Кузя и маленькая девочка

В первом подъезде жила девочка. Маленькая — лет пяти. С косичками и огромными глазами. Звали её Маша.

Маша любила Кузю. Каждое утро она выходила во двор, искала его глазами и, когда находила, бежала к нему.

— Кузя! — кричала она. — Кузя, привет!

Кузя не убегал. Он позволял ей гладить себя. Позволял брать на руки (хотя это было унизительно). Позволял даже целовать себя в нос.

Он терпел. Потому что Маша была хорошая. И потому что она приносила ему печенье. Иногда.

Но однажды Маша не вышла.

Кузя прождал её всё утро. Потом весь день. Потом вечер.

Маша не выходила.

Кузя забеспокоился. Он поднялся на второй этаж, к её квартире. Сел под дверью. Стал ждать.

Из квартиры слышались голоса. Взрослые. Тревожные.

— Температура не спадает, — говорила мама Маши. — Врач сказал, ещё день-два...

— Может, в больницу? — спрашивал папа.

— Врач сказал, пока дома. Наблюдать.

Кузя не понимал всех слов. Но он понимал главное: Маша болела. И ей было плохо.

Это было несправедливо. Маша не сделала ничего плохого. Почему она должна болеть?

Кузя сидел под дверью и думал. Как он мог помочь? Он же кот. Он не умеет лечить. Он не умеет делать уколы. Он не умеет...

И тут Кузя вспомнил. Когда он сам болел — давно, ещё котёнком, — его мама-кошка лежала рядом с ним. Грела его. И ему становилось легче.

Кузя встал. Поскрёбся в дверь.

Дверь открыла мама Маши. Увидела кота. Удивилась.

— Ты чего? — спросила она.

Кузя мяукнул. Посмотрел на неё. Потом — в сторону комнаты.

— Ты... к Маше? — догадалась мама.

Кузя кивнул. Ну то есть не кивнул — коты не кивают. Но он сделал такое движение, что мама поняла.

— Ладно, — сказала она. — Заходи. Только не шуми.

Кузя вошёл. Осторожно. На цыпочках (ну, насколько это возможно для кота).

Маша лежала в кровати. Маленькая. Бледная. С закрытыми глазами.

Кузя подошёл. Прыгнул на кровать. Улёгся рядом с Машей. Прижался к ней.

И замурлыкал.

Маша открыла глаза. Увидела Кузю. Улыбнулась — слабо, но улыбнулась.

— Кузя, — прошептала она. — Ты пришёл.

Кузя мурлыкал. Громко. Уютно. Он знал: мурлыканье лечит. Не всё, конечно. Но тепло — точно.

Маша закрыла глаза. И уснула. Спокойно. Впервые за три дня.

Кузя остался. Он лежал рядом всю ночь. И мурлыкал. И грел.

Утром Маше стало лучше. Температура спала. Она открыла глаза и первым делом посмотрела на Кузю.

— Ты меня вылечил, — сказала она.

Кузя моргнул. Медленно. Как он умел.

Он не знал, вылечил он её или нет. Но он знал другое: когда рядом кто-то, кто тебя любит, — становится легче. Всем. И больным, и здоровым.

Справедливость восторжествовала. И это было главное.