Аванс и получка

 Аванс и получка
Этот фрагмент не вошел в основную повесть "Драма вдовы с детьми" http://proza.ru/ Кратко Марина, вдова с годовалым младенцем и дочерьми  Дашей, ей тринадцать и Машей, ей одиннадцать, согласилась провести лето на даче у Виктора, друга семьи.
Он держал девочек в строгости, но как мог, заботился обо всей сиротской семье.

Пересушенные фрукты

Лето было в самом разгаре. На кухне стоял густой, тёплый запах сушёных яблок, груш и слив — тот самый, который бывает, когда фрукты отдают свою влагу, чтобы стать зимним лакомством.

Даша и Маша в летних сарафанах и фартуках хлопотали у старой духовки — той самой, в которой они в первый раз готовили пастилу. Противни были заставлены ровными рядами нарезанных фруктов: яблоки — тонкими кольцами, груши — дольками, сливы — половинами.
— Дядя Витя сказал, — Даша заглядывала в духовку, — что температура должна быть пятьдесят градусов. И дверцу надо приоткрывать.
— А я забыла закрыть, — Маша виновато посмотрела на сестру. — Ушла к малышу, а дверцу оставила открытой.
— И что?
— Ну… температура поднялась, — Маша снова заглянула в духовку и замолчала.
Даша подошла, посмотрела — и побледнела. Фрукты были пересушены. Не просто сухие, а твёрдые, как камни. Яблоки потемнели, груши сморщились, сливы стали почти чёрными.
— Ой, — Маша сглотнула. — Мы всё испортили.
— Не всё, — Даша попробовала отломить кусочек яблока. — Но есть это… невозможно.
Они стояли, глядя на противни, и понимали: сейчас придёт Виктор. И будет плохо.
*
Приход Виктора
*
Виктор пришёл с работы — усталый, в рубашке с закатанными рукавами. Зашёл на кухню и сразу всё понял. Подошёл к противням, взял одно яблоко, попробовал, помолчал.
— Пересушили, — сказал он наконец.
— Я… — Маша начала, но голос дрогнул. — Я забыла закрыть дверцу…
Виктор посмотрел на них долго и внимательно. Лицо его стало тем самым — серьёзным, холодным, которого девочки уже боялись.
— Встаньте, красавицы, — сказал он ровно. — Шагом марш к скамейке.
Девочки побелели.
— Дядя Витя… — начала Даша.
— Не спорить, — он поднял руку. — Вы испортили продукты. Фрукты — наши зимние запасы. Это халатность. А халатность у меня карается.
Он пошёл на веранду, где стояла «воспитательная» скамейка, и отодвинул её от стены. Девочки стояли, держась за руки, и молчали. Маша уже плакала — тихо, беззвучно.
Виктор остановился. Он смотрел то на заплаканную Машу, то на Дашу, которая сжала кулаки, стараясь не дрогнуть. Потом перевёл взгляд на противни и снова на девочек. И вдруг выражение его лица изменилось: не смягчилось, а стало задумчивым — как у человека, который только что понял что-то важное.
— Скамейка — для серьёзных проступков, — произнёс он после паузы. — А это не серьёзный проступок. Это ошибка. Её можно и нужно исправить.
Он помолчал, будто спорил сам с собой.
— Но правило есть правило. Наказание должно быть, чтобы запомнили. Только оно будет не таким, как я хотел сначала.
Девочки переглянулись.

— Садитесь-ка сюда, — он жестом указал на скамейку, но уже без прежнего холода в голосе. — Не для наказания. Для разговора.
Они сели осторожно, с недоверием.
— Честно скажу, — Виктор сел на стул напротив, оперся локтями о колени и заговорил медленно, будто подбирая слова. — Я действительно хотел вас наказать строго. Хотел, чтобы в следующий раз вы не портили продукты. Но потом понял: повод не совсем тот. Это не ложь, не прогул, не драка. Это пересушенные фрукты. Забыли закрыть дверцу. Устали, отвлеклись — со всеми бывает.
Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала досада — но не на девочек, а на себя.
— И я сам тоде виноват. Не объяснил толком, как следить за температурой. Не показал, что делать, если дверца открыта. Термометра в печке нет — сгорел от старости, а временным мерить неудобно. Не дал вам чёткой инструкции. Значит, часть ответственности — на мне.
Девочки замерли. Они не ожидали такого.
— Но правило есть правило. Поэтому — будет воспитательный аванс, как был на обучение правилам техники безопасности.
— Аванс? — Даша подняла глаза.
— Да, — Виктор кивнул. — Наказание строгое — чтобы запомнили, но крема и льда. Они сегодня не понадобится. Потому что вы не нарочно.
Он встал, подошёл к скамейке.
— Ложитесь, по очереди. По десять ударов каждой. И раздеваться не надо — достаточно задрать сарафаны и приспустить трусы.
Девочки переглянулись. Маша вытерла слёзы: оголяться перед Виктором она очень не любила, хоть он и не раз, и не два видел её в купальнике, а когда она обгорела, намазал целиком кремом от загара.
— Я первая, — сказала Даша, глядя Виктору прямо в глаза. — Я старшая. Мне и ответ держать.
*
Аванс
*
Даша легла на скамейку лицом вниз, задрала сарафан, заголилась.
"Только не кричать!"  — подумала она.
Виктор достал ремень и сложил его вдвое.
— Десять ударов, как я и говорил, — сказал он Даще, — считай сама.
Первый удар показался девочке слабее обычного.
— Раз, — Даша выдохнула.
Второй — чуть сильнее.
— Два.
Третий, четвёртый, пятый — всё так же,  больно, но без зверства. Шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый — все чувствительно, но без жестокости.
— Всё, — на счёте десять Виктор остановился, — вставай.
Даша, подтянув трусики,  встала, покрасневшая, но не плакала.
— Твоя очередь, — она посмотрела на Машу, взглядом показав, что дядя Витя не зверствует и вести себя надо достойно.
Маша легла, задрала сарафан. Промедлив секунду, приспустила трусы.
— Даша, посчитай за Машу!—  Виктор видел, что Маша вздрагивает в ожидании и не стал заставлять ее считать.
Он повторил — десять ударов, чувствительно, не сильно.
— Всё, — он убрал ремень. — Вставай. Обе садитесь на скамейку.
Девочки встали, вытерли слёзы, поправили сарафаны и сели.
— Запомнили? — Виктор посмотрел на них.
— Да, — хором ответили они.
— Вот и хорошо, — он вздохнул. — А теперь — получка.
— Получка? — Маша подняла глаза.
— Да, — Виктор усмехнулся. — За то, что больше не будете сушить в духовке. А будете — в нормальной сушилке. Которую я сегодня купил. Только подождем маму с прогулки.
*
Слёзы Марины
*
Марина вернулась с прогулки с малышом — и увидела картину, от которой у неё сжалось сердце. Девочки сидели на скамейке, глаза у обеих были мокрыми, лица — покрасневшими. Виктор стоял рядом, ремень уже был убран, но всё и так было понятно.
— Что случилось? — она подошла, прижимая малыша к себе.
— Пересушили фрукты в духовке, — спокойно ответил Виктор. — Забыли закрыть дверцу.
Марина посмотрела на дочерей. В их глазах был не столько страх, сколько стыд.
— И… ты их…
— Хотел наказать очень сурово, — кивнул Виктор. — И почти сделал это. Но вовремя остановился. Потому что это была не злая небрежность, а ошибка. А за ошибку не должно быть жестокого урока. Но это не все! теперь прошу у всех минутку внимания.
Марина кивнула и отвернулась, чтобы девочки не видели её слёз. Она знала: Виктор искренне считает, что строгость — это забота. Но каждый раз, когда дело доходило до наказания, внутри у неё всё сжималось.

— Зато теперь у нас есть решение получше, — Виктор вышел к своей машине и вернулся с большой коробкой. Поставил её на пол. — Открывайте.
Девочки раскрыли коробку — и ахнули. Внутри стояла сушилка для овощей и фруктов — большая, металлическая, с десятью поддонами. На коробке было написано: Pioneer AI FD130. Дегидратор.
— Это… это нам? — Маша не верила своим глазам.
— Вам, юным кулинарам и хозяйкам, — кивнул Виктор, и в уголках его губ мелькнула усмешка. — Юным ведьмам она тоже пригодится. Не юным — тем более! Слышал, дед Егор научил Марину с травами разбираться.
Он достал из коробки инструкцию — толстую, с картинками.
— Десять металлических поддонов. Десять поддонов для пастилы. Десять сеток для трав. Горизонтальный обдув — чтобы сушилось равномерно. Таймер, чтобы не пересушить. Съёмная дверца. Семьсот ватт мощности. Но каждый электроприбор требует уважения.
Он положил инструкцию на стол.
— Изучите сегодня же. Вечером будет строгий экзамен. Если сдадите — будете сушить всё: фрукты, пастилу, травы. Запасы на зиму будут без сюрпризов. А если не сдадите — вернёмся к старым методам. Но надеюсь, не придётся.
Девочки переглянулись, и в их взглядах теперь было не напряжение, а благодарность.
— Спасибо, дядя Витя, — Даша взяла инструкцию. — Мы изучим. Обязательно.
— Вот и отлично, — усмехнулся он. — А пересушенные фрукты выбросьте в компостную кучу. Сделаем новые — но уже в сушилке. И на этот раз всё получится.
*
Экзамен
*
Вечером девочки сидели за столом, склонившись над инструкцией. Читали, разбирались, задавали друг другу вопросы.
— А дядя Витя нас сегодня реально пожалел, — Маша посмотрела на сестру, понизив голос, будто боялась спугнуть это новое чувство. — Я думала, он так строго накажет, что… ну, ты понимаешь.
Даша кивнула. Она не хотела напоминать вслух про скамейку, но тоже всё помнила.
— Смотри внимательно, — она ткнула пальцем в картинку. — Если хочешь спокойно сушить фрукты, а не думать о скамейке, надо учить. Тут написано: температура для фруктов — пятьдесят семь градусов. Для трав — тридцать пять. Для пастилы — тоже пятьдесят семь.
Маша поёжилась, но не от холода.
— А таймер? Как его ставить?
— Вот так, — Даша повернула воображаемую ручку. — На двенадцать часов. И он сам выключится. Можно пойти погулять или заняться другими делами. Не надо стоять у духовки и бояться, что всё сгорит.
— А горизонтальный обдув? — Маша заглянула в рисунок сушилки. — Это что?
Даша снова уткнулась в инструкцию.
— Это значит, что воздух дует сбоку, равномерно. Поэтому все поддоны сушатся одинаково. Не надо их менять местами, как в нашей плите.
— Ого, — Маша выдохнула, и в этом «ого» было столько облегчения, что Даша невольно улыбнулась. — Значит, можно забыть про пересушенные фрукты?
— Можно, — кивнула Даша. — Но только если всё делать строго по инструкции. Тогда и про скамейку можно не думать. Хотя за другие поступки…
— Забыть не получится, — тихо закончила Маша и потёрла ногу о ногу, будто хотела стереть воспоминание.

Виктор сидел в кресле, делал вид, что читает газету, но на самом деле поглядывал на девочек. Он старался выглядеть привычно строгим, но внутри у него всё ещё ворочалось неприятное чувство: слишком уж близко он подошёл сегодня к той черте, за которой строгость перестаёт быть воспитанием и становится обидой. Ему хотелось, чтобы они поняли главное: он не злой, он просто хочет, чтобы у них всё получалось.
— Ну что, — он отложил газету, нарочно придав голосу твёрдость, но в глазах у него мелькнуло что-то мягкое. — Готовы к экзамену? Обе?
— Готовы, — Даша встала, расправила плечи и посмотрела на дядю Витю спокойно, без страха.

Марина сидела с малышом на руках, не вмешивалась. Только время от времени поглядывала то на девочек, то на Виктора. За кастрюлей с компотом надо было присматривать, но сейчас ей казалось важнее просто быть здесь, рядом. Компот тихо булькнул, и она аккуратно сдвинула кастрюлю на край плиты. Запах тёплого яблока и ягод поплыл по кухне, смешавшись с запахом бумаги и новой техники.
— Итак, начнём с тебя, Даша, — Виктор кивнул старшей. — Температура для яблок?
— Пятьдесят семь градусов, — ответила Даша без запинки.
— Время сушки?
— От восьми до двенадцати часов. Зависит от толщины нарезки. Лучше ставить на ночь, а проверять утром.
— Как понять, что готово?
— Достать кусочек, остудить, попробовать. Если не липнет к пальцам и не хрустит слишком сильно — значит, готово.

Виктор перевёл взгляд на Машу. Взгляд был строгий, но не холодный.
— Теперь ты. Для трав?
— Тридцать пять градусов, — Маша говорила быстро, будто боялась запнуться. — И время меньше: четыре-шесть часов.
— Неплохо, — Виктор чуть наклонил голову. — А для пастилы?
— Пятьдесят семь, — Маша уже не смотрела в инструкцию, она запомнила. — Нужен специальный поддон для пастилы, и его надо смазать растительным маслом.
Виктор помолчал. Потом усмехнулся, и эта усмешка была почти гордой.
— Отлично. Теоретический экзамен вы сдали. Можете начинать с новой партии пастилы. А за то, что не растерялись, всё выучили и готовы работать — вам полагается что-то особенное.
Он достал из сумки торт «Птичье молоко».
— Давайте отметим и покупку, и экзамен. Даша, принеси лёд из морозильника — сегодня он нужен не для того, о чём вы подумали, а чтобы остудить компот. Маша, собирай на стол! Праздничный семейный ужин мы все заслужили.
Девочки переглянулись. Для них торт был настоящим праздником. Они не были избалованы сладким и теперь ели его как честно заслуженную награду — с осторожностью, чтобы не торопиться, и с благодарностью, чтобы запомнить этот вечер.
Марина ела свой кусочек и кормила малыша. Тот слегка перемазался кремом, но только смеялся и тянул ручки к торту.
«А торт без ремня с утра был бы ещё вкуснее», — подумала Маша, расставляя тарелки и чашки. Но вслух она этого не сказала. Потому что сегодня страх ушёл, а вместо него осталось что-то новое: уверенность, что если делать всё правильно, то и дядя Витя будет не строгим, а просто справедливым.
*
Тетрадь учёта
*
Поздно вечером, когда всё утихло, когда девочки уже спали, когда малыш уснул в своей кроватке, Марина сидела на кухне.
«Он о нас заботится! И выпорол сегодня девочек не жёстко! Но неужели нельзя совсем без ремня? Ворона говорит, что нет. Это закаляет их характер», — думала она.
Перед ней лежала новая тетрадь — толстая, в клетку. На первой странице она написала: «Учёт запасов на зиму».
И начала писать.
— Яблоки сушёные — 2 коробки 
— Груши сушёные — 1 коробка 
— Сливы сушёные (чернослив) — 4 коробки 
— Пастила яблочная — 1 коробка 
— Варенье яблочное — 8 банок 
— Варенье смородиновое — 8 банок 
— Варенье вишневое — 4 банки
— Варенье сливовое — 6 банок 
— Варенье клубничное — 8 банок
— Варенье чернично-голубичное — 6 банок
— Мочёные яблоки — 2 бочки  по 20 литров

Она писала аккуратно, в клеточку, как учила её мама. И с каждой строчкой — чувствовала, как внутри что-то оттаивает.
Потому что она помнила прошлую осень. Почти пустой холодильник. Дрожащий голос при разговоре о деньгах. Как она считала каждую копейку и боялась, что не хватит на самое необходимое.
А сейчас — кладовка ломилась от припасов. Коробки, коробки, коробки. Банки чс варением, сушёные фрукты, варенье, пастила, мочёные яблоки. Хватит на всю зиму. И даже на весну, если употреблять разумно.
Она закрыла тетрадь, прижала к груди. Виктор подошёл к ней и обнял сзади.
— Спасибо за сушилку, — тихо сказала она, снимая платье через голову. — И за всё остальное тоже спасибо, Витя. — Девочки пастилу вместо конфет такают! Я не запрещаю!
Она прекрасно знала, чего хочет Виктор, и не стала возражать. И в этот момент она поняла: да, ей больно, когда девочек наказывают. Да, она плачет, когда слышит удары ремня. Но это — часть пути. Часть воспитания. Часть той самой строгости, за которой стоит забота.
А запасы — это будущее. Это то, что не даст им голодать. Что даст им силы пережить зиму. Что напомнит о лете — когда откроют коробку с вареньем или достанут рулетик пастилы.
*
Комнатка под крышей
*
Маленькая комнатка на втором этаже дачи была уютной, хоть и тесной. Наклонные стены сходились к потолку, образуя низкий потолок, под которым можно было стоять только посередине. Две железные солдатские кровати стояли у противоположных стен — Дашину у левого окна, Машину у правого. Между ними — тумбочка с настольной лампой и стопкой книг.
В окно светила луна — большая, жёлтая, почти полная. Её свет ложился на пол полосой, пересекая комнату по диагонали. Где-то вдалеке ухал филин, стрекотали кузнечики, и тишина была такой густой, что слышно было, как дышит дом.
Маша лежала на спине, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрела в потолок — в ту самую наклонную часть, где балки пересекались под странным углом. Она не могла уснуть. Слишком много было сегодня.
Даша тоже не спала. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела в окно — на луну, на сад, на тёмные силуэты яблонь.
— Даш, — Маша повернула голову к сестре. — Ты спишь?
— Нет, — Даша вздохнула. — А ты?
— Тоже.
Они помолчали. Луна медленно ползла по небу, на нее наползали облака, и ее  свет перемещался по полу, по стене, по наклонному потолку.
*
— Даш, — Маша снова заговорила. — А дядя Витя… он всё-таки хороший или плохой?
Даша повернулась к сестре. В лунном свете лицо Маши казалось бледным, а глаза — большими и серьёзными.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что не понимаю, — Маша подтянула колени к груди. — Сегодня нас выпороли. Ремнём, на скамейке. Хоть и не очень сурово — я даже не плакала, только в конце  и чуть-чуть. Но всё равно — ремнём! А потом — сушилку нам купил! Шикарную! И пастилы теперь можно есть сколько хочешь! Яблок много, мясорубка есть, сушилка великолепно работает. И он сказал про пастилу: «Ешьте вместо конфет. Витамины полезны».
Она помолчала.
— Так он хороший или плохой?
Даша помолчала, подбирая слова. Она была старше — на два года, и это в их возрасте целая пропасть. Она больше видела, больше понимала, но не всё могла объяснить сестре.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Может, и то, и другое.
— Как это? — Маша нахмурилась.
— А так, — Даша перевернулась на спину, посмотрела в потолок. — Он нас защитил в лесу от медведицы. Помнишь?
— Помню! — Маша вздрогнула. — Ещё бы не помнить.
— И от хулиганов на озере. Помнишь?
— Помню, — Маша сжала кулаки. — Тот, который купальник порвал… Дядя Витя ему руку сломал, и ногу. Я слышала хруст.

— Вот, — Даша кивнула. — А ещё он нас научил мороженое делать, пастилу, в чудо печке готовить и сливы сушить.  Мочёные яблоки.
— И сушилку сегодня купил, — Маша добавила. — За десять тысяч, наверное. Не меньше, чтобы нам за сушку меньше ремня доставалось.
— И экзамен принял, — Даша усмехнулась. — И тортом накормил! Очень вкусным!
Они помолчали.
— Но ремень, — Маша вздохнула и почесала наказанное место. — Ремень он не убрал.
— Не убрал, — Даша согласилась. — И скамейку тоже.

— Даш, — Маша повернулась на бок, лицом к сестре. — А помнишь, мы в школе дрались?
— Помню, такое не забыть! Долго попами и за драку, и за новую одежду рассчитывались!
— И  порол, — Даша грустно усмехнулась. — Жёстко. От порки до порки попа напоминала о прегрешениях, да и порол часто.
— А сегодня?
— А сегодня, — Даша помолчала, — если бы я подралась в школе… он бы, наверное, тоже бы выпорол. Но не так жёстко, как прошлой зимой. А ясли бы я заступилась за тебя, скорее всего простил бы! Он же говорит, что слабых надо защищать!
Они помолчали.
— А помнишь, в лесу я орала? — Маша спросила тихо. — Когда медведицу увидела?
— Помню, — Даша кивнула. — На весь лес.
— Он же мог за это выпороть, — Маша сказала. — За крик. За то, что медведицу спугнула, а она могла и броситься на нас всех.
— Мог, — Даша согласилась. — Но не стал, а сказал: «Победителей не судят».
— А на озере? — Маша продолжила. — Когда те дядьки приставали? Я же тоже орала.
— И за это не выпорол, — Даша кивнула. — Наоборот, он сказал: «Ты мне секунду дала. Это жизнь». Значит, он тебя похвалил! И мороженое потом мы делали! Очень вкусное! До сих пор вспомнить приятно!
Маша помолчала, переваривая.
— Значит, он стал добрее?
— Не добрее, — Даша покачала головой. — Справедливее. Он же сам сказал: «Скамейка — для серьёзных проступков. А пересушенные фрукты — это не серьёзно».
— А разбитое стекло — серьёзно?
— Раньше было, — Даша вздохнула. — А теперь… не знаю. Может, уже нет, раз он тебя за него не наказал.

*
Пастила вместо конфет
*
— Даш, — снова заговорила Маша. — А пастила… он ведь разрешил её есть вместо конфет.
— Разрешил, — усмехнулась Даша. — Сказал, что фрукты — это витамины, а сахар — просто сладость.
— А мама что сказала?
— Мама не возражала, — ответила Даша. — Она вообще сейчас старается не спорить с ним.
— Почему?
Даша посмотрела на сестру — долго, внимательно. Она знала больше, чем Маша. Видела, как мама и Виктор смотрят друг на друга. Как он помогает ей, не делая из этого большого дела. Как мама теперь чаще улыбается. Но Маше она об этом не рассказывала. Не потому что не доверяла, а потому что Маша ещё маленькая. Ей рано знать такие вещи.

— Наверное, потому что он старается делать всё правильно, — сказала Даша. — Не просто командовать, а объяснять. И помогать.
— А осенью? — неожиданно спросила Маша. — Что будет осенью, когда мы вернёмся домой?
Даша помолчала. Она думала об этом весь день. С тех пор как услышала от мамы, что их «союз — до конца лета». Она не до конца поняла, что это значит, но чувствовала в этих словах что-то хрупкое, как тонкий лёд.
— Не знаю, — сказала она честно.
— А он останется? — спросила Маша.
— Честно, не знаю.
— А мы его позовём? — Маша посмотрела на сестру. — Чтобы он был с нами?

Даша закрыла глаза. Вот он — главный вопрос. Тот самый, от которого внутри всё сжималось. Потому что она знала: если Виктор останется, останутся и его правила, и его строгость, его ремень и необходимость всё делать правильно. Но если он уйдёт, кто тогда будет чинить кран, проверять уроки, защищать от тех, кто снова назовёт их нищенками? Кто научит сушить сливы и делать пастилу? Кто купит сушилку и устроит экзамен, а потом накормит тортом?

— Может, и не надо звать, — сказала Даша после долгой паузы. — Пусть сам решает.
— А если не решит? — спросила Маша.
— Тогда будет как раньше, — тихо ответила Даша. — Только без него.
— Без него будет хуже, — тихо сказала Маша, но не будет ремня!
— Хуже, — согласилась Даша, но больно не будет! И скамьи не будет! И мама плакать не будет, когда он нас порет.
Они помолчали. Луна продолжала ползти по небу, и её свет перемещался по комнате — медленно, неумолимо, как время.

— Даш, — Маша зевнула. — А можно я завтра пастилы съем? Немного? Уж очень она вкусная получается!
— Можно, — усмехнулась Даша. — Но не всю сразу. Иначе живот заболит.
— Ладно, — Маша закрыла глаза. — Немного — вместо конфет.
— Вот и отлично, — Даша погладила её по голове. — Спи. Завтра рано вставать. Яблоки сушить и новую порцию пастилы делать.
— Угу, — пробормотала Маша. — Даш…
— Да?
— А дядя Витя… он всё-таки хороший.
Даша помолчала. Потом тихо сказала:
— Да. Хороший. Даже со своей строгостью, а без ремня был бюы еще лучше.

Маша уже спала — дышала ровно, тихо, чуть приоткрыв рот. Даша посмотрела на неё: на её спокойное лицо, на растрёпанные волосы, на руку, высунувшуюся из-под одеяла. Потом повернулась к окну. Луна уже почти коснулась горизонта, и её свет стал мягче, теплее. Где-то вдалеке каркнула ворона — протяжно, печально, как прощание.

Даша встала босыми ногами перед окном, закрыла глаза.
«Луна, подари мне сил, — подумала она. — Мне их пока мало. Но сегодня получилось. Вместо суровой порки — урок и подарок. Пусть так будет и дальше».
Она не знала, что будет осенью. Не знала, останется ли Виктор. Не знала, хватит ли ей сил понимать и принимать его правила. Но сейчас, в этой тихой комнате, под светом уходящей луны, ей хотелось верить, что всё будет хорошо.
*
На следующий день девочки начали сушить в новой сушилке.
Они накрутили на мясорубке яблочное пюре на пастилу, нарезали яблоки тонкими кольцами, разложили на поддонах, поставили температуру — пятьдесят семь градусов, таймер — на десять часов.
— А теперь, — Даша посмотрела на сестру, — ждём. И не забываем проверять.
— Не забудем, — Маша кивнула. — Мы же экзамен сдали.
Через десять часов они достали поддоны — и ахнули.
Яблоки были идеально сушёными — мягкими, но не липкими, сладкими, с лёгкой кислинкой. Пастила оказалась не пересушенной, не пригоревшей. Правильной и очень вкусной.
— М-м-м! — Маша попробовала. — Это как в магазине! Только лучше!
— Потому что мы сами сделали, — Даша улыбнулась. — И по инструкции. Только я не помню пастила из магазина.
Виктор, стоявший рядом, усмехнулся.
— Вот и отлично, — он на них посмотрел и улыбнулся. — Теперь будете сушить всё: фрукты, пастилу, травы, вишнёвый лист. И ведите вместе с мамой строгий учёт. Чтобы зимой знать, что есть.
Девочки взяли корзинки и пошли за новыми яблоками.
Кот Пепел зашёл на кухню, посмотрел на сушилку, но ничего не сказал и ушёл, сохраняя достоинство. Сушка ягод и яблок котам не интересна.
А на кухне, в серванте, лежала тетрадь Марины — с учётом запасов. И в ней — с каждой строчкой — было всё больше и больше.
Потому что лето продолжалось. И запасы — пополнялись, и девочки — учились. И Виктор — тоже учился быть мудрым. Учился не сразу брать ремень и не наказывать слишком сурово. Учился перед наказанием думать. И Марине в минуты близости с ним было хорошо.
*
Ночь на даче
*
Лето медленно клонилось к закату. Не сразу — по капле, по листу, по прохладному вечернему ветру, который теперь приходил раньше, чем уходило солнце.
Марина не могла уснуть. Малыш наелся, нагулялся и накупался — спал крепко. Девочки — тоже, утомлённые уроками, гулянием на озере и дневной работой у сушилки. А она лежала, смотрела в потолок и думала.
*«Лето заканчивается, — думала она, глядя в потолок. — Коробки в кладовке уже полны, и с каждым днём пополняются. Девочки бодрые, подросли, загорели. И Виктор, союзник на лето, — рядом. Вот только скоро всё может измениться».*
Она тихо встала, накинула халат, вышла на крыльцо босиком.
Ночь была тёплой, но уже не июльской. В воздухе пахло скошенной травой, спелыми яблоками и чем-то ещё — тем самым предосенним, что бывает только в конце августа. Где-то вдалеке ухал филин, стрекотали кузнечики, и тишина была такой густой, что слышно было, как дышит сад.
«Кто я получилась за это лето? — думала она. — Мама? Или падшая женщина, готовая на всё ради детей?»*
Марина села на ступеньку, обняла колени и посмотрела в небо. Звёзды были яркие, близкие — такие, какими бывают только на даче, вдали от городских огней.
И тут она услышала тихий шелест крыльев.
*
Прилёт вороны
*
На ветку старой берёзы, прямо напротив крыльца, села ворона. Большая, чёрная, с умными глазами, в которых отражался лунный свет.
Марина улыбнулась.
— Здравствуй, подруга. Сейчас вынесу кусочек торта.
Ворона каркнула — негромко, почти ласково. И Марина поняла: сегодня ворона пришла не просто так. Сегодня — разговор.
Она принесла из дома кусок торта, села на крыльцо, поставила угощение рядом. Ворона перелетела ей на плечо — тяжёлая, тёплая, живая. Марина погладила её по голове, и чёрные перья мелькнули в лунном свете, как перелив старого камня.
— Угощайся, — сказала Марина. — Поговорим по душам, пока все спят.

Ворона каркнула снова — и Марина услышала её голос. Как всегда, не ушами. Где-то внутри, в том месте, откуда приходит знание, которое нельзя объяснить словами.
— Лето заканчивается, — сказала ворона. — Ты это чувствуешь.
— Чувствую, — Марина кивнула. — И не только лето.
— Ваш союз, — ворона повернула голову и посмотрела на неё одним глазом — умным, древним, немигающим, — тоже заканчивается.
Марина закрыла глаза. Давно ждала этих слов, но всё равно стало больно.
— Я знаю. Так было договорено с самого начала: лето на даче, вместе, а осенью — каждый в свою сторону.
— А он? — ворона склонила голову. — Он хочет остаться?
— Не знаю, — Марина вздохнула. — Он молчит об этом. Но я не слепая. Вижу, как он смотрит на девочек. Как учит их, защищает. Как сегодня купил сушилку за немалые деньги, чтобы мы могли делать запасы. Как хотел их наказать за пересушенные фрукты — и остановился. Не потому что передумал, а потому что понял: это не заслуживает наказания.

Ворона склевала кусок торта, вытерла клюв о ветку. Потом заговорила — медленно, взвешивая каждое слово.
— Слушай меня внимательно, Марина. Ты — женщина и мать, и всегда ею будешь. Но ты — ведьма и наследница родовой силы. И ты имеешь право на собственный выбор. Не на выбор девочек, не на выбор Виктора — на свой.
Марина подняла на ворону глаза.
— Вопрос, — ворона посмотрела на неё прямо. — Он заботлив, но строг. Девочки плачут на скамейке — реже, чем в начале, но это происходит. Ты сможешь это простить? Сможешь принять? Только честно. Сегодня он их выпорол, а несколько часов спустя ты сама сняла для него одежду. И не ври мне — бесполезно.

Марина закрыла глаза. Внутри у неё всё сжалось — не от боли, а от честности вопроса. Ворона не давила, не намекала, не советовала. Она просто спросила. Как равная равную, как хранительница рода, которая знает: ответ — только за Мариной.
— Я не знаю, — честно сказала Марина. — Честно — не знаю.
— Вот и подумай, — ворона говорила спокойно. — Время у тебя есть, но его всё меньше. Только думай не о ремне и не о скамейке. А о нём. Как он смотрит на тебя и что от тебя хочет. И о детях: как он заботится о малыше, как учит и защищает девочек. Как честно признаёт свои ошибки. Как сегодня не стал их пороть — хоть и мог.

Она помолчала.
— И о том, как он страдает, когда бьёт их. Ты видела его лицо? Это не лицо человека, которому нравится причинять боль.
— Видела, — Марина кивнула. — Ему больно. Иногда мне кажется, что ему больнее, чем им.
— Вот, — ворона каркнула одобрительно. — Значит, ты всё понимаешь. Видишь его насквозь, как и положено женщине и ведьме.
*
Ответ Марины
*
Марина сидела, глядя на яблоню — на ветки, тяжёлые от плодов, на лунный свет, который ложился на листья тёплыми пятнами.
— Под корнями этой яблони — пепел его сына, — сказала она. — Он говорит, что так много яблок она не давала никогда, и считает это знаком: сын согласен на наше присутствие и на его воспитание. Мы сделали множество заготовок, а яблок ещё осталось.
— Вкусные яблоки, — согласилась ворона. — Я пробовала.
Марина подняла глаза и посмотрела вороне прямо в лицо.
— Он понял, что я ведьма. Что сила просыпается и в Даше. И не бросил нас. Значит, он не предатель и слово держит, как настоящий мужчина. Но он порет моих дочек. До слёз, иногда их приходится мазать ментоловым кремом или охлаждать льдом. — Она помолчала и сказала твёрдо: — Последнее слово — за девочками.
Ворона молчала, ожидая продолжения.

— Я в первую очередь мама, и не могу выбирать за своих девочек. Они — не моя собственность. Они отдельные люди, которые уже сделали свой выбор: согласились на дачу, зная, что на веранде стоит скамейка. После леса доверяют ему. Несмотря на ремень, на коврик под скамейкой. И несмотря на слёзы, на этот коврик пролитые.
Она помолчала.
— Если они скажут «нет» — я приму их выбор. Даже если моё женское сердце хочет совсем другого. Даже если мне с ним хорошо. Даже если — от тебя скрывать нечего — я люблю его.

— А если они скажут «да»? — ворона посмотрела на неё внимательно.
— Тогда, — Марина вздохнула, — я тоже скажу своё «да». В первую очередь ради них. А уже потом ради себя. Потому что даже строгая рука может быть тёплой, если за ней стоит не жестокость, а ответственность.
*
Благословение вороны
*
Ворона каркнула одобрительно.
— Ты права. Последнее слово — за ними. Но твоё «да» — тоже важно. Потому что ты не просто мать, а женщина, которая имеет право на собственное счастье. Даже если это счастье — строгий мужчина с воспитательными принципами, которые ни тебе, ни девочкам не нравятся.
Марина улыбнулась — сквозь слёзы.
— Спасибо. За то, что напомнила. Только мне счастья без детей нет. Я не уподоблюсь его первой жене, которая бросила его и детей ради собственного спокойствия.
— Не мне спасибо, — ворона перелетела с крыльца на ветку берёзы. — Роду спасибо. Что ты не сломалась, что выбрала. Что осталась матерью, когда было трудно. Женщиной, когда было больно. Покойный дед Егор тобой бы гордился.

Она помолчала, потом добавила:
— И ещё. Ты знаешь: я не обманываю, мне это незачем. Лето заканчивается, но то, что вы сделали вместе, — пастила, варенье, мочёные яблоки, мороженое, сливы, всё, что готовили в чудо-печке, — останется с вами. Как запах варенья в банке. Как тёплый плед на двоих на остывающем крыльце. Как то, что ты научила дочерей шить, ни разу их даже не шлёпнув.

Она взмахнула крыльями.
— И даже если осенью всё изменится — девочки будут помнить это лето. Щедрое. Сливово-яблочное. Когда всё было по-настоящему. А может быть, оно не будет последним.
Ворона взлетела — чёрная птица растворилась в ночном небе, будто её и не было. От кусочка торта на ступеньке остались одни крошки. Но Марина знала: угощение по-вороньему принято.
Марина сидела на крыльце, смотрела на звёзды и думала. О том, что лето заканчивается. Что Виктор привязался к ним — ко всем — хотя сам этого боялся. Что девочки, может быть, не захотят взять его в семью. Что её сердце хочет другого.
И о том, что последнее слово — за девочками.
Она встала, посмотрела на сад: на яблони, на сливы, на теплицу, где дозревали овощи, на бассейн, который уже скоро придётся сливать. И сказала — не вороне, не Виктору, не девочкам, а самой себе:
— Я готова. К любому выбору.
Потому что она поняла: она не тень. Не хозяйка кухни. Не та, кто прячется за закрытой дверью. Она — мать. Женщина. Ведьма. И что бы ни случилось — она выстоит. Как всегда.

Лето продолжалось. Но осень уже была близко.