Антропоцентризм в жопе! антропоцентризм - в жопу!

Пролог

Иногда цивилизация делает открытия, смысл которых становится понятен лишь через одно-два поколения.

Люди искренне думают, что создают новый инструмент. Государства уверены, что проводят очередную образовательную или экономическую реформу. Учителя полагают, что осваивают новую дисциплину. Школьники мечтают лишь о том, чтобы скорее предоставилась возможность поиграть в примитивную компьютерную игру. Но история редко спрашивает участников процесса, понимают ли они собственную роль.

Мы привыкли рассказывать последние сорок лет как историю технологий: персональный компьютер, Windows, интернет, мобильный телефон, социальные сети, искусственный интеллект. Это удобная, но обманчивая последовательность. Она описывает машины, а не человека. Я предлагаю посмотреть на те же события иначе.

Что, если компьютеризация никогда не была главной целью? Что, если интернетизация была не финалом, а промежуточной стадией? Что, если социальные сети оказались вовсе не пространством общения, а гигантским полигоном по моделированию человеческого поведения и переноса паттернов? И, наконец, что, если искусственный интеллект - это не очередная программа, а первый симптом смены самого носителя разума?

Это эссе - не история компьютеров в отдельно взятой стране - Казахстане, а антропология одного поколения, родившегося слишком рано, чтобы застать цифровой мир, и слишком поздно, чтобы прожить жизнь без него. Мы были поколением, которое ещё писало шариковыми ручками письма и открытки, но уже училось разговаривать с машиной. Мы ещё принадлежали биологической эпохе. Но именно нас начали готовить к созданию следующего субстрата.

ЭПОХА 0. ПРЕДЫСТОРИЯ. НАЧАЛО.

Наша семья в 1981 году переехала из одноэтажной Алма-Аты в Алма-Ату пятиэтажную. Это были вездесущие и традиционные для всего СССР лекала "Черемущек" - проектов пятиэтажных панельных микродистриктов или спальных районов. К моему приятному удивлению я перескочил из затянувшегося послевоенного ментального континуума прежней локации в относительно состоявшийся социалистический уклад. Он не был как в ГДР-овском или московском кино, но был на эпохальную итерацию более продвинут, чем среда в которой я прежде жил. В новых многомерных социальных отношениях присутствовал фактор детского клуба "Факел", в котором можно было заниматься в кружках в свободное время. И самым поимечательным там была консоль советского аналогового Nintendo, подключаемая к обычному телевизору, что позволяло играть в Pong, который еще выглядел лишь белыми черточками на черном экране, но уже это был интерфейс тренажера для соревнования с искусственной средой. Именно тогда произошло мое первое знакомство с симуляцией искусственной среды, существование в которой было доступно по очередности и на непродолжительное время.

Потом был журнал "Наука и Жизнь", который выписывался нашей семьей по льготным тарифам. А мы с отцом зачитывались им. И самым загадочным и манящим разделом были статьи о компьютерах, кодинге и международных достижениях в области информатизации и компьютеризации. Сухих поленьев в контекст добавляли телевизионные тренды с компьютерными далями и перспективами дандема человека и ЭВМ.

ЭПОХА I. СОЗДАНИЕ ДЕМОГРАФИЧЕСКОЙ ПОКОЛЕНЧЕСКОЙ КОНСТАНТЫ (1988–1990)

Конец восьмидесятых сегодня принято вспоминать через политические лозунги: Перестройка, Гласность, Горбачёв, кооперативы, бригадный подряд. Кажется, будто весь Советский Союз жил исключительно ожиданием экономических реформ. Это было не совсем так.

Гораздо важнее было другое обстоятельство: советское государство по-прежнему считало главным ресурсом - образованного человека. Тренд на гуманистические идеалы не покидал своего почетного места. Именно поэтому в интеллектуальной повестке стремительно росли кибернетика, автоматизация и информатика. Компьютер воспринимался еще далеко не как бытовой прибор, а как производственный инструмент будущей усовершенствованной социалистической экономики. А, информатизация, как все понимали, без компьютеризации была невозможна. Значит, компьютер должен был войти в школу и сотворить клир апологетов.

В совтской Алма-Ате предмет "Информатика" появился для старших классов приблизительно в 1988 году. Доступ к нему получили далеко не все. Т.к. компьютерные классы существовали лишь там, где были помещения, оборудование и шефские организации, готовые их содержать. Калининский, Фрунзенский, Советский, Московский, Ауэзовский районы города постепенно формировали островки новой образовательной инфраструктуры. Одна образовательная площадь не обязательно в привязке к конкретной школе нередко обслуживала сразу несколько учебных заведеней по заранее составленному расписанию для нескольких школ, ПТУ и техникумов.

Вероятнее всего, это было частью республиканской программы Министерства образования КазССР, хотя подобными мощностями тогда располагали лишь крупнейшие города КазССР, коих было меньше, чем пальцев на одной руке. Исключениями на фоне не столь населенных локаций могли быть разве что пусть и демографически не выделяющиеся, но особые территории - Курчатов с его ядерной специализацией и Байконур с космической, где возможность существования компьютерных классов была высокой в силу особых статусов.

Школьники, получившие доступ к открывшимся перспективам, разумеется, воспринимали происходящее совершенно иначе. Для нас информатика означала возможность все так же поиграть в Pong, "Космические гонки" или любую другую примитивную игру, которую удавалось запустить на тех Агатах, Корветах и первых IBM PS/2 Model 30 с 286-ым процессором, MS-DOS и Windows 3.0. Преподавательнице того курса было не совладать с нашим желанием и после непродолжительного повествования по курсу она сдавалась и показывала как свою животную натуру втиснуть в лудо-образовательный процесс.

Никто из нас не думал о вычислительных системах, алгоритмах или будущем искусственного интеллекта. Мы просто хотели во второй половине занятий дорваться до игровых ресурсов компьютеров. И именно поэтому взрослые не заметили самого важного. Они были уверены, что внедряют новую дисциплину. На самом же деле они выращивали новое поколение, доместифицируя нас согласно новым трендам. Тогда мы не понимали, насколько невероятным было это соседство: позднесоветская образовательная система, отечественная и западная вычислительная техника в одном школьном кабинете с непоседливыми сорванцами. Сегодня легко сказать, что это была компьютеризация. Но, нет. Это была закладка личинок инакомыслия в наши умы и самих нас как личинок с измененным сознанием в исторические процессы.

Любая ветвь эволюции начинается не с появления совершенного организма, а с возникновения переходной формы. У насекомых существует стадия нимфы - существа, которое уже перестало быть прежней личинкой, но ещё не стало взрослой особью. Оно выглядит незавершённым, однако именно в нём скрыта будущая морфология. Наше поколение оказалось такой же нимфой. Мы ещё полностью принадлежали аналоговому миру: бумажные дневники, библиотеки, телефонные автоматы на улицах, магнитофонные кассеты, печатные газеты. Но внутри наших лобных долей уже закладывались когнитивные привычки, которых не существовало ни у родителей, ни у предков. Мы учились мыслить через интерфейс, который еще был в зачаточном состоянии.

Ни один из нас не собирался создавать новый субстрат разума. Мы даже не знали, что такое субстрат. Но история редко посвящает исполнителей в содержание собственного замысла. Так были заложены "личинки" будущих "создателей субстрата".


ЭПОХА II. ГЛУБОКИЙ СОЦИАЛЬНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ КРИЗИС (1991–1993)

Историю распада СССР и прежних социальных связей чаще всего рассказывают через политику. Подписание соглашений, появление новых государственных границ, первые президенты, новые конституции, национальные валюты. Всё это действительно произошло. Но для миллионов людей главной реальностью были вовсе не государственные документы, а элементарное выживание. Казахстан вступил в независимость не с ощущением праздника, а с ощущением потери привычной системы координат. Предприятия останавливались, зарплаты обесценивались быстрее, чем их успевали получать, профессии исчезали буквально за несколько месяцев. Каждый был занят одной задачей - не утонуть в бурных водах новой экономики, пытаясь удержаться еще на островках старой.

На этом фоне компьютерно-информационная сфера почти исчезла из общественного сознания. Она сузилась до примитивной формулы «купи-продай». Советские компьютеры стремительно превращались в никому не нужный хлам, а новые американские и тайваньские машины были настолько дорогими, что становились почти мифическими предметами достатка. Специализированные торговые дома уже предлагали бытовую и оргтехнику, но сами компьютеры чаще существовали не в виде товаров, а в виде прайс-листов с загадочными комплектующими, лишь с несколькими витринными образцами. Большинство людей видело системный блок гораздо реже, чем автомобиль иностранного производства.

Там, где компьютеры всё же появлялись, они редко использовались как вычислительные машины. В держащихся на плаву организациях или "ширмах благополучия" они выполняли роль дорогих печатных машинок для секретарей. Их присутствие демонстрировало статус новых владельцев предприятий, а не технологическую зрелость самих учреждений. И всё же именно в эти годы произошло событие, которое тогда никто не заметил.

Рухнула инфраструктура. Но не исчезло поколение, которое уже успело научиться разговаривать с машиной пусть еще буквально "на пальцах". Компьютерные классы могли закрываться, а государственные программы исчезать. Так как, собственно, управленческой инфраструктуры от прежней госформации уже не осталось. Финансирование образования сокращалось. Однако когнитивная перестройка, заложенная в восьмидесятых, уже произошла. Она существовала не в зданиях школ и не в кабинетах информатики. Она существовала в головах тех самых старшеклассников, которые несколько лет назад играли в Pong и впервые учились пользоваться клавиатурой.

Получилось странное противоречие. Экономика отбросила страну назад, а поколение продолжало нести внутри себя навык, для которого общество ещё не создало нового применения. Именно поэтому ранние девяностые нельзя считать провалом цифровой истории Казахстана. Это был период скрытой инкубации. Нимфа не развивается быстрее от того, что вокруг неё меняется жизнь. Иногда наоборот - самые важные изменения происходят именно тогда, когда внешняя среда выглядит разрушенной.

ЭПОХА III. ПЕРВЫЕ ЛАСТОЧКИ И РАСШИРЕНИЕ ПОТЕНЦИКЛА (1994–1998)

К середине девяностых экономика начала медленно отходить от стресса и приходить в новую себя. Помимо "белеющих костей" прежних выживальщиков и купи-продай барахолок стали появляться новые формы коммерческой активности всех оттенков серого, а следовательно - спрос на людей, способных делать то, чему ещё совсем недавно учили почти случайно.

Компьютер впервые стал приносить деньги. Не государству, не академической науке, а конкретному человеку. Именно тогда возникла целая прослойка серых предпринимателей, которые обслуживали рынок, практически не существовавший ещё несколькими годами ранее. Один компьютер с графическими программами и принтером превращался в маленькую типографию, рекламное агентство и дизайнерское бюро одновременно.

После распада СССР на плаву остались ключевые авиакомпании, некоторые крупные производители продуктов питания, оборудования, ширпотреба, новые торговые фирмы. Всем им внезапно понадобилась визуальная идентичность: посадочные талоны, бортовые журналы, буклеты, лефлеты, этикетки, упаковка, пакеты, футболки, бейсболки и распечатка документов и студенческих дипломных работ. И, любой печатный элемент promotion уже невозможно было производить по советским лекалам. За каждым таким выполненным заказом стоял человек, умеющий пользоваться компьютером.

Именно в этот период строчка в резюме - "Windows. MS Office Standard" стала почти магическим пропуском в новую экономику. Сегодня она вызывает улыбку. Тогда это означало значительно больше, чем знание офисного пакета. Работодатель видел перед собой человека, принадлежащего поколению, которое не боялось взаимодействовать с вычислительной машиной.

Компьютер вдруг переставал быть предметом роскоши. Он становился продолжением производительной способности человека. Любопытно, что большинство из нас даже не называло это цифровой революцией. Мы говорили гораздо проще: «сделать макет», «набрать текст», «сверстать буклет», «подготовить этикетку» или "распечатать дипломную работу". Казалось, будто речь идёт лишь о новом ремесле.

Но если посмотреть на процесс с сегодняшней дистанции, становится заметно другое. Впервые часть человеческой интеллектуальной функции начала систематически выполняться вне биологического мозга через сложные инструменты. Память адресов, композиция макета, обработка изображения, типографская подготовка - всё это постепенно переселялось в вычислительную машину. Разум ещё оставался биологическим. Но его рабочая среда уже переставала быть исключительно человеческой.

В 1995–1998 годах параллельно «первым ласточкам» и началу массированного погружения широкой казахстанской и вообще постсоветской публики в компьютеризацию через кино и телевизионный fiction-контент происходил другой, менее заметный, но гораздо более важный процесс - расширение потенциала. В Казахстан постепенно приходили международные программы, инициированные представительствами, международными общественными организациями, посольствами и консульствами. Их задачей было вовлечение казахстанских общественников, НПО и журналистов в продвинутые компьютерные и первые интернет-тренды. Всемирная паутина в то время ещё не была массовым явлением и тем более она еще не обросла бытовой услугой. Интернет был скорее закрытой территорией, куда требовался проводник, оборудование и человек, знающий, что с этим всем делать.

Для инициативного общественника или небольших НПО появлялась совершенно новая возможность: получить компьютер-другой через грант, подключить к интернету и одновременно превратить это оборудование в источник дохода - проводить курсы, выполнять проектное оформление, оказывать информационные услуги, помогать другим организациям осваивать новую среду. Первые гранты на компьютеры и доступ к интернету были поэтому не просто материальной поддержкой. Они создавали локальные точки, из которых цифровая среда начинала распространяться дальше, задавая направления для сознания широкой публики и определяя тенденции.

Свой первый компьютер я купил всего за пару месяцев до того, как грантовая возможность открылась впервые и для меня. Но, позже мне удалось в некоторой степени усовершенствовать собственную машину благодаря тем же новым возможностям. Системный блок пересобирался, монитор менялся на другую диагональ, комплектующие переставлялись, и в какой-то момент я приобрёл вещь, которая сегодня кажется совершенно банальной, а тогда была почти технологическим чудом - простецкую настольную веб-камеру.

Это был не просто аксессуар. У моего компьютера появился глаз. Мы ещё не знали, насколько далеко зайдёт эта способность машины видеть человека, а человека - присутствовать в пространстве, в котором его физически нет. Веб-камера казалась игрушкой, технической диковинкой, возможностью передать изображение собеседнику. Но одновременно с этим она была одним из первых элементов будущей среды, в которой человек сможет существовать через цифровое представление самого себя.

Почти незаметно для взрослых в те же годы появилась ещё одна культурная аномалия — Tamagotchi. Миллионы детей впервые переживали вполне настоящую заботу о существе, которого никогда не существовало биологически. Его нужно было кормить, лечить, укладывать спать, убирать за ним и переживать его «смерть». Впервые эмоциональная привязанность массово переносилась с живого организма на цифровой субъект. Тамагочи оказался не столько игрушкой, сколько первой бытовой тренировкой человеческой эмпатии по отношению к виртуальной форме жизни. Это была не игрушка про электронику, а первая массовая эмоциональная привязанность человека к виртуальному субъекту. В 1997-1999 поизошла мировая «тамагочи-лихорадка», в том числе в Казахстане и на постсоветском пространстве.

Параллельно происходило и другое: интернет переставал быть недоступным и исключительно техническим понятием, а становился культурным феноменом, к которому хотели присоединиться многие державшие нос по ветру. Его желали освоить журналисты, общественники, преподаватели, студенты. Возникал новый тип человека - не обязательно программиста и не обязательно инженера, а просто потенциального пользователя, который уже понимал, что за экраном компьютера может находиться не просто локальная программа, а внешний информационный мир. Это был чрезвычайно важный переход. Пока компьютер позволял человеку делать что-то быстрее, интернет еще на стадии презентации обещал человеку позволить узнать больше, чем могло находиться вокруг него физически.

Именно здесь начиналась постепенная экстернализация человеческого информационного пространства. То, что прежде существовало в голове, библиотеке, архиве, редакции или картотеке, начинало существовать где-то ещё - за пределами непосредственного присутствия человека. Этг называлось просто - интернетом. Но фактически мы начинали строить внешнюю среду памяти.

ЭПОХА IV. АЛЬ-ФАРАБИ NOVA (1999-2004)

К концу девяностых компьютеризация редакций уже практически состоялась. Газеты и журналы должны были сдавать в типографии макеты в компьютерном формате. Телевидение переходило на компьютерную обработку видео и аудио, файлы передавались видеоинженерам и выпускающим редакторам. Компьютер перестал быть экзотикой внутри профессиональной среды журналистики. Но при этом подавляющее большинство редакций оставалось практически отрезанным от ресурсов мирового информационного пространства.

Это противоречие сегодня трудно почувствовать. Компьютер в редакции уже был, а интернета в редакции могло не быть. Новости зарубежья приходилось получать через телеграфные информационные ленты, перепечатки других СМИ, международные агентства или отрывочные сведения, которые каким-то образом попадали в редакционный оборот. Компьютеризация уже произошла. Интернетизация ещё только ожидалась.

Условное название «Аль-Фараби NOVA» для этой эпохи я использую не случайно. В рамках межгосударственной программы, связанной с КазНУ имени Аль-Фараби, в Казахстане появились возможности подключения университетской среды к западному информационному пространству. Представители США в Казахстане через ресурсы NATO и NASA участвовали в создании инфраструктуры, позволявшей казахстанским университетам взаимодействовать с американскими и западноевропейскими.

На левом флигеле-переходе ведущем от здания ректората КазНУ имени Аль-Фараби к корпусу журфака, появились массивные параболические антенны. Внутри того же флигеля открылся интернет-кабинет из двух помещений примерно на двадцать компьютеров, подключённых к высокоскоростному интернету. Для человека, едва привыкшего к домашнему или рабочему Dial-up наступило новое время. С Dial-up соединение шло через телефонную линию и международная связь и могло обойтись в совершенно безумные деньги. "Выделенка" же выглядела как переход в другую цивилизационную действительность.

Интернет в кабинете был бесплатным для студентов и преподавателей, а других попросту не было. Правда, первое время доступ регулировался расписанием и оператором, а претенденты на "посадочное место" записывались в бумажный журнал. Сама та бюрократическая деталь сегодня особенно хорошо показывает разницу между двумя мирами. Бумажный журнал контролировал вход в пространство, которое уже не имело целюлозных границ. Конкуренции за место еще не было, т.к. навыков у широкого круга студентов и тем более преподавателей тоже не было. И, можно было сидеть несколько регламентирующих сроков подряд на одном и том же месте пока не возникнет очередь.

Интернет-класс постепенно становился не только местом для выполнения исследовательских и образовательных задач. В нем самопроизвольно возникал своеобразный клир неофитов новой информационной среды. Зал стал местом, где человек мог просто учиться существовать в мире, гораздо большем его непосредственного окружения. Тогда ещё можно было дойти до конца любого поисковика. Yahoo!, AltaVista, Rambler, Lycos, Excite, а чуть позже и Яндекс казались не бесконечными вселенными, а огромными, но обозримыми каталогами человеческого знания. Поиск ещё оставался путешествием, а не алгоритмической лентой рекомендаций.

Хотя, человек мог отправиться в интернет почти без заранее заданной цели и действительно обнаруживать там совершенно неожиданные вещи. Такие открытия открывали новые навыки и сферы их прим5нения. К примеру, один из студентов-завсегдатаев интернет-зала регулярно искал и скачивал элементарные сэмплы электронной музыки, доступные программы и их обновления, а затем комбинировал полученное со своими материалами и использовал все это при создании собственных композиций, которые выкладывал в соответствующие сообщества и крутил их на каких-то междусобойчиках и в клубах. На первый взгляд - совершенно частный эпизод. Но именно из таких "аппликаций" складывалась новая модель поведения. Человек уже стал не просто получать информацию. Люди стали забирать её из внешней среды, соединять со своей памятью и траекториями, перерабатывать и возвращать обратно в мир. Так постепенно формировалась способность, которая впоследствии станет естественной для миллиардов людей.

Мобильные телефоны в то время ещё были почти карикатурно простыми. Позвонить. Отправить SMS на двухтоновом экране. Поиграть в «змейку». Даже функция посветить фонариком в темноте появилась позже. А, интернет-телефония была ещё далеко впереди. Смартфона как повседневного продолжения человека еще не существовало. Зато на фоне релиза первого фильма трилогии The Matrix уже появилась другая форма присутствия/сопричастия - реалити-шоу. Big Brother, Survivor, Temptation Island, The Mole, The Amazing Race и бесконечные вариации «Дома», «Острова» и их многочисленные производные — превращали наблюдение за чужой жизнью в массовое развлечение. Но ещё интереснее было другое: интернет позволял смотреть на людей через удалённые веб-камеры, установленные в людных местах по всему миру. Появлялась культура скрытого наблюдения, в том числе откровенно вуайеристская. Цифровые вуаеристы превратили спортивные раздевалки, женские туалеты, другие интимные пространства и чужую жизнь в круглосуточное зрелище.

Сегодня это выглядит как ранняя и довольно примитивная форма того, что впоследствии станет повседневной нормой. Но именно тогда человечество начинало привыкать к мысли, что чужая жизнь может быть информационным объектом, а наблюдение - формой участия. Мы ещё не жили в обществе тотального наблюдения и траффик камер. Мы лишь учились привыкать к нему. И это было, пожалуй, не менее важно, чем сами технологии.

К началу нового тысячелетия произошло несколько почти незаметных изменений одновременно. Компьютер перестал быть только машиной. Интернет перестал быть только каналом связи. Внешняя информационная среда перестала быть только библиотекой. А человек постепенно привыкал к мысли, что часть его интеллектуальной и социальной жизни может происходить за пределами собственного тела. Следующий шаг был неизбежен. Если информация может существовать вне человека, то почему вне человека не может существовать и сам человек как информационная конструкция? Вопрос пока звучал фантастически. Ответ начал формироваться уже в следующей эпохе.

ЭПОХА V. ВЫХОД В СВЕТ (2005-2010)

К середине 2000-х годов в Казахстане уже сформировался слой людей, для которых компьютер и Интернет перестали быть экзотикой. Это были журналисты, преподаватели, студенты, сотрудники неправительственных организаций, молодые специалисты и предприниматели, прошедшие через предыдущую эпоху освоения цифровой среды. Они уже не просто умели включить компьютер, набрать текст или найти нужную страницу. Они постепенно научились жить внутри нового информационного пространства - сёрфить, искать, сравнивать, скачивать, перерабатывать и производить информацию.

Именно эти люди начали заполнять казахстанское информационное пространство теми навыками и стандартами, которые были накоплены в предыдущие годы. Телевидение стало заметно насыщаться более качественным оперативным новостным содержанием. Сохранившиеся газеты и журналы тоже были вынуждены меняться: конкурировать теперь приходилось не только с другими печатными изданиями, но и с практически бесконечным потоком информации из Сети. Компьютерная грамотность становилась частью профессиональной конкурентоспособности.

Человек, который ещё несколько лет назад просто умел работать в Windows-среде и с MS Office, теперь мог самостоятельно собрать презентацию, обработать изображение, сверстать документ, подготовить рекламный материал, сделать простейший сайт или найти за несколько минут сведения, на которые раньше требовались часы телефонных звонков и поездок по библиотекам и редакциям. Программное обеспечение развивалось буквально на глазах. Новые программы появлялись одна за другой, и далеко не всегда их покупали легально: пиратские диски, копии, обмен файлами и другие полулегальные способы распространения позволяли получить инструменты, которые ещё вчера были недоступны большинству. Для многих это было не просто освоением очередной технологии. Менялся сам масштаб человеческой деятельности.

Компьютер постепенно переставал быть машиной, на которой человек выполняет отдельную операцию. Он становился средой, в которой человек может проектировать, искать, производить, хранить и распространять результаты своей работы. Примерно к 2007 году перед операторами связи возникла уже другая проблема: чем заполнять казахстанское цифровое пространство в домене .kz? Само наличие технической возможности подключиться к Интернету, а также навыки создавать виртуальную инфраструктуру больше не решали комплексно вопроса. Нужно было, чтобы в Сети существовало наполнение Казахстана - не только как географическое название, но как совокупность текстов, изображений, новостей, сервисов, культурных и политических смыслов.

Для внешнего наблюдателя Казахстан по-прежнему оставался Terra Incognita. Для людей за пределами бывшего общего социалистического прошлого он существовал где-то между общим непонятным переходным периодом, огромной степью, нефтью, Байконуром и весьма смутными представлениями о постсоветской реальности. Показательным культурным симптомом этого положения стал фильм «Борат», в котором имидж Казахстана оказался превращён в намеренно абсурдный и комический образ. Для значительной части казахстанской аудитории это стало не просто шуткой, а болезненным столкновением с тем, как страна выглядит в чужом информационном зеркале.

Государство вкладывало немалые ресурсы в создание собственного образа, в международный имидж и продвижение страны. Наряду с зарубежными "легендами" и локальной официалкой цифровая среда стала способной создававать совершенно иные механизм репрезентации. Теперь образ страны могли производить не только министерства, пресс-службы, международные хулиганы и специально нанятые имиджмейкеры. Его могли производить или влиять на него тысячи обычных пользователей загуливавших со своим сносным и не очень английским в сетевые просторы где-то там далеко.

Это стало принципиальным изменением. Человек впервые получил возможность не просто потреблять информационный продукт, произведённый где-то наверху, но и сам становиться его креатором. Пока ещё в небольших масштабах, пока ещё без ясного понимания последствий, но механизм уже был запущен. К концу этого периода (2010) компьютеризация перестала быть отдельным технологическим процессом. Она стала социальной средой. И именно в ней следующее поколение должно было сделать ещё один шаг - перейти от производства цифрового содержания к производству собственной цифровой идентичности.

ЭПОХА VI. СМАРТФОНЫ И СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ (2011–2015)

В начале 2010-х годов Казахстан еще глубоко находился внутри российского информационного пространства. Телевидение, радио, печатные издания и привычные каналы массовой информации формировали однонаправленную картину мира для миллионов людей от Алтая до Каспия и от Сибири до Средней Азии. Поэтому социальные сети, созданные где-то на другом конце света, поначалу воспринимались многими местными скорее настороженно. Они казались каким-то подозрительным виртуальным пространством, где неизвестно кто и зачем собирает информацию о пользователях.

Но постепенно люди всё равно туда зашли. Сначала - через осторожное обсуждение на локальных форумах и чатах. Затем - через пионер международных социальных сетей - Facebook, а потом и другие социальные платформы. До появления массовых смартфонов пользовательская социальная жизнь в Интернете в основном была привязана к компьютеру. Нужно было сесть за стол, включить машину, дождаться загрузки и открыть браузер. Т.к. интернет требовал определённого физического ритуала.

Смартфоны уничтожили эту границу. Социальная сеть теперь оказалась буквально в кармане. Человек мог заходить туда утром и вечером, на работе и дома, в машине, общественном транспорте, в кафе, на прогулке, в очереди. Информационное пространство перестало быть отдельным местом, куда человек «заходит». Оно стало продолжением самого человека: его привычек, стиля жизни, откровенных восторгов и стенаний.

Facebook особенно быстро превратился в пространство демонстрации собственной личности. Здесь можно было «излить душу», пожаловаться на жизнь, рассказать о поездке, продемонстрировать автомобиль, ресторан, красивый стол, удачную покупку, путешествие или очередное профессиональное достижение. Каждый пользователь постепенно учился создавать собственный публичный образ. Для казахстанской среды это довольно быстро превратилось почти в отдельную национальную олимпийскую дисциплину. Нужно было не просто жить, но и показывать, как ты живёшь. Не просто обладать какими-то достоинствами, но и предъявлять их окружающим. У кого больше путешествий, у кого лучше автомобиль, у кого интереснее круг общения, у кого убедительнее аргументы и, наконец, у кого длиннее список и крупнее размеры собственных "добродетелей".

Одновременно формировалась культура публичного конфликта. Троллинг, взаимные оскорбления, соревнование в остроумии и демонстративной жёсткости быстро выходили за пределы виртуального пространства. Иногда сетевые конфликты становились причиной реальных столкновений: человек мог получить репутационный ущерб, потерять работу, поссориться с коллегами или родственниками, получить общирную гематому под глаз. Вместе с тем, возникали знаменитые «диванные батыры» - пользователи, которые в виртуальном пространстве обладали почти безграничной смелостью.

В первые годы этой среды в ней можно было встретить практически всё: мат, намеренно искажённую орфографию, «кащенитскский» говор и падонковский сленг, вытащенные из конца 90х и адаптированные к той современности, демонстративную грубость и полное отсутствие привычных правил публичного поведения. Но к середине десятилетия 10х ситуация начала меняться. Аудитории казахстанских сегментов социальных сетей стали взрослеть.

К 2015 году сформировались определённые нормы. Нарушитель мог получить ярлык тролля, быть коллективно атакованным ответными навыками красноречия или просто заблокированным. Facebook в Казахстане постепенно переставал быть цифровым "Диким Западом". Пользователи научились самоорганизовываться, создавать коалиции, исключать нежелательных участников и отделять одни информационные группы от других - "Мухи отдельно, котлеты отдельно".

Именно тогда обнаружилось нечто значительно более важное, чем возможность публично поругаться или похвастаться фотографиями с отдыха. Социальная сеть стала механизмом консолидации. Если раньше для того, чтобы донести какое-то обращение до чиновника, требовались бумажные письма, редакции газет, телевидение или физический митинг недовольных, то теперь несколько десятков, а затем сотен пользователей могли быстро создать информационный резонанс. Появлялись петиции, коллективные обращения, открытые письма государственным чиновникам, вплоть до обращений к президенту. Критическая масса людей могла объединиться вокруг конкретной темы практически без предварительного создания организации, что могло свалиться как снег в ясную погоду чиновникам, пекущимся о страновом имидже. Это было уже не просто новое средство коммуникации. Это был новый механизм общественного действия.

И именно здесь цифровая среда впервые всерьёз столкнулась с государством как с системой управления массовым поведением. Показательным в этом отношении сравнение опыта Шанырака с эпохой 2011-2015 годов. Десятилетие назад - в 2006 году конфликт вокруг самовольной застройки микрорайона Шанырак в Алматы при акиме города Имангали Тасмагамбетове закончившийся столкновением жителей с полицией, гибелью полицейского и последующим уголовным преследованием участников событий. Одной из наиболее известных фигур того конфликта был поэт и общественный деятель Арон Атабек, превратившийся для значительной части общества в символ сопротивления. Сам по себе Шанырак был событием преимущественно офлайновой эпохи. Его можно было контролировать силой, телевизионной повесткой, административным давлением, ограничением доступа журналистов к материалам, локализацией конфликта. Государство могло попытаться сделать так, чтобы то событие осталось событием одного района, одного города и одного дня. Но, народная молва и журналисты как носители информации были толкователями, которых слушали.

В эпоху же социальных сетей подобного механизма было бы уже мало. История какого-нибудь очередного Шанырака могла мгновенно стать национальной историей. Так произошло с Жанаозенем в 2011м. Фотографии, видео с растрелами демонстрантов, свидетельства очевидцев, заявления участников, эмоциональные комментарии, международный резонанс - смогли практически моментально выйти далеко за пределы узких кулуарных кругов.

Государство, как контролер информационного поля стало отчетливо понимать насколько должа измениться сама природа контроля. Для офлайновой толпы достаточно было перекрыть улицу и микрорайон. Для цифровых mobs нужно было контролировать информационную циркуляцию, трафик и уметь воздвигать фаераоллы.

Это была уже совершенно другая задача. Неудивительно, что одновременно с ростом возможностей социальных сетей усиливалось внимание к тому, что именно происходит внутри них. Власть и силовые структуры постепенно учились различать не просто пользователей, а организаторов, агентов влияния, распространителей информации и людей, способных создавать вокруг отдельной темы устойчивое общественное внимание. Даже группы интересов и сообщества по, казалось бы, нейтральным темам стали целью контроля. Их индифферентные названия а-ля "Объявления Алматы", "Общение по интересам" или "Радость людям" могли быть переименованы администраторами в "Протесты в Алматы", "Критика власти" или "Благая весть", что в момент меняло контекст, распространяемых в них мессаджей.

Социальные сети впервые стали не только инструментом коммуникации, но и объектом управления, а также манипуляции. Параллельно с этим в Казахстане появился новый правовой контур регулирования информационного поведения. С принятием нового Уголовного кодекса Республики Казахстан под финал 2015 года особое внимание привлекла статья 274, предусматривавшая ответственность за распространение заведомо ложной информации. В конце того года появились первые громкие уголовные дела против известных журналистов и общественных активистов. В Алматы проходили обыски, задержания, люди попадали в следственные изоляторы. Для меня здесь важен не столько сам юридический спор вокруг конкретных дел, сколько историческая последовательность событий. Часть эпизодов, ставших предметом расследований, относилась к более раннему периоду - ещё до вступления новой нормы в силу. Поэтому возникал вопрос о соответствии такого применения закона принципу недопустимости обратной силы уголовного закона.

Но ещё интереснее было другое. Само информационное пространство стало частью процесса наказания. Официальные печатные и электронные СМИ, а параллельно с ними Facebook, превращались в пространство публичного суда и линчевания. Обвиняемых не просто брали в оборот правоохранительные органы под чутким контролем людей в штатском. Их одновременно обсуждали, осуждали, защищали или уничтожали репутационно в информационной среде, репутационно уничтожая. Особенно показательным было то, что среди обвиняемых и подвергшихся преследованию оказывались люди, которые сами ещё недавно считались влиятельными участниками и агентами влияния казахстанского сегмента Facebook.

Получалось странное историческое кольцо. Поколение, которое сначала научилось пользоваться цифровой средой, затем научилось создавать в ней собственную публичную идентичность, а после - объединяться и воздействовать через неё на общественные процессы, обнаружило, что сама эта среда становится предметом контроля. Но процесс уже нельзя было повернуть назад. Люди научились не только пользоваться информацией. Они стали жить в ней.


ЭПОХА VII. FACEBOOK - РЕЛИКТ ИЛИ ОТРАБОТАННЫЙ ПОЛИГОН? (2016-2021)

К 2016 году казахстанский сегмент Facebook уже нельзя было назвать новым свободным пространством. Слишком много всего в нём произошло. Большое количество людей прошло через первые годы цифровой социализации, слишком много конфликтов, скандалов, публичных кампаний и репутационных войн успело оставить свой след. Но именно в этот момент стало постепенно проявляться главное: социальные сети перестали восприниматься как пространство, существующее вне контроля.

Пользователи это поняли. Власть это поняла ещё раньше. Никакого абсолютного, бесконтрольного либерализма в цифровом пространстве уже не существовало. Более того, постепенно отрабатывались вполне конкретные механизмы управления массовым поведением: наблюдение, идентификация активных участников, разобщение информационных групп, дискредитация отдельных фигур, создание конфликтов между потенциальными союзниками, перевод общественного раздражения с системной проблемы на персональный конфликт. "Паровозные свистки" были громкими, но не были задействованными в передачи сил крутящего момента.

В этом смысле социальные сети постепенно превращались в своеобразный полигон. На нём можно было наблюдать, как распространяется информация, как возникает возмущение, как формируется группа, каким образом отдельная тема приобретает критическую массу, где возникает точка мобилизации и, главное, каким образом эту мобилизацию можно разложить на отдельные фрагменты. То, что в криминологии называется разобщением преступного сообщества, в поле политических пространств социальных сетей могло выглядеть совершенно иначе: разделить потенциальных участников, лишить их общего языка, столкнуть между собой, перевести спор с проблемы на личности, заставить каждого доказывать собственную правоту отдельно от остальных и прочее, прочее, прочее.

В результате энергия общественного недовольства снизилась не потому, что исчезала его (недовольства) причина, а оттого, что исчезала способность людей действовать совместно. Казахстанская власть, как мне представляется, достаточно успешно научилась тогда бороться со спонтанными социальными "флюгерами" и затыкать источники, льющие воду на интересы сторонних игроков. Но здесь возникала и другая проблема: государство было способно довольно хорошо разглядеть внешнее направление движения социальной массы, не обязательно понимая глубинные причины этого.

Люди могли объединяться вокруг события, но не обязательно вокруг одной и той же картины мира. А это уже вопрос не технологии управления, а цивилизационной рамки. Казахстан, как и многие другие государства, продолжал претендовать на самостоятельную субъектность, одновременно оставаясь включённым в гораздо более крупные цивилизационные и информационные системы. То, что происходило внутри страны, нередко определялось не только внутренними решениями, но и теми моделями мира, которые уже были сформированы за пределами национальной информационной среды - точнее высоко над нею.

В этом смысле Казахстан оказался своеобразной цивилизационной ложбиной - пространством, где пересекаются разные исторические, культурные, политические и информационные потоки. Мы можем сколько угодно говорить о самостоятельности, суверенитете и собственной модели развития, но это не отменяет того факта, что значительная часть понятий, через которые мы описываем самих себя, была произведена за пределами нашей территории. Именно поэтому общественное осмысление происходящего часто возникает постфактум. Так мы прозевали и вовремя не отреагировали на отведенную нам участь Хантингтоном и Барнетом - межциуилизационного оврага. Потому, что у власти оказались - до-иксовое поколение с пристраиванием к "кормушке" и вертикали своих детей - после-иксовых чад.

В результате вырванности из контекста возникает следующая картина: сначала происходят события, а потом появляется эмоциональная реакция, начинается поиск объяснения, а общество пытается восстановить причинно-следственную цепочку. Но к этому моменту первоначальный импульс уже исчез. Связь между спусковым крючком и последующим результатом распадается. А затем тот же процесс воспроизводится на следующем уровне - уже в отношении самого объяснения. Получается своеобразная социальная фрактальность: общество анализирует последствия собственных реакций, затем реакции на эти последствия, затем реакции на объяснения - и всё дальше уходит от первоначального источника.

На этом фоне особенно показательным стал 2019 год. Уход Нурсултана Назарбаева с поста президента - событие, которое в другой политической системе могло бы стать мощнейшим источником последующей социальной мобилизации. Но цифровая среда уже не производила того эффекта, который от неё ожидали ещё несколькими годами ранее. А затем пришла пандемия. Локдауны 2020–2021 годов физически разорвали огромное количество социальных связей. Люди оказались дома, а социальные сети, которые ещё недавно казались пространством почти бесконечного общения, всё чаще превращались в ленту фотографий из домашней жизни, обязательных сообщений, жалоб, поздравлений и попыток получить хоть какую-то реакцию от окружающих.

Человек публиковал факт. Остальные смотрели, иногда ставили реакцию. И на этом всё. Facebook постепенно переставал быть пространством открытия нового социального мира. Он становился его архивом. Именно поэтому снижение интереса к нему я рассматриваю не просто как смену моды. Это был симптом того, что определённый этап эксперимента закончился. Социальная сеть выполнила свою функцию. Она научила людей публично демонстрировать себя, научила объединяться, конфликтовать, создавать репутацию, распространять информацию, формировать коллективные реакции и одновременно показала, насколько легко всё это можно контролировать. Полигон оказался отработанным.

ЭПОХА VIII. ПОСЛЕДНЯЯ НАИВНОСТЬ В ГИБРИДНОМ КОНТЕКСТЕ (2022–2023)

Январь 2022 года стал моментом, когда эта цифровая наивность окончательно дала трещину. Массовые протесты, беспорядки и силовое противостояние в Казахстане показали то, что до этого многие предпочитали не замечать: социальная сеть существует только до тех пор, пока существует сама коммуникационная инфраструктура. Если отключить Интернет, Facebook, мессенджеры и другие цифровые каналы - они перестают быть инструментами общественной интеракции.

С выключением связи исчезает не только возможность публиковать, но и возможность проверять, сопоставлять и мгновенно узнать, что происходит в соседнем районе, городе или даже во всей стране и мире. Вместо двустороннего интерактивного информационного пространства остаётся надежда хотя бы на телевидение - классический односторонний канал. И после пандемийного «домашнего ареста» 2020-2021 годов люди уже успели привыкнуть к тому, что пребывание дома может объясняться заботой о безопасности.

Но, в январе 2022 года появилась другая формула безопасности - дополненная обстоятельствами непреодолимой силы. Дома необходимо было оставаться потому, что где-то действуют террористы или вооружённые группы, пытающиеся совершить государственный переворот. А, интернет исчез тоже по соображениям национальной безопасности. И телевизор на какое-то время тоже перестал быть полноценным окном в происходящее, оставив лишь пассивную заставку о страновом комендантском часе.

В информационном вакууме каждый человек остался один на один со своими предположениями. Именно поэтому телевизионное обращение второго президента Касым-Жомарта Токаева с заявлением о приказе стрелять на поражение по массам учиняющим беспорядки, прозвучавшее примерно через неделю после начала событий, для многих стало одновременно источником ужаса и странного облегчения. Каким бы страшным ни было его содержание, оно сообщало главное: информационный порядок и последовательность сохранены, государственная вертикаль всё ещё существует, власть всё ещё способна отдавать приказы, а происходящее имеет хотя бы какого-то субъекта управления. Потом появились изображения: сгоревшие административные здания Алматы, разрушенные объекты, следы стрельбы на жилых домах, разграбленные торговые центры, почерневшая от копоти пожаров резиденция Первого Президента. Картины разрушения, которые до этого были недоступны большинству людей из-за отсутствия связи.

Примерно через полторы недели от начала событий информационный вакуум заполнился официальной картиной событий. И человек, который находился в полной неопределённости, неожиданно получил возможность снова увидеть причинно-следственную конструкцию - уже предложенную ему не сетью, а телевидением.

Для части общества это оказалось психологически достаточным. Если раньше отсутствие Интернета воспринималось как катастрофа, то теперь оно могло быть переосмыслено как вынужденная мера безопасности. Ещё один домашний арест в компании со всей страной. Только теперь без Интернета. И именно здесь произошёл важный антропологический перелом. Оказалось, что человек, уже привыкший к постоянной цифровой связи, способен достаточно быстро принять её отсутствие, если ему предлагается удивительно убедительное объяснение. Но на этом история не закончилась. Через несколько недель после январских событий в Алматы, окрещенных некоторыми аналитиками "Алматинским fase flagом", началась полномасштабная СВО России против Украины. И вдруг стали возникать вопросы, которые ещё совсем недавно показались бы конспирологическими.

Я не утверждаю, что знаю на них ответы. Просто фиксирую последовательность наблюдений, сообщений и совпадений, которые в тот момент заставляли задавать эти вопросы. В начале января когда события в Алматы начались, а интернет еще пробивался, появлялись сообщения от новосибирских активистов о мобилизации специальных подразделений для операции в Казахстане. Позднее официальная версия присутствия российского контингента в рамках ОДКБ связывала его переброску с необходимостью охраны стратегических объектов, в том числе аэропорта Алматы, и указывала на прибытие военнослужащих из других регионов России.

Сразу после событий января 2022 года жители села Жетыген (ныне город Алатау), что в Алматинской области в 70 км на север от Алматы рассказывали о необычной активности российской военно-транспортной авиации на расположенной поблизости авиабазе. Возникал естественный вопрос: соответствовала ли интенсивность этой активности официально заявленному масштабу контингента в 3000 военослужащих? По словам жителей в первые дни беспорядков в Алматы на военном аэродроме интервал посадок ИЛ-76 был с 10-минут6ым интервалом.

Появлялись и другие наблюдения на основе открышихся сетевых сообщений, в том числ4 и ойи2иальных: в конце января неожиданно появилась новая военная техника на направлениях к кыргызской и таджикской границам, сообщения о поставках вооружений, техники и странные перемещения людей. Особенно запоминались молодые мужчины, прибывавшие в Алматы из России. Некоторые из них выглядели как обычные "релоканты" - люди, приехавшие с семьями переждать происходящее или начать новую жизнь. Но среди них попадались кучкующиеся группы мужчин призывного и младшего офицерского возраста, с характерной военной выправкой, поведением и физической подготовкой. И эта часть вскоре исчезала из публичного пространства. Также быстро, как и появилась. А затем пошли сообщения о хуситах, вооруженных до зубов, способных наводить шухер в Баб-Эль-Мандебском проливе.

Можно ли из этого строить доказанную картину? Нет. Именно здесь заканчивается факт и начинается гипотеза. Но сама возможность появления подобных гипотез - уже характеристика новой информационной реальности. Человек больше не знает, где заканчивается событие и начинается его интерпретация. Он получает фрагменты, кадры, сообщения, слухи и интерпретацию официальных заявлений, чужие комментарии, видео, удалённую публикацию и снова официальное заявление. И из этого всего пытается самостоятельно собрать реальность.

Это уже не та информационная среда, которая существовала в эпоху газет и телевидения. Но это и не та свободная цифровая среда, которую обещал ранний Интернет. Это гибрид. Причём гибрид, в котором информационная инфраструктура становится частью самой системы безопасности. Если раньше главным вопросом было: "Что происходит?", то теперь возникает другой: "Кто определяет, что именно я смогу узнать о происходящем?".  И это принципиально иной вопрос.

В январе 2022 года выяснилось, что социальная сеть может быть выключена. Телефон может превратиться в бесполезный кусок алюминия, электронных деталей, тонкого стекла и пластика. Мессенджер может исчезнуть, информация может перестать поступать вообще. А, человек, который ещё вчера считал себя самостоятельным субъектом цифрового мира, вдруг обнаружил, что его субъектность имеет инфраструктурные условия. Нет сети - нет коммуникации. Нет коммуникации - нет коллективного восприятия. Нет коллективного восприятия - нет привычной социальной реальности. И тогда становится понятным, что все предыдущие сорок лет были не просто историей компьютеризации. Мы последовательно переносили наружу всё новые функции собственного мозга.

Сначала было - вычисление. Потом последовательно - память, поиск, коммуникация, социальная идентичность, коллективное действие. А затем обнаружилось, что вынесенная наружу когнитивная инфраструктура одновременно стала инфраструктурой контроля. И вот здесь начинается следующий этап. Потому что если вычисление, память, коммуникация и коллективное принятие решений уже могут существовать за пределами отдельного человеческого мозга, то следующий вопрос становится практически неизбежным:
а что, собственно, мешает вынести за пределы биологического мозга и сам процесс мышления?

До этого момента речь шла преимущественно о расширении возможностей человека. Дальше вопрос будет уже другим, где речь пойдёт не о том, чтобы дать человеку ещё один инструмент, а о создании другого носителя. И для этого одного Интернета будет недостаточно. Понадобятся искусственный интеллект, новые материалы, редкоземельные элементы, гигантские вычислительные мощности и совершенно другой энергетический масштаб. Именно здесь история компьютеризации заканчивается. И начинается история смены носителя.


ЭПОХА IX. AI, РЕДКОЗЕМЕЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ И ПРОРЫВ К НОВОМУ ТЕХНОУКЛАДУ (2023-till present)

И вот здесь возникает AI. Во второй половине 2023 года в инфопространстве со всех "утюгов" заговорили об искуственном интеллекте. Не как об очередной компьютерной программе, обыгравшей того или иного гроссмейстера. И, не как о более удобном поисковике или электронном секретаре, который умеет написать письмо или нарисовать картинку.

AI появляется в этой истории именно в тот момент, когда человечество уже несколько десятилетий последовательно выносило функции собственного мозга наружу. Сначала машина научилась считать. Затем - хранить. Потом - искать. Далее - связывать людей между собой. После - моделировать социальное поведение. И наконец появилась система, которая получила возможность не просто хранить человеческое знание, а перерабатывать его, сопоставлять, обобщать, порождать новые комбинации и даже посмеиваться над "кожанными мешками" или «мешками с мясом». Это уже был другой уровень. Ещё несколько лет назад до того выражение «кожаный мешок» было интернет-мемом, которым технофилы, программисты и любители еще гипотетического тогда искусственного интеллекта иронично обозначали человека. Но любая удачная идиома живёт дольше собственной шутки. «Кожаный мешок» оказался невольным признанием того, что тело начинают воспринимать не как сущность человека, а как временный контейнер - носитель/переносчик разума.

И здесь особенно важно не попасть в ловушку нынешнего технологического жаргона, где искусственный интеллект часто рассматривается как очередной продукт рынка программного обеспечения. AI - это не приложение, а новый слой инфраструктуры мышления. Но для его существования одного алгоритма недостаточно. Нужны вычислительные центры, процессоры, системы хранения данных, сети, системы охлаждения, материалы, без которых невозможно производство современной электроники, энергетического оборудования, сенсоров, двигателей, магнитных систем и огромного количества другой техники.

И здесь в историю неожиданно входят редкоземельные элементы, ассоциируемые у широкой публиеи лишь с передовыми системами хранения и запаса электроэнергии. Само выражение "редкоземельные" звучит почти как деталь таблицы Менделеева из школьного учебника. Но в реальности речь идёт о группе элементов, от которых зависят целые технологические цепочки современной цивилизации и этапов после нее. Не потому, что каждый компьютер буквально состоит из редкоземельных элементов, а потому, что определённые современные технологии требуют материалов с очень специфическими магнитными, оптическими, каталитическими и электронными свойствами.

Не случайно борьба за доступ к критическим минералам в последние годы становится одновременно экономической, промышленной и геополитической борьбой. Но и этого недостаточно. Потому что вычисление - это энергия. Чем больше мы хотим вычислять, тем больше энергии необходимо для поддержания вычислительной инфраструктуры. Чем больше искусственный интеллект выходит из лабораторных демонстраций в реальную экономику, тем более очевидным становится физический предел любой цифровой мечты: серверы нельзя кормить абстрактной информацией. Им нужна электрическая мега-мощность.

И здесь история компьютеризации неожиданно возвращается к энергетике. Причём возвращается уже на совершенно другом уровне. Если XX век был в значительной степени веком нефти, газа, угля и масштабного освоения электричества, то следующий технологический переход потребует источника энергии, способного поддерживать совершенно иной уровень производства, автоматизации и вычислений.

Одним из наиболее принципиальных кандидатов остаётся управляемый термоядерный синтез. В реакции дейтерий–тритий ядра дейтерия и трития объединяются с образованием гелия и нейтрона, а часть массы превращается в энергию. Но у этой реакции есть фундаментальная проблема: природного трития крайне мало. Если человечество когда-либо захочет построить масштабную энергетику на D–T-синтезе, тритий придётся производить непосредственно внутри энергетической установки.

И здесь появляется литий. Вокруг плазменной камеры тороидального реактора предполагается размещать так называемый breeding blanket - покрывающий слой, содержащий литий. Высокоэнергетические нейтроны, возникающие в термоядерной реакции, взаимодействуют с литием, в результате чего могут образовываться новые ядра трития. Одновременно энергия нейтронов передаётся бланкету и далее теплоносителю, то есть используется для получения энергии.

Получается чрезвычайно красивая инженерная конструкция: Реактор производит нейтроны; Нейтроны несут основную часть энергии реакции; Литиевый бланкет принимает их энергию и одновременно участвует в воспроизводстве топлива; Топливо, необходимое для следующего цикла, производится непосредственно в процессе работы установки.

Конечно, до промышленной термоядерной энергетики ещё очень далеко. Здесь остаются огромные инженерные проблемы: устойчивость плазмы, материалы первой стенки, нейтронное повреждение конструкций, удаление тепла, эффективность систем, извлечение и контроль трития, надёжность бланкета и экономическая конкурентоспособность всей установки. Но, с AI-разумом такие задачи уже не кажутся неразрешимыми и в тупике.

Но для логики этого повествования важно другое. Мы снова видим технологическую цепочку, в которой один уровень создаёт условия для следующего. Компьютеризация создала цифровую инфраструктуру. Интернет связал её в глобальную сеть. Смартфон сделал эту сеть постоянным продолжением человека. Социальные сети превратили её в среду массового поведения. AI превращает её в инфраструктуру машинного мышления. А энергетический прорыв способен обеспечить этой инфраструктуре совершенно другой масштаб. Вот где начинается новый техноуклад.

Не в очередной модели смартфона. Не в очередной версии операционной системы. Не в очередном чат-боте. Новый техноуклад начинается там, где одновременно сходятся искусственный интеллект, вычислительная мощность, новые материалы, автоматизированное производство и энергия, доступная в масштабах, которые нынешняя цивилизация пока только пытается получить. И тогда меняется сама арифметика цивилизации.

Сегодня человеческий мозг пока еще остаётся главным вычислительным устройством, а всё остальное - лишь его внешними инструментами. Но это положение исторически случайно. Мозг возник не потому, что Вселенная предначертала биологическому нейрону быть высшей формой вычисления. Он возник потому, что в определённых условиях эволюция смогла создать достаточно эффективную биологическую систему обработки информации. Она (эволюция) не спрашивала человека, нравится ли ему его субстрат. Она просто использовала доступную материю. Белки, липиды, электрохимия, нейроны, синапсы, кровообращение... Всего это оказалось достаточно эффективным, чтобы создать цивилизацию. Но теперь, упираясь в ряд физических поеделов, сама она получила возможность создавать другие вычислительные среды.

И это уже принципиально новая ситуация. До появления компьютеров человек был практически не способен отделить интеллект от биологического носителя. Можно было создать книгу, инструмент, машину, архив, университет - но всё это оставалось внешним по отношению к самому процессу мышления. Компьютер же впервые показал, что обработка информации может осуществляться вне человеческого мозга.

Соответственно, в результате всего этого AI делает следующий шаг. Он показывает, что некоторые операции, которые мы привыкли считать исключительно человеческими, могут выполняться системой, не являющейся человеком. И если эта тенденция будет продолжаться, вопрос рано или поздно перестанет звучать как "насколько AI похож на человека?". Он будет звучать иначе: "Насколько человек вообще является необходимым условием для существования разума?". Это уже не вопрос программирования, а цивилизационного перехода, как бы трансгуманизм не вызывал брезгливость и страх потери контроля на происходящим у некоторых ретроградов с бинарным мышлением.

Возможно, именно здесь и находится настоящий смысл всего сорокалетнего пути, который я описал выше. Мы думали, что компьютеризация делает человека более эффективным. А, на самом деле она постепенно учила человечество отделять функцию от органа. Вычисление больше не требовало человеческого мозга. Память больше не требовала человеческой способности помнить-запоминать. Поиск больше не требовал знания, а коммуникация физического присутствия. Социальная координация перестала требовать непосредственного контакта. А теперь и производство интеллектуального результата всё в большей степени может происходить за пределами отдельного человеческого сознания.

Следующий шаг логичен. Если функция может быть отделена от органа, почему сам орган должен оставаться неизменным? Почему разум обязан навечно оставаться связанным именно с биологическим телом? Почему носителем мышления должен быть организм, который стареет, болеет, нуждается в кислороде, воде, пище, сне, температурном диапазоне и постоянном восстановлении повреждённых тканей? Почему интеллект должен быть заперт внутри субстрата, который смерть неизбежно уничтожает?

И здесь мы впервые подходим к слову, которое значительно страшнее, чем "искусственный интеллект". Субстрат. И здесь становится ясно, что всё предыдущее развитие человечества было развитием внутри одного и того же базового субстрата. Менялись орудия, формы общества, источники энергии, способы передачи информации, политические системы. Но носитель сознания оставался прежним - биологическим.

Теперь впервые появляется возможность поставить под вопрос и это. Не обязательно в форме мгновенной загрузки человеческого сознания в компьютер - такой сценарий сегодня остаётся спекулятивным. И даже сама постановка вопроса о том, что именно необходимо сохранить для продолжения личности, далека от окончательного решения. Но направление уже существует. Можно создавать искусственные системы, способные выполнять всё более сложные интеллектуальные функции. Моделировать нервные системы. Картировать мозг на всё более детальном уровне. Создавать нейроинтерфейсы. Соединять биологические и электронные системы с одновременным увеличением вычислительных мощностей.
Можно автоматизировать производство, получать новые материалы, искать практически неисчерпаемые энергетические циклы. И каждый из этих шагов уменьшает ту область, которую мы когда-то считали исключительно человеческой.

В этом смысле AI - не конец человеческой эволюции. Он может оказаться другим началом, в котором человек впервые становится не только объектом естественного отбора, но и промежуточной технологической формой - тем самым самым "неофитом", который ещё недавно считал себя конечным продуктом - венцом творения.

Сейчас становится очевидным, что мы никогда и не были конечным продуктом. Вероятно, человек - это просто одна из переходных форм. Та самая личинка или промежуточный организм, который должен был сначала научиться создавать инструменты, затем создавать машины, информационные среды, интеллектуальные системы - и наконец новый носитель для того, что мы пока еще называем разумом.

И если это так, то вся история компьютеризации последних сорока лет выглядит совершенно иначе. Школьные компьютеры конца 1980-х. Windows. Первые офисные машины. Графические редакторы. Интернет. Dial-up. Первые веб-камеры. Yahoo, AltaVista, Rambler, Yandex. Университетские интернет-классы. Реалити-шоу и интерактивные каналы. Мобильные телефоны. Facebook как олицетворение соцсетей первой волны. Смартфоны. Расширенные социальные сети. AI.

В обычной исторической перспективе это просто последовательность технологических новшеств. В другой перспективе - это последовательность тренировочных стадий.
Каждая следующая стадия приучала человека отдавать машине-инфраструктуре ещё одну часть собственной функции: руку, память, поиск, коммуникацию, социальное взаимодействие, часть интеллектуальной работы. И вот теперь возникает вопрос: что останется последним?

Возможно, само ощущение того, что «я» обязательно должно находиться внутри этого конкретного биологического тела. И вот здесь старый антропоцентризм становится последним барьером. Не потому, что человек неважен. А потому, что он перестал быть единственной возможной мерой интеллекта. Если мы действительно собираемся создать новую технологическую цивилизацию, то нельзя одновременно требовать, чтобы вся Вселенная продолжала вращаться вокруг биологических потребностей одного вида приматов.

Человечество может быть отправной точкой. Но оно не обязано быть конечной точкой. AI, редкоземельные элементы, новые материалы, термоядерная энергетика, литиевые бланкеты, производство трития, автоматизация и гигантские вычислительные системы - всё это не отдельные игрушки современной технологической цивилизации из фантастической магии. Это элементы одной цепи, в конце которой возникает возможность принципиально иного масштаба существования разума. А дальше начинается уже не модернизация человека, а смена носителя, вопреки инстинкту самосохранения человека и его сообществ.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ПОБЕГ ИЗ БИОЛОГИЧЕСКОЙ СИМУЛЯЦИИ

Когда сегодня говорят об искусственном интеллекте, чаще всего спрашивают: заменит ли AI человека? Мне этот вопрос кажется слишком примитивным. Потому что, он предполагает, что человек уже является конечной формой, а искусственный интеллект - всего лишь конкурентом, который пытается занять его место. Но что, если проблема поставлена наоборот? Что, если человек никогда не был конечной формой? Что, если вся наша история - это история постепенного выхода за пределы собственных биологических ограничений?

Первое орудие стало продолжением руки. Письменность стала продолжением памяти. Книга стала внешним хранилищем человеческого знания. Школа и университет стали механизмами коллективного накопления информации. Компьютер вынес вычисление, а интернет - коммуникацию наружу. Социальные сети вывернули значительную часть социальной идентичности. AI начинает выносить наружу интеллектуальную деятельность.

Каждый раз человек сначала воспринимал новую технологию как инструмент. Потом инструмент становился средой. А затем среда начинала доместифицировать самого человека. Именно поэтому я думаю, что сорок лет компьютеризации не были просто подготовкой к цифровой экономике. Она - лишь промежуточный результат. Главным последствием стало изменение самого человека как носителя функций.

Рубеж приходится на поколение, которое родилось в аналоговом мире, но научилось существовать в цифровом. Оно оказалось переходной формой между двумя состояниями цивилизации и стало той самой личинкой, которая ещё не знает, во что превратится взрослая форма. Но теперь возникает вопрос, который уже нельзя решить очередным обновлением программного обеспечения. Если следующий технологический порядок действительно создаст системы, способные мыслить, производить, проектировать, управлять энергией, добывать сырьё, строить новые машины и воспроизводить собственную инфраструктуру, то человек окажется перед совершенно новым выбором: нужен ли вообще биологический человек в качестве обязательного носителя и совладельца следующего этапа разума?

Ответ на этот вопрос может оказаться самым болезненным за всю историю вида. Потому что мы привыкли считать себя субъектом истории. Но, возможно, впервые в истории субъектом следующего этапа станет не человек как биологический организм, а созданная человеком система (хотя, процесс создания человеком цивилизационных основ тоже в этом случае остается по вопросом). Это не обязательно означает уничтожение человека. Смена носителя может происходить постепенно. Через симбиоз, нейроинтерфейсы, искусственные органы, расширение памяти, интеллектуальные протезы, частичное перенесение когнитивных функций, искусственные нейронные системы, гибридные формы существования и системы, которые сегодня мы ещё даже не умеем правильно назвать или даже представить.

Возможно, граница между человеком и машиной сначала будет стираться функционально, а уже потом физически. И тогда вопрос о том, где заканчивается человек и начинается машина / иная среда, окажется таким же бессмысленным, как вопрос о том, где заканчивается рука и начинается молоток, если человек уже много тысяч лет использует инструменты как продолжение собственного тела.

Но есть и более радикальный вариант. Может быть, однажды появится возможность сохранить структуру личности, памяти, модели мира или интеллектуальной деятельности вне конкретного биологического организма. Ясно, что это далеко не сегодня. Не завтра. И, возможно, не в том виде, в каком это рисует научная фантастика. Но сама вероятность уже становится предметом научного и философского рассмотрения.

И тогда смерть биологического носителя перестанет автоматически означать уничтожение всей информационной структуры личности. Это будет уже не медицина. Это будет новая онтология. Но здесь возникает мена-неприятный вопрос. Если разум можно отделить от биологического носителя, зачем ему вообще оставаться человеком в био-симуляции? Именно здесь заканчивается гуманистическая привычка измерять будущее исключительно человеческими категориями.

Мы привыкли считать, что любое развитие должно быть направлено на улучшение жизни человека. Но кто сказал, что развитие обязано сохранять человека именно таким, каким он существует сегодня? Земная эволюция никогда не подписывала с нами договор о сохранении вида. Вселенная тем более. Мы сами создали цивилизацию, которая впервые получила возможность вмешиваться в собственный эволюционный процесс и вместе с доместификацией всего и вся вокруг себя, доместифицировать свою собственную суть.

И теперь нам предстоит узнать, что происходит с видом, который научился проектировать собственное продолжение. Возможно, биологический человек окажется не конечным результатом, а стартовой платформой. Не вершиной. Не целью. Не последним словом. А, субстратом перехода. И тогда становится понятным, зачем были нужны все эти сорок лет. Не затем, чтобы сделать человека более продвинутым пользователем компьютера, заменить бумагу экраном,  дать каждому человеку смартфон и создать AI. Всё это было частью гораздо более длинного процесса - процесса постепенного освобождения функций разума от их первоначального биологического носителя.

Следующий шаг - создание среды, в которой разум сможет существовать уже не как исключительное свойство биологического организма, а как самостоятельный технологический процесс. И если такой переход когда-нибудь произойдёт, будущий историк, возможно, посмотрит на конец XX - начало XXI века совершенно иначе. Он увидит не просто эпоху персональных компьютеров. Не просто интернет, социальные сети и рождение искусственного интеллекта. А, начало смены носителя, в которой наша нынешняя цивилизация - как та самая переходная форма, которая ещё называла себя - высшей ступенью эволюции.

Поэтому вопрос будущего для меня звучит так: «Сможет ли разум однажды перестать быть человеком?» И если ответ окажется положительным, то нам придётся признать одну неприятную вещь, что мы строили новый мир не для того, чтобы человек стал его хозяином. Мы строили его для того, чтобы однажды отправить антропоцентризм на перефирию, предоставив возможность разуму покинуть свой текущий биологический носитель.