
Они стояли и смотрели на противни. И понимали: сейчас придёт Виктор. И будет плохо.
*
Приход Виктора
*
Виктор пришёл с работы — усталый, в рубашке с закатанными рукавами. Зашёл на кухню — и остановился.
— Что это? — он подошёл к противням, взял одно яблоко, попробовал.
Помолчал.
— Пересушили, — сказал он наконец.
— Я… — Маша начала, но голос дрогнул. — Я забыла закрыть дверцу, а
Виктор посмотрел на них — долго, внимательно. И лицо его стало тем самым — серьёзным, холодным, которое девочки уже знали.
— Встаньте, красавицы голоногие, — сказал он ровно. — Шагом марш к скамейке.
Девочки побелели.
— Дядя Витя… — начала Даша.
— Не спорить, — он поднял руку. — Вы испортили продукты. Фрукты — наши, зимние. Вы их выбросили. Это — халатность, огп карается на скамейке.
Он пошёл на веранду, где стояла воспитательная скамейка и отодвинул ее от стены. Девочки стояли, держась за руки, и молчали. Маша уже плакала — тихо, беззвучно.
Виктор посмотрел на них: на заплаканную Машу, на Дашу, которая сжала кулаки, но не плакала — ввно собралась со всеми силами, чтобы не трусить.
И остановился.
Он стоял так несколько секунд, глядя на девочек. Потом на противни, а потом снова на девочек. И вдруг его лицо изменилось — не смягчилось, а стало задумчивым. Как у человека, который только что понял что-то важное.
Он медленно выдохнул.
— Красавицы, — он сел на стул, жестом приглашая их сесть напротив, на воспитательную скамью, покрытую ковриком. — Садитесь, в начале поговорить надо.
Девочки переглянулись — осторожно, с недоверием. Сели.
— Я сейчас серьёзно думал, — Виктор говорил медленно. — Честно, я хотел вас выпороть. По-настоящему и строго, чтобы запомнили. Благо лёд для охлаждения наказанных мест есть в морозильнике.   Чтобы в следующий раз не портили продукты.
Он помолчал, и в его голосе появилось что-то новое — не строгость, а почти досада на себя.
— Но потом подумал, и понял, что повод — не совсем тот. Это не ложь, не прогул, и не драка. Это — пересушенные фрукты. Можно сказать, случайность. Забыли закрыть дверцу. Устали, отвлеклись - со всеми бывает.
Он посмотрел на них внимательно, и в его глазах было что-то новое — не строгость, но признание.
— И я сам виноват. Не объяснил, как важно следить за температурой. Не показал, что делать, если дверца открыта. Термометра в печке у меня нет — сгорел от старости, а временным мерить неудобно, да и не очень правильно. Не дал вам подробную инструкцию.
Девочки замерли. Они не ожидали такого.
— Скамейка — для серьёзных проступков, — Виктор продолжил, — а это — не серьёзный проступок. Это — ошибка, которую можно и нужно исправить.
Он помолчал.
— Но правило есть правило. Поэтому — будет аванс, как был на обучение правилам техники безопасности.
— Аванс? — Даша подняла глаза.
— Да, — Виктор кивнул. — Наказание строгое — чтобы запомнили, но крема и льда не понадобится. Потому что вы не нарочно.
Он встал, подошёл к скамейке.
— Ложитесь, по очереди. По десять ударов каждой. И раздеваться не надо — достаточно задрать сарафаны и приспустить трусы.
Девочки переглянулись. Маша вытерла слёзы: оголяться перед Виктором она очень не любила, хоть он и не раз, и не два видел её в купальнике, а когда она обгорела, намазал целиком кремом от загара.
— Я первая, — сказала Даша, глядя Виктору прямо в глаза. — Я старшая. Мне и ответ держать.
*
Аванс
*
Даша легла на скамейку лицом вниз, задрала сарафан, заголилась.
"Только не кричать!"  — подумала она.
Виктор достал ремень и сложил его вдвое.
— Десять ударов, как я и говорил, — сказал он Даще, — считай сама.
Первый удар показался девочке слабее обычного.
— Раз, — Даша выдохнула.
Второй — чуть сильнее.
— Два.
Третий, четвёртый, пятый — всё так же,  больно, но без зверства. Шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый — все чувствительно, но без жестокости.
— Всё, — на счёте десять Виктор остановился, — вставай.
Даша, подтянув трусики,  встала, покрасневшая, но не плакала.
— Твоя очередь, — она посмотрела на Машу, взглядом показав, что дядя Витя не зверствует и вести себя надо достойно.
Маша легла, задрала сарафан. Промедлив секунду, приспустила трусы.
— Даша, посчитай за Машу!—  Виктор видел, что Маша вздрагивает в ожидании и не стал заставлять ее считать.
Он повторил — десять ударов, чувствительно, не сильно.
— Всё, — он убрал ремень. — Вставай. Обе садитесь на скамейку.
Девочки встали, вытерли слёзы, поправили сарафаны и сели.
— Запомнили? — Виктор посмотрел на них.
— Да, — хором ответили они.
— Вот и хорошо, — он вздохнул. — А теперь — получка.
— Получка? — Маша подняла глаза.
— Да, — Виктор усмехнулся. — За то, что больше не будете сушить в духовке. А будете — в нормальной сушилке. Которую я сегодня купил. Только подождем маму с прогулки.
*
Слёзы Марины
*
Марина вернулась с прогулки с малышом — и увидела картину, от которой у неё сердце сжалось.
Девочки сидели на скамейке — покрасневшие, с мокрыми глазами. Виктор стоял рядом, ремень уже был убран, но всё было и так понятно.
— Что случилось? — она подошла, взяла малыша на руки.
— Пересушили фрукты, — Виктор сказал спокойно. — В духовке. Забыли закрыть дверцу.
Марина посмотрела на девочек — и увидела в их глазах не страх, а стыд.
— И… ты их…
— Наказал, — Виктор кивнул. — По десять ударов, чтобы запомнили.
Марина кивнула — и отвернулась. Чтобы не видели слёз.
Она знала: это по теории Виктора правильно. Это — часть его воспитания, но каждый раз внутри у неё всё сжималось.
— Это был им аванс, — Виктор продолжил. — А теперь будет получка.
Он вышел к своей машине и принес большую коробку. Поставил на пол.
— Открывайте.
Девочки раскрыли коробку — и ахнули. Внутри стояла сушилка для овощей и фруктов — большая, металлическая, с десятью поддонами. На коробке было написано: Pioneer AI FD130/ Дегидратор.
— Это… это нам? — Маша не верила своим глазам.
— Вам, юным кулинарам и хозяйкам, — Виктор кивнул. — Юным ведьмам она тоже пригодится. Не юным — тем более! Слышал я, что дед Егор научил Марину с травами разбираться.
Он достал из коробки инструкцию — толстую, с картинками.
— Десять металлических поддонов. Десять поддонов для пастилы. Десять сеток для трав. Горизонтальный обдув — чтобы сушилось равномерно. Таймер — чтобы не пересушить. Съёмная дверца. Семьсот ватт мощности. Но каждый электроприбор требует уважения.
— Вот, — он положил инструкцию на стол. — Изучите сегодня же. Вечером — будет строгий экзамен. Если сдадите — будете сушить всё: фрукты, пастилу, травы. Без проблем, будут копиться запасы на зиму. А не сдадите — продолжим обучение на скамейке, но уже с кремом и льдом. В духовке много не насушить, а блок и слив в этом году много. Запас варенья у вас есть, но слишком много сахара вредно. Надо часть засушить и пастилы сделать побольше.
Девочки переглянулись — и в их глазах было что-то новое. Не страх. Благодарность.
— Спасибо, дядя Витя, — Даша взяла инструкцию. — Мы изучим.
— Вот и отлично, — он усмехнулся. — А пересушенные фрукты — выбросите в компостную кучу. И сделаем после экзамена новые. Но уже в сушилке.
*
Экзамен
Вечером девочки сидели за столом с инструкцией. Читали, разбирались, задавали друг другу вопросы.
— А дядя Витя нас сегодня реально пожалел! Я думала, отлупит так, что… — Маша посмотрела на сестру. — Интересно, он навсегда подобрел или до следующего нашего залёта?
— Смотри внимательно, если не хочешь на скамейку с голой попой, — Даша показала на картинку. — И запоминай. Тут написано: температура для фруктов — пятьдесят семь градусов. Для трав — тридцать пять. Для пастилы — тоже пятьдесят семь. А дядя Витя хоть и подобрел, но ремень не убрал. Так что учи лучше!
— А таймер? — Маша потерла наказанное место и посмотрела на сушилку. — Как его ставить?
— Вот так, — Даша повернула ручку на макете. — На двенадцать часов. И он сам выключится, за ним не надо смотреть, а можно пойти погулять или заняться другими делами.
— А горизонтальный обдув? — Маша заглянула внутрь. — Это что?
— Это значит, — Даша прочитала инструкцию, — что воздух дует сбоку, равномерно. Поэтому все поддоны сушатся одинаково. Не надо их менять местами, что гораздо удобнее, чем в нашей плите!
— Ого, — Маша впечатлилась. — Значит, можно забыть про пригоревшую пастилу?
— Можно, — Даша кивнула. — Только если всё делать по инструкции и её не нарушать, тогда и о скамейке за сушку можешь забыть. Но за другие поступки…
— Забыть не получится, — Маша согласилась и почесала одну ногу об другую.
Виктор сидел в кресле, читал газету, но иногда поглядывал на них.
— Ну что, — он отложил газету. — Готовы к экзамену? Обе?
— Готовы, — Даша встала и посмотрела на дядю Витю спокойно, без страха. — Спрашивайте.
— Итак, начнём с неё, старшей, Даши! Температура для яблок?
Марина присутствовала на экзамене: она сидела с малышом на руках и не вмешивалась. За кастрюлей с компотом надо было присматривать.
— Пятьдесят семь градусов, — Даша ответила без запинки.
— Время сушки?
— От восьми до двенадцати часов. Зависит от толщины нарезки. Надо ставить на ночь, а проверять утром.
— А как понять, что готово?
— Достать кусочек, остудить, попробовать. Если не липнет к пальцам и не хрустит — готово.
— А для трав? — спросил он Машу и строго посмотрел на неё.
Компот закипел, и Марина передвинула его на край плиты. Запах компота наполнил кухню, но экзамену не мешал.
— Тридцать пять градусов, — Маша, не смотря на строгий взгляд, не стала праздновать труса. — И время — меньше. Четыре-шесть часов.
— Неплохо! А для пастилы?
— Пятьдесят семь. И поддон нужный для пастилы. И смазать его растительным маслом.
Виктор усмехнулся.
— Отлично, — он посмотрел на девочек, а потом на Марину. — Теоретический экзамен вы сдали. Можете начинать с новой партии пастилы. А за успешную сдачу вам полагается что-то вкусное.
Он достал из сумки торт «Птичье молоко».
— Покупку отметим, и экзамен! Даша, принеси лёд из морозильника. Сегодня не для ваших поп, а для охлаждения компота. Маша, собирай на стол! Праздничный семейный ужин мы все заслужили.
«А торт без ремня был бы лучше», — подумала Маша, расставляя тарелки и чашки.
Девочки не были избалованы сладким и ели торт, как честно заслуженную награду. Маша кормила малыша, и тот, слегка перемазавшись, смеялся и веселился.
*
Тетрадь учёта
*
Поздно вечером, когда всё утихло, когда девочки уже спали, когда малыш уснул в своей кроватке, Марина сидела на кухне.
«Он о нас заботится! И выпорол сегодня девочек не жёстко! Но неужели нельзя совсем без ремня? Ворона говорит, что нет. Это закаляет их характер», — думала она.
Перед ней лежала новая тетрадь — толстая, в клетку. На первой странице она написала: «Учёт запасов на зиму».
И начала писать.
— Яблоки сушёные — 2 коробки 
— Груши сушёные — 1 коробка 
— Сливы сушёные (чернослив) — 4 коробки 
— Пастила яблочная — 1 коробка 
— Варенье яблочное — 8 банок 
— Варенье смородиновое — 8 банок 
— Варенье вишневое — 4 банки
— Варенье сливовое — 6 банок 
— Варенье клубничное — 8 банок
— Варенье чернично-голубичное — 6 банок
— Мочёные яблоки — 2 бочки  по 20 литров

Она писала аккуратно, в клеточку, как учила её мама. И с каждой строчкой — чувствовала, как внутри что-то оттаивает.
Потому что она помнила прошлую осень. Почти пустой холодильник. Дрожащий голос при разговоре о деньгах. Как она считала каждую копейку и боялась, что не хватит на самое необходимое.
А сейчас — кладовка ломилась от припасов. Коробки, коробки, коробки. Банки чс варением, сушёные фрукты, варенье, пастила, мочёные яблоки. Хватит на всю зиму. И даже на весну, если употреблять разумно.
Она закрыла тетрадь, прижала к груди. Виктор подошёл к ней и обнял сзади.
— Спасибо за сушилку, — тихо сказала она, снимая платье через голову. — И за всё остальное тоже спасибо, Витя. — Девочки пастилу вместо конфет такают! Я не запрещаю!
Она прекрасно знала, чего хочет Виктор, и не стала возражать. И в этот момент она поняла: да, ей больно, когда девочек наказывают. Да, она плачет, когда слышит удары ремня. Но это — часть пути. Часть воспитания. Часть той самой строгости, за которой стоит забота.
А запасы — это будущее. Это то, что не даст им голодать. Что даст им силы пережить зиму. Что напомнит о лете — когда откроют коробку с вареньем или достанут рулетик пастилы.
*
Комнатка под крышей
*
Маленькая комнатка на втором этаже дачи была уютной, хоть и тесной. Наклонные стены сходились к потолку, образуя низкий потолок, под которым можно было стоять только посередине. Две железные солдатские кровати стояли у противоположных стен — Дашину у левого окна, Машину у правого. Между ними — тумбочка с настольной лампой и стопкой книг.
В окно светила луна — большая, жёлтая, почти полная. Её свет ложился на пол полосой, пересекая комнату по диагонали. Где-то вдалеке ухал филин, стрекотали кузнечики, и тишина была такой густой, что слышно было, как дышит дом.
Маша лежала на спине, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрела в потолок — в ту самую наклонную часть, где балки пересекались под странным углом. Она не могла уснуть. Слишком много было сегодня.
Даша тоже не спала. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела в окно — на луну, на сад, на тёмные силуэты яблонь.
— Даш, — Маша повернула голову к сестре. — Ты спишь?
— Нет, — Даша вздохнула. — А ты?
— Тоже.
Они помолчали. Луна медленно ползла по небу, на нее наползали облака, и ее  свет перемещался по полу, по стене, по наклонному потолку.
*
— Даш, — Маша снова заговорила. — А дядя Витя… он всё-таки хороший или плохой?
Даша повернулась к сестре. В лунном свете лицо Маши казалось бледным, а глаза — большими и серьёзными.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что не понимаю, — Маша подтянула колени к груди. — Сегодня нас выпороли. Ремнём, на скамейке. Хоть и не очень сурово — я даже не плакала, только в конце  и чуть-чуть. Но всё равно — ремнём! А потом — сушилку нам купил! Шикарную! И пастилы теперь можно есть сколько хочешь! Яблок много, мясорубка есть, сушилка великолепно работает. И он сказал про пастилу: «Ешьте вместо конфет. Витамины полезны».
Она помолчала.
— Так он хороший или плохой?
Даша помолчала, подбирая слова. Она была старше — на два года, и это в их возрасте целая пропасть. Она больше видела, больше понимала, но не всё могла объяснить сестре.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Может, и то, и другое.
— Как это? — Маша нахмурилась.
— А так, — Даша перевернулась на спину, посмотрела в потолок. — Он нас защитил в лесу от медведицы. Помнишь?
— Помню! — Маша вздрогнула. — Ещё бы не помнить.
— И от хулиганов на озере. Помнишь?
— Помню, — Маша сжала кулаки. — Тот, который купальник порвал… Дядя Витя ему руку сломал, и ногу. Я слышала хруст.

— Вот, — Даша кивнула. — А ещё он нас научил мороженое делать, пастилу, в чудо печке готовить и сливы сушить.  Мочёные яблоки.
— И сушилку сегодня купил, — Маша добавила. — За десять тысяч, наверное. Не меньше, чтобы нам за сушку меньше ремня доставалось.
— И экзамен принял, — Даша усмехнулась. — И тортом накормил! Очень вкусным!
Они помолчали.
— Но ремень, — Маша вздохнула и почесала наказанное место. — Ремень он не убрал.
— Не убрал, — Даша согласилась. — И скамейку тоже.

— Даш, — Маша повернулась на бок, лицом к сестре. — А помнишь, мы в школе дрались?
— Помню, такое не забыть! Долго попами и за драку, и за новую одежду рассчитывались!
— И  порол, — Даша грустно усмехнулась. — Жёстко. От порки до порки попа напоминала о прегрешениях, да и порол часто.
— А сегодня?
— А сегодня, — Даша помолчала, — если бы я подралась в школе… он бы, наверное, тоже бы выпорол. Но не так жёстко, как прошлой зимой. А ясли бы я заступилась за тебя, скорее всего простил бы! Он же говорит, что слабых надо защищать!
Они помолчали.
— А помнишь, в лесу я орала? — Маша спросила тихо. — Когда медведицу увидела?
— Помню, — Даша кивнула. — На весь лес.
— Он же мог за это выпороть, — Маша сказала. — За крик. За то, что медведицу спугнула, а она могла и броситься на нас всех.
— Мог, — Даша согласилась. — Но не стал, а сказал: «Победителей не судят».
— А на озере? — Маша продолжила. — Когда те дядьки приставали? Я же тоже орала.
— И за это не выпорол, — Даша кивнула. — Наоборот, он сказал: «Ты мне секунду дала. Это жизнь». Значит, он тебя похвалил! И мороженое потом мы делали! Очень вкусное! До сих пор вспомнить приятно!
Маша помолчала, переваривая.
— Значит, он стал добрее?
— Не добрее, — Даша покачала головой. — Справедливее. Он же сам сказал: «Скамейка — для серьёзных проступков. А пересушенные фрукты — это не серьёзно».
— А разбитое стекло — серьёзно?
— Раньше было, — Даша вздохнула. — А теперь… не знаю. Может, уже нет, раз он тебя за него не наказал.

*
Пастила вместо конфет
*
— Даш, — Маша снова заговорила. — А пастила… он же разрешил её есть вместо конфет.
— Разрешил, — Даша усмехнулась. — Сказал: «Витамины полезны».
— А мама что сказала?
— Мама, — Даша помолчала, — мама не возражала. Она вообще сейчас мало возражает.
— Почему?
Даша посмотрела на сестру — долго, внимательно. Она знала больше, чем Маша. Видела, как мама и Виктор смотрят друг на друга. Как он обнимает её за талию, когда думает, что никто не видит. Как она смеётся его шуткам — тем самым шуткам, которые раньше её не смешили. Как она выходит к нему на крыльцо ночью — в халате, босиком.
Но Маше она об этом не рассказывала. Не потому что не доверяла. А потому что Маша ещё маленькая. Ей рано знать.
— Не знаю, — Даша сказала. — Может, потому что он прав. Пастила — это фрукты. А конфеты — это сахар. Сахар вредно.
— А он сказал, — Маша добавила, — что в сезон лучше свежие ягоды и яблоки есть. А пастила — на зиму. Чтобы витамины были.
— Вот, — Даша кивнула. — Он прав.
— Но ремень, — Маша снова вернулась к главному. — Ремень он не убрал.
— Не убрал, — Даша согласилась.
— И по попе не хочется, — Маша тихо сказала. — Ни мне, ни тебе.
— Ни мне, ни тебе! Эт точно! Как точно и то, что он его не уберет! — Даша вздохнула и потянулась.
*
Что будет осенью
*
— Даш, — Маша повернулась к сестре. — А что будет осенью? Когда мы вернёмся домой?
Даша помолчала. Она думала об этом весь день. С тех пор, как от мамы узнала, что ее с Виктором «Союз — до конца лета». Она не поняла тогда, что это значит.
— Не знаю, — она сказала честно.
— А он останется? — Маша спросила.
— Не знаю, — Даша повторила.
— А мы его позовём? — Маша посмотрела на сестру. — В семью?
Даша закрыла глаза.

Вот оно — главный вопрос. Тот самый, от которого внутри всё сжималось. Потому что она знала: если Виктор останется — ремень тоже останется. И скамейка. И правила. И строгость.
Но если уйдёт — кто будет проверять уроки? Кто починит кран? Кто защитит от тех, кто снова назовёт их нищенками? Кто научит сушить сливы и делать пастилу? Кто купит сушилку за десять тысяч?
— Не знаю, — Даша сказала в третий раз. — Может, и не надо звать. Пусть сам решает.
— А если не решит? — Маша спросила.
— Тогда, — Даша открыла глаза, посмотрела в потолок, — будет как весной. Только без него.
— А без него — хуже, — Маша тихо сказала.
— Хуже, — Даша согласилась.
Они помолчали. Луна продолжала ползти по небу, и её свет перемещался по комнате — медленно, неумолимо, как время.

— Даш, — Маша зевнула. — А можно я завтра пастилы съем? Много? Уж очень она вкусная получается!
— Можно, — Даша усмехнулась. — Но не всю сразу. Иначе живот заболит.
— Ладно, — Маша закрыла глаза. — Немного — вместо конфет.
— Вот и отлично, — Даша погладила её по голове. — Спи. Завтра рано вставать. Яблоки сушить и новую порцию пастилы делать.
— Угу, — Маша пробормотала. — Даш…
— Да?
— А дядя Витя… он всё-таки хороший.
Даша помолчала. Потом тихо сказала:
— Да. Хороший. Даже с ремнём.
Маша уже спала — дышала ровно, тихо, чуть приоткрыв рот. Даша посмотрела на неё — на её спокойное лицо, на растрёпанные волосы, на руку, высунувшуюся из-под одеяла.
Потом повернулась к окну. Луна уже почти коснулась горизонта, и её свет стал мягче, теплее. Где-то вдалеке каркнула ворона — протяжно, печально, как прощание.
"Луна, подари мне ведьмину силу! У мена ее мало, но сегодня она сработала, вместо суровой порки мы получили символическую!" — Даша встала босыми ногами перед окном закрыла глаза.
Она не знала, что будет осенью. Не знала, останется ли Виктор. Не знала, будет ли ремень. Не знала, сможет ли она простить ег щп излишнюю строгость — если придётся.
*
На следующий день девочки начали сушить в новой сушилке.
Они нарезали яблоки тонкими кольцами, разложили на поддонах, поставили температуру — пятьдесят семь градусов, таймер — на десять часов.
— А теперь, — Даша посмотрела на сестру, — ждём. И не забываем проверять.
— Не забудем, — Маша кивнула. — Мы же экзамен сдали.
Через десять часов они достали поддоны — и ахнули.
Яблоки были идеально сушёными — мягкими, но не липкими, сладкими, с лёгкой кислинкой. Пастила оказалась не пересушенной, не пригоревшей. Правильной.
— М-м-м! — Маша попробовала. — Это как в магазине! Только лучше!
— Потому что мы сами сделали, — Даша улыбнулась. — И по инструкции. Только я не помню пастила из магазина.
Виктор, стоявший рядом, усмехнулся.
— Вот и отлично, — он на них посмотрел и улыбнулся. — Теперь будете сушить всё: фрукты, пастилу, травы, вишнёвый лист. И ведите вместе с мамой строгий учёт. Чтобы зимой знать, что есть.
Девочки взяли корзинки и пошли за новыми яблоками.
Кот Пепел зашёл на кухню, посмотрел на сушилку, но ничего не сказал и ушёл, сохраняя достоинство. Сушка ягод котам не интересна.
А на кухне, в серванте, лежала тетрадь Марины — с учётом запасов. И в ней — с каждой строчкой — было всё больше и больше.
Потому что лето продолжалось. И запасы — пополнялись, и девочки — учились. И Виктор — тоже учился быть мудрым. Учился не сразу брать ремень и не наказывать слишком сурово. Учился перед наказанием думать. И Марине в минуты близости с ним было хорошо.
*
Ночь на даче
*
Лето медленно клонилось к закату. Не сразу — по капле, по листу, по прохладному вечернему ветру, который теперь приходил раньше, чем уходило солнце.
Марина не могла уснуть. Малыш наелся, нагулялся и накупался — спал крепко. Девочки — тоже, утомлённые уроками, гулянием на озере и дневной работой у сушилки. А она лежала, смотрела в потолок и думала.
*«Лето заканчивается, — думала она, глядя в потолок. — Коробки в кладовке уже полны, и с каждым днём пополняются. Девочки бодрые, подросли, загорели. И Виктор, союзник на лето, — рядом. Вот только скоро всё может измениться».*
Она тихо встала, накинула халат, вышла на крыльцо босиком.
Ночь была тёплой, но уже не июльской. В воздухе пахло скошенной травой, спелыми яблоками и чем-то ещё — тем самым предосенним, что бывает только в конце августа. Где-то вдалеке ухал филин, стрекотали кузнечики, и тишина была такой густой, что слышно было, как дышит сад.
«Кто я получилась за это лето? — думала она. — Мама? Или падшая женщина, готовая на всё ради детей?»*
Марина села на ступеньку, обняла колени и посмотрела в небо. Звёзды были яркие, близкие — такие, какими бывают только на даче, вдали от городских огней.
И тут она услышала тихий шелест крыльев.
*
Прилёт вороны
*
На ветку старой берёзы, прямо напротив крыльца, села ворона. Большая, чёрная, с умными глазами, в которых отражался лунный свет.
Марина улыбнулась.
— Здравствуй, подруга, — сказала она. — Сейчас вынесу кусочек торта.
Ворона каркнула — негромко, почти ласково. И Марина поняла: сегодня ворона пришла не просто так. Сегодня — разговор.
Она принесла кусочек торта, села на крыльцо и поставила угощение рядом. Ворона перелетела ей на плечо — тяжёлая, тёплая, живая.
— Садись и угощайся, — Марина погладила ворону по голове. — Поговорим по душам, пока все спят.
Ворона каркнула снова — и Марина услышала её голос. Как всегда, не ушами. Где-то в голове.

— Лето заканчивается, — сказала ворона. — Ты это чувствуешь.
— Чувствую, — Марина кивнула. — И не только лето.
— Ваш союз, — ворона посмотрела на неё умными, древними глазами. — Тоже заканчивается.
Марина закрыла глаза.
— Я знаю, — ответила она. — Я женским сердцем чувствую, что Виктор привязался ко мне, к моим девочкам, к малышу. Но наш союз — до конца лета. Так было сразу договорено.
— А он? — ворона склонила голову. — Он хочет остаться?
— Не знаю, — Марина вздохнула. — Он не говорит ничего об окончании лета на даче. Но не слепая и я чувствую, как он смотрит на девочек. Как он учит их и защищает. Как он купил сушилку, чтобы пополнять наши запасы. Как он сегодня не стал их жестоко пороть за пересушенные фрукты.
Она помолчала, а ворона склевала кусок торта.
— Ворона, он изменился за это лето. Я поняла, что ремень и скамейка — это не слепая привычка и не жестокость. Это осознанная ответственность. Он учит их не через страх, а через понимание, уважение и справедливость, но ремень у него всегда наготове.
— Да, — ворона кивнула. — Он учится, как и они, как и ты.
— Коробки полны, — Марина посмотрела на яблоню. — Варенье, пастила, сушёные фрукты, мочёные яблоки. Голода не будет в любом случае, даже если он уйдёт.
— Да, — ворона снова кивнула. — Ты больше не будешь считать копейки, ты выживешь, как и твои дети.
— Но, — Марина закрыла глаза, — женское сердце чувствует другое. Он привязывается к нашей семье и без всякого колдовства. Просто потому что мы — рядом, живём с ним под одной крышей, вместе едим и потому что с нами ему хорошо.
*
Двойственность
*
Ворона помолчала. Потом сказала, глянув Марине в глаза:
— А девочки?
— Девочки, — Марина вздохнула, — они ему доверяют, но вряд ли захотят взять его в семью.
— Почему?
— Потому что ремень, — Марина открыла глаза. — Потому что скамейка, голые попы и слёзы. Они его уважают, после визита в лес доверяют. Даже, мне кажется, любят — по-своему. Но в семью — нет. Они помнят каждую порку, каждый удар, каждую слезу. И как это забыть?
— А ты? — ворона посмотрела на неё прямо. — Ты хочешь, чтобы он остался?
Марина молчала долго. Потом тихо сказала:
— Не знаю. С одной стороны — хочу: он ведь заботливый, надёжный. С ним — тепло, и как с мужиком, извини, тоже хорошо. Мне по-женски и по-человечески хорошо, и я знаю, что он не бросит, защитит и научит. Он уже научил их многому тому, чего я не знала, — вот пастилу он с девочками готовит.
Она помолчала.
— А с другой — ремень. Девочки плачут на скамейке. Конечно, реже, чем весной или зимой. И попадает им не так сильно, уже несколько раз обходилось без крема и льда. Но это всё равно время от времени происходит, как сегодня. И я чувствую их боль, каждый удар. Через обратку.
*
Прямой вопрос
*
Ворона переступила лапами, склевала последнюю крошку. Потом заговорила — казалось, она говорила медленно, взвешивая каждое слово.
— Слушай меня внимательно, Марина. Ты — женщина и мать, и всегда ею будешь. Но ты — ведьма и наследница родовой силы. И ты имеешь право на собственный выбор, а не на выбор девочек, не на выбор Виктора, а на свой.
Марина подняла на ворону глаза.
— Вопрос, — ворона посмотрела на неё прямо. — Он заботлив, но строг. Девочки проливают слёзы на скамейке — реже, чем при его появлении, но это происходит. Ты сможешь это простить? Сможешь принять? Только честно! Сегодня он их выпорол, а несколько часов спустя ты сама сняла для него одежду! И не ври мне! Бесполезно!
Марина закрыла глаза. Внутри у неё всё сжалось — не от боли, а от честности вопроса. Потому что ворона не давила, не намекала и ничего не советовала. Она просто спросила. Как равная равную, как хранительница рода, которая знает: ответ — только за Мариной.
— Я не знаю, — честно сказала Марина. — Честно — не знаю.
— Вот и подумай, время у тебя есть, но его всё меньше и меньше, — ворона говорила спокойно. — Не о ремне, и не о скамейке. А о нём, о Викторе, как он смотрит на тебя и что он от тебя хочет. И о детях своих подумай: как он заботится о малыше, как он учит и защищает девочек. Как он честно признаёт свои ошибки. И даже сегодня не стал их жестоко пороть.
Она помолчала.
— И о том, как он страдает, когда бьёт их. Ты видела его лицо? Это не лицо садиста и извращенца, который получает удовольствие от детских мучений.
— Видела, — Марина кивнула. — Ему больно. Иногда мне кажется, что ему больнее, чем им.
— Вот, — ворона каркнула одобрительно. — Значит, ты всё понимаешь. Значит, ты видишь его насквозь, как и положено женщине и ведьме.
*
Ответ Марины
*
— Под корнями этой яблони пепел его сына. Он говорит, что так много яблок она не давала никогда, и считает это знаком: сын согласен на наше присутствие и его воспитание. Мы очень много заготовок сделали, а яблок ещё много осталось! — Марина сидела, глядя на яблоню, на ветки, тяжёлые от плодов, на лунный свет, который ложился на листья тёплыми пятнами.
— Вкусные яблоки, — согласилась ворона. — Я пробовала!
Потом Марина подняла глаза — и посмотрела вороне прямо в глаза.
— Он понял, что я ведьма, что эта сила просыпается и в Даше, и не бросил нас! Значит, он не предатель и слово держит, как настоящий мужчина! Но он порет моих дочек! До слёз! Значит, последнее слово, — сказала она твёрдо, — за девочками.
Ворона молчала, ожидая продолжения.
— Я в первую очередь мама, и я не могу выбирать за своих девочек, — Марина говорила медленно, подбирая каждое слово. — Я хоть и называю их своими, но они — не моя собственность. Они — отдельные люди, которые уже сделали свой выбор, согласившись на дачный отдых, понимая, что на веранде стоит скамейка. Которые после поездки в лес доверяют ему. Несмотря на ремень, скамейку под ковриком. И несмотря на слёзы, на этот коврик пролитые.
Она помолчала.
— Если они скажут «нет» — я приму их выбор. Даже если моё женское сердце хочет совсем другого. Даже если мне с ним хорошо. Даже если — от тебя скрывать нечего — я люблю его.
— А если они скажут «да»? — ворона посмотрела на неё внимательно.
— Тогда, — Марина вздохнула, — я тоже скажу своё «да». В первую очередь ради них, а не ради запасов и даже не ради безопасности. А уже потом ради себя, ради того, что он — мой. Что мы — вместе. Даже строгая рука может быть тёплой, если за ней стоит не жестокость, а ответственность.
*
Благословение вороны
*
Ворона каркнула одобрительно.
— Ты права, — сказала она. — Последнее слово — за ними. Но твоё «да» — тоже важно. Потому что ты — не просто мать, а женщина, которая имеет право на собственное счастье. Даже если это счастье — строгий мужчина с ремнём и воспитательными принципами, которые ни тебе, ни девочкам не нравятся.
Марина улыбнулась — сквозь слёзы.
— Спасибо, — голос Марины дрогнул, а из глаз потекли слёзы. — За то, что напомнила. Только мне счастья без детей нет! Я не буду уподобляться первой жене Виктора, которая бросила его и детей ради собственного счастья.
— Не мне спасибо, — ворона перелетела с крыльца на ветку берёзы. — Роду спасибо. Что ты не сломалась, что ты выбрала. Что ты осталась матерью — даже когда было трудно. Что ты осталась женщиной — даже когда было больно. Покойный дед Егор тобой бы гордился.
Она помолчала, потом добавила:
— И ещё: ты же знаешь, я не обманываю: мне это незачем. Лето заканчивается, но то, что вы сделали вместе — сливы, яблоки, пастила, мороженое, варенье, мочёные яблоки и что готовили в чудо печке — останется с вами. Как запах варенья в банке. Как вкус пастилы. Как тёплый плед на двоих на остывающем крыльце. Как то, что ты научила дочерей шить, ни разу их даже не шлёпнув!
Она взмахнула крыльями.
— И даже если осенью всё изменится — даже если ремень снова достанут из ящика, даже если скамейку снова соберут — девочки будут помнить это лето. Щедрое. Сливово-яблочное. Когда всё было по-настоящему. А может быть, оно не будет последним.
*
Ворона взлетела — чёрная птица растворилась в ночном небе, будто её и не было. От кусочка торта на ступеньке остались одни крошки. Но Марина знала: угощение по-вороньему принято.
А Марина сидела на крыльце, смотрела на звёзды и думала.
О том, что лето заканчивается. О том, что их союз — тоже. О том, что Виктор к ним, ко всем, привязался, хотя сам очень боялся этого. О том, что девочки — не захотят взять его в семью. О том, что её женское сердце хочет другого.
И о том, что последнее слово — за девочками.
Она встала, посмотрела на сад. На яблони, на сливы, на теплицу, где дозревали овощи. На бассейн, который уже скоро придётся сливать.
И сказала — не вороне, не Виктору, не девочкам, а самой себе.
— Я готова. К любому выбору.
Потому что она поняла: она — не тень. Не хозяйка кухни. Не та, кто прячется за закрытой дверью. Она — настоящая мать. Настоящая женщина. Настоящая ведьма.
И что бы ни случилось — она выстоит.
Как всегда.
*
Лето продолжалось. Но осень — уже была близко.