Два плюс одна равно? Часть 1. Глава 7. Танька

       В воскресенье Утром Танька поймала себя на мысли о том, что сегодня собирается на обещанный матери Антона догляд за сыном не как добровольно принятое на себя обязательство, а как что-то другое, такое, что заставляло её прямо бегом бежать к Тохе домой, а может не только к Тохе, а может и не столько к Тохе, как …И это самое, что прямо гнало её к ребятам имело такое название которое она толи не могла вспомнить, то ли боялась что вспомнит о нем.
       Она бы еще долго ломала себе голову над поисками подходящего слова, но тут зазвонил телефон, который отец установил в прошлом году, ожидая очереди больше 5 лет. Однако, как только его установили и подсоединили к линии телефонной связи, оказалось, что-нужды-то в нем особой и не было. А после оплаты услуг адвоката для сына старший Фокин даже хотел продать свой номер еврею-соседу, что целый месяц просил об этом, предлагая за него немалые деньги – целую тысячу рублей.
       Отстояла тогда телефон мама Тани, заявившая о желании принимать заказы на выкройку и несложное шитье у себя на дому, Отец тогда уступил просьбам матери и телефон благополучно продержался уже почти год с того самого времени.
______________

      Танька сняла трубку.
— Алло!
— Танюша? Это Рита. Рита Колькина… ну, ты знаешь.
      Танька знала. Рита Короткова — тоненькая, рыжеватая, с веснушками на носу и грустными глазами. Колька привёл её домой месяца три назад, представил матери: «Это Рита. Мы с ней… ну, в общем, дружим». Мать посмотрела, промолчала, но потом, когда они ушли, сказала Таньке: «Девка-то неплохая. Тихая. Только Колька её замучает». Танька тогда не поняла, что мать имела в виду. Теперь понимала.
— Рита? А ты откуда мой номер знаешь?
— Колька давал. Когда ещё… ну, когда всё нормально было. Он говорил: если что — звони. Я и звоню.
      Голос у Риты был не то чтобы испуганный — скорее усталый. Как у человека, который долго держал что-то в себе и наконец решился выпустить.
— Тань, у вас там Колька дома?
— Нет. Его с утра нет. А что случилось?
— Тань… я тебе скажу, но ты только не сразу ему передавай. Он если узнает, что я тебе звонила — он меня прибьёт.
— Не прибьёт. Говори.
— Мы с ним три дня назад поссорились. Он ко мне пришёл пьяный. Ну, как всегда. Я и выгнала. Сказала — пока не бросишь пить, не приходи. Он ушёл, хлопнул дверью так, что штукатурка с потолка посыпалась. С тех пор не виделась. Но… Тань, я же его знаю. Он хоть и булыжник, но… я к нему не остыла. Не могу остыть. Дура, наверное.
      Танька молчала. Слушала. В трубке было слышно, как Рита дышит — неровно, рвано, будто каждое слово даётся ей с трудом.
— Так вот. Я живу на 7-м «б», ты знаешь. У нас тут три брата. Волковы. Их все зовут «волчата» — потому что ходят втроем, как стая. Всегда вместе. Старший — Лёха, младшие — Дима и Гена. Лёхины ноги… ну, в общем, он недавно у вас на 63-м сильно покалечился. С пятого этажа упал. Или… не упал. Тань, я не знаю точно, как было, но волчата знают, кто виноват. И они хотят за это отомстить.
      Танька вспомнила и похолодела. «Пятый этаж. Пичугин. Свадьба. Балкон…»
— Рита, ты…
— Подожди, не перебивай. Я не всё сказала. Вчера мне соседка Люська — ну, ты её не знаешь — рассказала, что волчата решили «забить стрелку» вашему 63-му кварталу. Не кому-то одному, а всему кварталу. А старший у вас — Колька. Понимаешь? Они придут на эту встечу. Все трое и ещё человек пятнадцать с ними. Будет страшная драка. Тань, я ведь этих волчат знаю. Они не на шутку. Младший-то, Гена, он… он добрый вроде, но старший его за ниточки дёргает. А Лёха теперь злой, как… не знаю. Он калека, и он всех ненавидит. Всех, кто ходит на двух ногах.
— А Дима?
— Дима — тот сразу за старшим. Что Лёха скажет — то и делает. Без вопросов.
      Танька прислонилась к стене. Ноги вдруг стали ватные, будто не свои.
— Рита, а ты-то откуда всё это знаешь?
— Я с Люськой разговаривала. А Люська с Геной дружила. До того, как Лёхина беда случилась. Потом Генка отдалился, перестал звонить. Но вчера Люська его случайно встретила у магазина, и он ей и сказал: «Завтра вечером, в лесопарке, у пруда. Придём к Фокиным на стрелку». Люська прибежала ко мне: «Рит, там твоего Кольку бить будут!» А я — к тебе.
— Кольку… бить?
— Или хуже, Тань. Они с арматурой пойдут. И с битами. Лёха сам, конечно, не полезет — на костылях. Но он там будет. Командовать.
      Танька закрыла глаза. Перед глазами встал Колька — не тот, который у подъезда с пивом сидел и хорохорился, а тот, которого она иногда видела рано утром: неумытый, помятый, с тёмными кругами под глазами, втиснувшийся в угол кухни, чтобы не разбудить никого, и тихо пьющий чай из маминой чашки. В такие минуты он был не «шишкарь» и не «отморозок», а просто большой, усталый, несчастный Колька, который не знал, как жить дальше.
— Рита, а что делать-то? Я Кольке скажу — он посмеётся. Он меня не послушает. Он скажет: «Мала еще, дура! В мужские дела не лезь».
— Я знаю. Поэтому я не только из-за Кольки звоню. Я потому что… покалечат друг друга ни за что. Волчат — посадят. Кольку — тоже. А мне… мне Кольку жалко. И волчат жалко. Они все дураки, но живые же люди.
— И что?
— И вот что. Мне тут одна подруга с нашего квартала посоветовала. Есть у нас один человек. Рыков. Петр Васильевич Рыков. Кличка — Чапай. Он… ну, в уголовной среде, как бы… авторитет. Крупный. Его и волчата, и Колька, и вообще все — обязаны слушаться. Он в прошлом году две группировки развёл. Те тоже собирались резаться — а он пришёл, поговорил, и всё. Никто никого не тронул. То ли уговорил, то ли запретил — не знаю. Но с тех пор — тишина. Его слово — закон. Понимаешь?
— Понимаю. А он согласится?
— Не знаю. Но попробовать надо. Тань, если не уговоришь Кольку — звони Рыкову. Проси, чтобы замял это дело. Чтобы пришёл на стрелку и развёл их по-доброму. Он умеет. Я видела один раз, как он говорил — у меня аж мурашки по спине. Он так скажет — никто не пикнет.
— А если он откажется?
— Тогда я не знаю, Тань. Тогда будет драка. И кто-то ляжет. Может, и не один.
Танька помолчала. Потом спросила:
— А номер его телефона у тебя есть?
— Есть. Люська дала. Записывай.
Танька схватила карандаш, который всегда лежал рядом с телефоном — мать оставляла, чтобы записывать заказы на шитьё, — и нацарапала на обрывке газеты: «Рыков К. 3-47-12».
— Записала?
— Записала.
— Тань, ещё одно. Не вздумай звонить в милицию. Слышишь? Не вздумай! Потом, когда узнают — могут прийти и отомстить всей семье. Волчата — они это умеют. И не только волчата. У них дружки есть, и даже с вашего квартала. Так что — никакой милиции. Слышишь?
— Слышу, Рита. Не буду.
— Ну вот. И… Тань?
— Что?
— Не говори Кольке, что я звонила. Он… он если узнает, что я про него кому-то рассказала — он мне этого не простит. Он гордый. Дурак, но гордый.
— Не скажу.
— Спасибо. И… Тань? Если Колька… ну, если он вдруг… если всё обойдётся — скажи ему, что я его жду. Пусть приходит. Трезвый. Я его пущу.
      Голос у Риты дрогнул — совсем чуть-чуть, на полтона. Потом она повесила трубку.
__________

      Танька стояла в коридоре, прижимая трубку к уху, и слышала только короткие гудки. Потом медленно опустила её на рычаг и посмотрела на обрывок газеты: «Рыков К. 3-47-12». Карандаш дрожал в пальцах.
      Что делать? Нет, с этим телефоном, потом, в крайнем случае! Сначала отыскать Кольку! А где? У дружков? Может быть. Но, у Колькиных корешей телефонов отродясь не было. Найти его можно было только одним способом — пойти во двор и караулить, пока он сам объявится.
___________
       Танька нашла Кольку у гаражей. Он сидел на корточках у открытого капота чьей-то «Победы» и ковырялся в моторе вместе с Санькой Немовым. Рядом лежал Багет — здоровенный, ленивый, он грелся на солнце, как кот, и даже не шевельнулся, когда Танька подошла.
— Коль, мне с тобой поговорить надо.
Колька не поднял головы. Гаечный ключ скрипнул по гайке.
— Потом. Тут дело одно…
— Коль! Сейчас!
Что-то в её голосе заставило Кольку обернуться. Он посмотрел на сестру — и нахмурился. Лицо у неё было белое, губы сжаты, а глаза… Глаза были такие, каких он у неё раньше не видел. Не испуганные. Не заплаканные. Другие. Серые, колючие, стальные.
— Санёк, я щас, — бросил Колька, вытер руки тряпкой и отошёл с Танькой в сторону.
— Ну, говори. Что случилось?
— Коль, ты знаешь про стрелку с волчатами?
Колька посмотрел на неё — долго, прищурившись. Потом сплюнул.
— Откуда знаешь?
— Неважно откуда. Коль, попробуй её отменить. Поговори с ними. Пусть Пичугин извинится при всех — и за то, что с балкона скинул, и за переломы. И пусть заплатит за лечение. Всё. Лёха будет с деньгами, с извинениями, при всех. Чего ещё надо?
Колька усмехнулся. Без веселья, без злости — просто устало.
— Тань, ты думаешь, я не пробовал?
— Пробовал?
— Ага. Когда они вчера сообщили про стрелку, я сразу к ним сунулся. С Санькой. Думал — поговорим по-человечески. Предложил: пусть Толик извинится при всех, оплатит лечение, всё как надо. А они… — Колька скрипнул зубами. — Они ни в какую. Либо Пичугин сам к ним придёт — один, на расправу, — либо я его к ним приведу. Один. И тогда, говорят, «поговорим». А больше никак.
— И что ты?
— А что я? Друзей не сдают. Я им сказал, что не продам Пичугина ни за какой мир. Это не по понятиям, Тань. Он мой кореш. Он за мою сестру заступался, когда… неважно.
— Коль…
— Всё. Решили уже. Будет стрелка. Я бойцов подготовил. Будет как минимум пятнадцать человек. И я их всех приведу. Волчата двадцать — ну и хрен с ними. Мы не слабее. У нас пятеро ребят в секции самбо занимались несколько лет.
Танька стиснула кулаки: «Пятнадцать на двадцать. Какое самбо с арматурой, битами … Господи…»
      И тут Колька, словно между делом, бросил — легко, почти небрежно, будто это и не важно совсем:
— Да и дружки твои, между прочим, согласились нам помочь.
Танька замерла.
— Какие… дружки?
— Ну, этот твой сопливый Тоха со своим дружком. Пришли, как миленькие. Даже не упирались особенно.
      Пауза. Танька стояла и молчала. Одна секунда. Две. Три. Колька уже отвернулся, хотел идти обратно к гаражу, когда услышал за спиной:
— Ты что… с ума сошёл?
      Голос был тихий. Очень тихий. Колька обернулся.
Танька стояла, прижав руки к груди, и смотрела на него снизу-вверх — а она была на целую голову ниже — и в глазах у неё было что-то такое, от чего Колька вдруг почувствовал себя неуютно.
— Они же дети, Коль! — Голос ещё тихий, но уже другой — с дрожью, с каким-то нарастающим гулом, как перед грозой. — Они же слабенькие! Им по двенадцать лет! Они не идиоты, чтобы подставлять себя вам на драку с взрослыми мужиками!
— Тань, да я бы их в драку не пустил, я просто…
— Ты их заставил! — Танька сорвалась. Голос взлетел, как птица, которую выпустили из клетки. — Заставил, тварь! Подонок! Ты их заставил пойти на драку, прикрывшись мною! Ты им запретил видеться со мной, если они не придут к тебе «на помощь»?! Гад!
      Колька отшатнулся, будто его ударили. Не руками — словами. Он открывал рот, закрывал, снова открывал.
— Тань, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю! — Она наступала на него, и Колька пятился, и это было странное, невозможное зрелище: маленькая девочка гонит перед собой взрослого, здорового, дворового «шишкаря». — Я знала, что ты отморозок! Но не знала, что ты подлец! Ты же, мерзавец, прикрываешь себя, двадцатилетнего мужика их слабыми юными телами! Ты прячешься за детьми! Трус! Подлец!
— Да постой ты! Дай объяснить! — Колька наконец остановился, упёрся спиной в стену гаража и выставил руки, будто защищался. — Я бы их в драку не пустил! Мне нужно было проверить их! На храбрость! Особенно твоего этого… ухажёра Тоху!
— Проверить?! — Танька аж задохнулась. — На чем проверять?! На арматуре?! На битах?!
— Да не дошло бы до драки для них! — Колька заговорил быстро, торопливо, будто боялся, что его снова перебьют. — Я бы продержал их до самой стрелки. До вечера. А потом пендалями под зад — и домой. Сказал бы на прощанье: «Ну что, в штаны не наделали? А ведь считай выстояли, почти до конца, не струсили. Считай, прошли испытание! Можете теперь приходить к Таньке. Теперь не только не тронем, но и прикрывать будем от других».
Танька слушала. Лицо у неё было каменное.
— Всё равно ты гад, — сказала она. И голос вдруг стал ровным, тихим, и от этого тихого голоса Кольке стало хуже, чем от крика. — Я ведь теперь и остановить их не смогу. Чтоб вообще не ходили на вашу проклятую стрелку. Они ведь гордые. Они подумают, что если не пойдут — будут трусами в твоих глазах. И меня из-за тебя потеряют. Ты это сделал. Ты, а не они. Ты привязал их к себе, как на верёвочке, и дёргаешь за неё, и думаешь, что ты умный. А ты…
Она не договорила. Вдохнула — глубоко, дрожаще — и сказала:
— Но я всё равно за своих мальчишек заступлюсь. Не дам их в обиду. Я разгоню ваше проклятое побоище! Вот посмотришь!
Колька вытаращился:
— Ты?! Что ты сделаешь, дура?!
— Увидишь!
— Да что ты можешь?! Ты же…
— Я могу! — крикнула Танька так, что Санька Немов у гаража вздрогнул и уронил ключ в картер. — Я всё могу! А ты — ничего не можешь, кроме как маленьких на убой гонять!
Колька побагровел. Сжал кулаки. Шагнул к ней — и замер. Потому что Танька не отступила. Стояла — маленькая, белая, с горящими глазами — и не шелохнулась. И Колька вдруг понял, что если он сейчас хоть пальцем её тронет, то… то что-то сломается такое, что уже не починишь. Никогда.
Он развернулся, хлопнул дверью гаража так, что петли взвизгнули, и ушёл. Без слова. Только спина — жёсткая, злая, уходящая по тропинке между гаражами
___________
Глава 8. Чапай

      Она вернулась домой и все никак не могла успокоиться. Потом она задумалась: может и правда, позвонить этому Рыкову. Тогда после разговора с Риткой просто рука не поднималась. Звонить незнакомому уголовному авторитету — это ведь не то же самое, что подружке из класса. Это вообще другое. Это как подойти к краю крыши и посмотреть вниз.
      А сейчас, после разговора с Колькой …Танька посмотрела на часы. Половина одиннадцатого утра. До стрелки — десять с половиной часов. Времени достаточно, если не тратить его на страх.
      Она набрала номер Рыкова.
Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Танька уже хотела повесить трубку — рука потянулась, пальцы разжались — и тут в трубке щёлкнуло, и низкий, чуть хрипловатый мужской голос сказал:
— Алло.
— Здравствуйте. Могу я попросить Петра … Васильевича Рыкова?
— Это Рыков. Кто говорит?
— Меня зовут Таня. Таня Фокина. Я с 63-го квартала. Сестра Николая. Вы, наверное, его знаете? Я… мне сказали, что вы можете помочь. Дело очень серьёзное.
Пауза. Долгая, как выдох перед прыжком.
— Фокина… Это Фокина сестра? Того самого?
— Да. Колькина сестра.
      Ещё пауза. Потом — коротко, без ожидания:
— Ну, говори.
      И Танька рассказала. Всё. Про свадьбу — она знала об этом от Тохи, который знал от Пичугина. Про балкон и березы, про старшего волчонка, который стал калекой. Про стрелку, про арматуру и биты, про лесопарк и лодочную станцию. И про Риту, которая сказала: «Есть человек, который может замять это дело. И дала мне ваш телефон».
      Рыков слушал молча. Ни разу не перебил, не задал вопроса, не хмыкнул. Просто слушал. И от этого молчания Таньке было страшнее, чем если бы он кричал.
     Когда она закончила, в трубке повисла тишина. Потом Рыков сказал:
— Девочка. Тебе сколько лет?
— Тринадцать. В июле будет тринадцать.
— Тринадцать лет. И ты звонишь мне, чтобы я пришёл на стрелку и развёл взрослых мужиков?
— Вы можете?
Снова тишина. Потом — что-то, чего Танька не ожидала. Рыков тихо, коротко рассмеялся. Не зло, не насмешливо — а так, будто услышал что-то неожиданное и забавное.
— Знаешь, Фокина? Ко мне за последние три года уже обращались с такими просьбами отдельные товарищи. И все они взрослые, серьезные люди – уважаемые, бугры, уличные авторитеты. Это же очень серьезные взрослые проблемы. В них ведь речь идет о жизни людей. А тут — девочка тринадцати лет звонит и говорит: «Вы такое можете?» Как мне относиться к этому звонку? Ну, ты даёшь!
— Я не «даю». Я спрашиваю. Потому что знаю о том, что вы не предложите мне позвонить в милицию. Я это могла бы и без вас сделать.
— Ну, если ты этого не хочешь делать и понимаешь, что за такой совет с меня очень строго спросят очень ответственные люди …
— Но неужели, зная о том, что в этой страшной драке могут погибнуть люди, вы допустите это?
— … и даже, если понимаешь, что взялась далеко-далеко не за своё дело, тогда я не брошу трубку, а кое-что скажу тебе. Да! Я и сам был на свадьбе у Пичугина. И сам видел, что произошло. И я знаю волчат, и вашего Кольку знаю. Так что дело мне знакомое. Травмы, полученные от падения этого волчонка, не стоят даже ответной царапины, тем более человеческой жизни в серьезном конфликте. Потому что эти травмы получены за такой гнилой поступок, за который отвечают жизнью, а не сломанной ручкой. 
— Так вы поможете?
— Я приду на стрелку. Это — точно. А дальше — посмотрим. Я никому ничего обещать не могу, пока не увижу обе стороны своими глазами. Но если есть шанс замять — я замну. Знаешь, как меня зовут в моем мире?
— Нет! А как?
— Васька Чапай!
— Ух ты! Я это кино раза три смотрела.
— Помнишь в фильме Чапаев никогда не отступал и не сдавался? Вот и я не отступлю!
— Спасибо!
— Не благодари заранее. И вот ещё что. Своему брату — пока не говори. Он если узнает, что младшая сестра его спасает— его гордость не переживёт. А для серьезного разговора мне нужен адекватный Фокин на поляне, а не морально опустошенный, с заниженной самооценкой. Поняла?
— Поняла.
— Ну вот и всё. Куда?
— Что — куда?
— Куда приходить. Адрес.
— Лесопарк. Старая лодочная станция. В девять вечера.
— Знаю это место. Буду.
     Трубка щёлкнула. Короткие гудки.
________________________________________
      Танька повесила трубку. Руки тряслись. Ноги — тоже. Она постояла минуту, прижавшись спиной к стене, закрыла глаза и выдохнула — длинно, медленно, будто выпускала из себя весь этот разговор, весь этот страх, всю эту тяжесть.
      Потом открыла глаза, посмотрела на обрывок газеты с номером Рыкова, аккуратно сложила его и спрятала в карман платья.
      И побежала к Тохе.
      Бежала — как тогда, к кинотеатру, когда боялась не успеть за билетами. Только сейчас страх был другой: не «успею или нет», а «получится или нет». Получится ли Рыкову замять это дело? Получится ли обойтись без крови? 
      Получится ли вытащить Кольку, Тоху, Сергея — всех, кого завтрашняя стрелка может покалечить или сломать.
      Только бы всё обошлось. Только бы никто никого не ударил.
________
      Танька влетела в Тохин подъезд, перепрыгивая через две ступеньки, и застучала в дверь кулаком.
      Открыл Тоха. Один вид его — помятое лицо, тёмные круги под глазами, рубашка навыпуск, босиком — сказал ей всё. Он не спал.
— Тань? Ты чего так рано?
— Тоха, мне надо тебе сказать… У нас беда. Большая беда.
— Я знаю, — сказал Тоха.
Танька замерла.
— Что — знаешь?
— Знаю про стрелку. Про волчат. Про лесопарк. Сегодня вечером.
— Откуда?
— От твоего брата.
      Танька вновь почувствовала, как пол под ногами стал не твёрдый. Будто кто-то выдернул из-под неё доску.
— Вчера, еще когда мы подходили с тобой к твоему подъезду мы сразу заметили твоего Кольку с друзьями. Они пиво пили. Нас они тоже сразу засекли, но при тебе сделали вид, что не обратили на нас внимание. А потом,
Сразу, как ты ушла, мы тоже собрались домой. А тут Колька с корешами, как будто только заметили нас с Серым и зовет. Ну, мы остановились. Он сразу: «Слышь, Береза, я тебе говорил — отлипни от Таньки». И сразу мне руки за спину, а Серого за шею и потащили к своей лавочке.
      Танька побелела.
— Заломали руки у двух мальчишек четыре амбала? Нашли себе достойных противников, трусы несчастные!
— Тань, им по семнадцать-восемнадцать. Нам по двенадцать. Чё мы могли?
— И что дальше?..
Тоха замолчал. Посмотрел на Сергея. Сергей отвёл взгляд.
— Колька сказал, что завтра вечером у него стрелка с волчатами. В лесопарке. Что волчата идут с арматурой, битами, ломами. Что у него мало людей. И что мы… что мы тоже должны прийти к восьми тридцати.
— Для чего? Чем вы, слабые мальчишки, могли бы помочь в драке двадцатилетним мужикам?
     Танька смотрела на него во все глаза. Губы побелели. Ноздри раздувались.
— Сказал — приходите к восьми тридцати. Сказал — «для вас работёнка найдется». Сказал…
Тоха запнулся. Сглотнул. И договорил:
— Сказал — раненых добивать будем. Чтоб встать не могли.
—Двоих мальчишек? На взрослых? С арматурой?..
— Тань, успокойся…
— Успокоиться?! — Танька сорвалась. — Это же убийство! Это же просто — подставить детей на убой, чтобы его шкуру спасли! Он что, не понимает, что вас там просто… просто…
Она не договорила. Поднесла руки к лицу — и вдруг отпустила. Не заплакала. Только плечи дрогнули — один раз — и замерли. Потом сказала: — Вы не пойдёте. И я… я не пущу.
— Тань, мы не можем не пойти туда. Мы обещали! Не придем – скажут струсили! — сказал Тоха.
— Дураки! Я так и думала. Значит я точно правильно сделала, что решила эту драку остановить.
      И она рассказала. Про Риту. Про звонок. Про Рыкова. Про то, как набрала номер и сказала в трубку: «Вы можете?» — и Рыков ответил: «Буду».
Тоха слушал, открыв рот.
— Ты… позвонила Рыкову? — Тоха произнёс это так, будто Танька сказала, что слетала на Луну.
— Да.
— Сама?
— Сама.
— А Колька знает?
— Нет. И не узнает. Рыков сказал — не говорить. Сказал - ни Колька, ни эти волки не должен знать, что я буду на стрелке. Так будет проще все решить.
— А если он не решит?..
— Решит, — сказала Танька. Она села на стул, обхватила колени руками и замолчала. Думала. Долго. Минуту, две, три. Мальчишки не мешали.
Потом Танька подняла голову и сказала — ровно, тихо, но так, что оба повернулись:
— Тогда вечером я пойду туда с вами. Я пойду и встану, заслонив собой летящие на него арматуру и биты. Он же этого хотел?
— Ты пойдёшь? — Тоха подскочил. — Тань, ты чего?! Тебя же …
— Меня — никто не тронет. Я — девочка. Тринадцать лет. Ни волчата, ни Колькины, ни сам Рыков — никто не поднимет руку на ребёнка. Мне — можно. А вам — нельзя. Вот в этом — вся разница.
      Тоха открыл рот, чтобы возразить. Посмотрел на Таньку. Закрыл рот.
Сергей сказал тихо:
— Она права, Тоха.
Танька посмотрела на него. Коротко, но как-то по-особенному — не благодарно, не нежно, а так, будто запомнила эту секунду. Запомнила и спрятала.
— Вот и всё, — сказала она. — Сидим и ждем до вечера.
________

Глава 9. Принуждение к миру