Личный агент императора. Роман. Глава 46

Глава 46. Шпионы дипломаты.
    Да, все происходило так, как о том позаботился сам император Франции, происходило сверхтайно и сверхскрытно!
Согласно приказам, подписанным начальником штаба маршалом Бертье, еще восьмого и десятого февраля, гвардейским стрелкам и артиллеристам, которые стояли гарнизоном на окраинах столицы, предписывалось сняться и направиться в Брюссель, чтобы там вместе с другими отрядами гвардии сформироваться в отдельную дивизию. Приказано было выступить ночью и выйти на брюссельскую дорогу кружным путем, минуя сам Париж.
«Восхитительно! - отметил про себя Чернышев. - Гордость гениального полководца, цвет великой армии должна была выходить из главного города империи в величайший поход века, как шайка бандитов на воровское дело - под покровом темноты, крадучись».
С такой же тщательной предосторожностью отправлялись из Компьена на Мец и гвардейские гренадеры. Даже генералу Кольберу, который должен был принять командование надо всею гвардией, предписывалось выехать в Бельгию непременно в ночное время, ни с кем не прощаясь из самых даже близких друзей во избежание огласки.
Действовать быстро, но скрытно и молча - вот строжайший приказ, который, выйдя из главного штаба Наполеона, несся теперь с конца Франции через всю Пруссию. В то же самое время, Европа молчаливо наблюдала за этим грозным движением на Восток!
    Как и велел полковник Чернышев, нехитрая поклажа была увязана и уложена. Оба экипажа, - его и предназначенный для багажа - были готовы к отправлению.
Солнце вставало над Парижем, начинался и тут же, как мы видим, завершался последний день пребывания русского флигель-адъютанта и разведчика во французской столице. День двадцать шестого февраля восемьсот двенадцатого года.
Как мы уже знаем, до начала военных действий оставалось без малого ровно четыре месяца!
    В начале февраля 1812 года Мишель представил ему самую свежую и полную сводку наполеоновской армии, после чего, полковник Чернышев, флигель-адъютант и русский разведчик, мог считать свой долг выполненным.  Последняя сводка, содержала подробные данные о численности, боевом составе и дислокации «великой армии», включая гвардию Наполеона. Все это покоилось в толстом портфеле, вывезенном Чернышевым из Парижа.

    А уже на другой день после отъезда Чернышева, агенты Пакье устроили в его комнатах отеля д’Анвер тщательный обыск. В камине не нашли ничего кроме пепла от сожженных бумаг, но если верить последующим газетным сообщениям, то под ковром была обнаружена некая записка, которую Чернышев якобы обронил по оплошности. Она была подписана одним инициалом – «М».
    В качестве отступления, - в этой истории, однако, есть очевидные несообразности, которые авторы французский материалов не принимают во внимание, вследствие отсутствия понимания техники работы разведки.
Во-первых, Чернышев в рамках официальной версии засыпал агента уж очень глупо. Записка, забытая под ковром, это для такого офицера просто невероятный ляп. Все документы сжег, на что указывает большое количество пепла в камине, а небольшую записку уронил так, что она случайно забилась под ковер! Вы пробовали что-нибудь в трезвом уме засунуть под ковер, не поднимая его?  В некоторых источниках, вообще сообщают что записка была порвана в клочья, и полицейские её склеивали. В дополнение ко всему, в деле, эта якобы забытая записка, - отсутствует как вещдок! В некоторых источниках вообще сообщается что эту записку якобы писал Чернышев, объясняя агенту «М», как пройти к посольству! То есть, чиновник военного министерства, уроженец Парижа, не знает, как пройти к русскому посольству?! Есть ещё противоречие: указание в деле на то, что Чернышев якобы встречался с Мишелем в русском посольстве. Тогда зачем нужна была записка? И какой смысл встречаться с агентом в посольстве, которое круглосуточно находится под наблюдением полиции? Париж такой маленький городишко, что негде спрятаться чтобы передать документ? В конце концов, сбросить наружное наблюдение перед встречей с агентом, намного проще в городе, чем в посольстве!

А во-вторых, подпись «М» вообще нелепость. Русские никогда не вели разведывательную переписку, называя вещи своими именами. Система маскировки была простая, но не лишенная изящества и аромата эпохи. Скажем, данные о внутриполитической обстановке во Франции предварялись заголовком «Любовные шашни Бутягина». Агенты имели псевдонимы, которые сами по себе никому ничего бы не сказали. Скажем, Талейран фигурировал в этих депешах как «Красавец Леандр». Но даже без таких изысков никто никогда не подписывает подобные документы своим именем или инициалами.
Еще один момент: записка якобы Мишеля,- очень бессодержательная, но при этом написана прямо-таки вычурно: «я бросаю перо, чтобы достать сведения…» - этакие литературные обороты характерны для образованного человека вроде Савари, или самого Чернышева, а не для вечно полупьяного мелкого чиновника, которым был Мишель.

    Первого марта полиция установила, что единственным чиновником из числа персонала обоих военных министерств Франции, чья фамилия начинается с инициала «М», и который мог быть так или иначе связан с утечкой документов, являлся Мишель, состоявший в бюро обмундирования и имевший «двусмысленную репутацию». В тот же день Мишелю предложили написать, не указывая даты, просьбу о предоставлении ему отпуска, что тот и сделал.
Так как Мишель имел лучший, поистине уникальный, почерк среди чиновников обоих министерств, не составило труда определить, что он и автор злополучной записки Чернышеву - одно и то же лицо. Мишель был немедленно арестован!
    Савари, получив от Пакье сведения о ходе расследования и аресте Мишеля, потребовал
 немедленно выявить всех, кто, работая в военных министерствах, поставлял ему секретные данные о Великой армии. Уже 1 марта был арестован и Жан Вюстингер, служивший консьержем при русском посольстве. К вечеру Савари, наконец получив на руках хоть какие-то сведения о деятельности Чернышева, поспешил составить доклад для императора.
    И здесь надо сделать второе отступление. Дело в том, что Мишель был человеком, прямо скажем, не очень сложным, и агентом работал, чтобы иметь много денег и со вкусом спиваться.
После императорского рестрикта о шпионах, и нагоняя который получил министр Савари, префект Пакье рыл землю в поисках утечки днем и ночью. Имея подозрения насчёт Чернышева и организовав за ним круглосуточное наблюдение, они рано или поздно должны были наткнуться на Мишеля, который часто посещал своего «друга» Жана Вюстингера в русском посольстве! Полиция параллельно, проверяла и другие версии, и варианты. В том числе, искала, кто же из тех, кто имеет доступ к тайнам армии, живет явно не по средствам, и Мишель однозначно, уже по двум основаниям входил в общий список вероятных кротов.
    А вот кто мог легко организовать такую записку, так это сам министр полиции Савари. На тот момент он располагал только косвенными уликами и признанием самого Мишеля. Жидковато для шпионского дела. Но вот записка, - это уже полноценный вещдок. Мишель - мужчина не огромной храбрости, не кремень, прямо скажем. Пообещай ему смягчить наказание (обещание можно потом и не исполнять), он напишет своими же руками, что угодно; а таким документом можно уже размахивать перед Наполеоном и, если потребуется, с возмущенным видом показывать русским! Проверить это мы уже не можем, но, откровенно говоря, фабрикация дополнительного доказательства со стороны Савари выглядит более разумным предположением, чем внезапный идиотизм Мишеля и Чернышева, которые уже под слежкой производят сами на себя компромат.
Это объясняет в том числе и тот факт, что самой записки в деле нет! В разных источниках пишут разные версии, но фактически её нет! Скорее всего, она была уничтожена сразу после казни агента, чтобы скрыть возможные утечки о сфабрикованости самого дела Мишеля. Савари конечно туповат, но не идиот, - рисковать свей карьерой и даже жизнью, по сути становясь инструментом инициации новой европейской войны. Он прекрасно понимал, что Наполеон через многих переступал, и в случае необходимости переступит и через него! А записка, - серьёзный компромат!

    Шпионское дело развивалось по экспоненте. Не преминул министр полиции уведомить и своего соперника - герцога Бассано, министра иностранных дел о том, что по его, Савари, приказу был арестован Жан Вюстингер, связанный с чиновником из бюро герцога де Сессака, - Мишелем и который, как «совершенно точно установлено», передавал Чернышеву секретные документы!
    Сразу после исчезновения швейцара русского посольства Вюстингера, зная или определенно догадываясь, что именно с ним произошло, посол, князь Куракин обратился к министру иностранных дел герцогу Бассано, с настоятельной просьбой дать разъяснения.
Герцог Бассано подготовил на это обращение чрезвычайно резкий ответ, который должен был задеть не только Куракина, но и самого русского императора, позволяющего близким к его престолу лицам заниматься шпионажем.
Однако, Наполеон этот текст не одобрил. Маре пришлось подготовить и отправить Куракину другой ответ, значительно более краткий и сдержанный, в котором тем не менее давалось понять, что арест Вюстингера связан со шпионской деятельностью Чернышева. Второго марта Наполеон распорядился, чтобы Маре в тот же день отправил курьера к французскому послу в Петербурге Лористону, дабы тот не вступал в обсуждения по поводу «дела Чернышева». Император прямо указывал, что он не заинтересован в скандале, пока его войска не разместятся на Одере и Висле.
    Между тем полиция продолжала свою работу по выявлению русской разведывательной сети в Париже. Итогом этой интенсивной работы, по сути стал арест дюжины подозреваемый, в разной степени косвенно замешанных в этом деле!
По факту, Саваре сумел вскрыть не шпионскую сеть, а всего лишь одного агента этой сети, - Мишеля. Да, важного агента, продуктивного, но одного!
Есть подозрение, что во избежание замешивания в шпионском скандале членов семьи Наполеона, император просто запретил Савари копать дальше. Да и, с отъездом Чернышева, уже не имело смысла. Того положения дела, которое вскрылось, хватало для голословного обвинения Российской империи в нарушении союзнических обязательств, а другой функции этот шпионский скандал и не имел. 
Сколько на самом деле было агентов у Чернышева, знал только Чернышев, и вероятно полковник Воейков, который руководил «Тайной экспедицией», при военном министре, переименованной к 1812 году в «Особенную Канцелярию». Имена других платных агентов благодаря принятым Чернышевым предосторожностям так и не были раскрыты. Считается, их было четыре. Впрочем, подозрения остались лишь подозрениями. А сколько было бесплатных?
    Почему Чернышев? На этот вопрос дал ответ сам Наполеон, лично продиктовав министру иностранных дел Франции герцогу Бассано записку, предназначенную Куракину, но так ему и не врученную. «Его величество, - говорилось в этом документе, - чрезвычайно огорчен поведением графа Чернышева… Его величество жалуется, что под титулом, вызывавшим особое доверие, приставили к нему шпиона, и при том во время мира, а это дозволительно только относительно врага и во время войны. Он жалуется, что шпионом был выбран не человек, принадлежащий к низшему слою общества, а лицо, близко стоящее, к своему государю».
Гнев Наполеона был искусственен, так как он сам широко прибегал к услугам шпионов. Наполеон решил воспользоваться разоблачением «группы Чернышева - Мишеля» в пропагандистских целях, чтобы обвинить Петербург в действиях против Франции, прикрыв тем самым собственные приготовления к нападению на Россию. С этой целью было решено организовать публичное разоблачение в общем суде. Это отвечало планам Наполеона еще и в том смысле, что судебный процесс мог состояться только более чем через месяц, что давало возможность «выдержать паузу» и позволить его войскам перейти Одер и достигнуть берегов Вислы.
    Только 23 марта «по очевидности улик» генеральный прокурор Франции внес в имперский суд Парижа обвинительное заключение по поводу Мишеля, Саже, Сальмона и Мозе. Через три дня после этого Бассано дал официальный ответ на письмо Куракина от 2 марта по поводу Вюстингера. Продолжая тянуть время и усыплять Куракина, Бассано предложил дожидаться решения суда. Он стал всячески изворачиваться, убеждая Куракина в нежелательности подобного рода объяснений. «Я готов испросить дозволения у императора, - заявил он, - но тогда бы пришлось напечатать и все документы, относящиеся к этому делу, чего именно не хотел император; и они не были обнародованы в «Moniteur» потому, что могли быть неприятны как для вашего государя, так и для вашего посольства».
На это Куракин ответил: «Но в чем же вы нас обвиняете? Не употребляете ли вы точно такие же средства, чтобы узнать, что для вас нужно знать? На что употребляются те суммы, которые стоят в ваших бюджетах под рубрикою тайных расходов министерства иностранных дел?»
    25 февраля Пакье набросал на листах бумаги то, что уже стало известно полиции: «Чернышев смог достать из бюро передвижения войск два очень точных писания войск, в которых были обозначены детали по каждой дивизии, а именно фамилии полковников, численность каждой части и их дислокацию; эти два расписания - по двум корпусам - маршалов  Даву и  Удино. У Чернышева нет сведений по корпусам маршала  Нея, Евгения Богарне и их передвижениям, как и по всей кавалерии, сведения о которой были записаны по памяти и в очень упрощенном варианте. Определенно, что некто требовал конфиденциальной встречи с «одним из князей» русского посольства, чтобы сообщить, что контингенты получили приказ на начало движения; это лицо требовало предварительно определиться с ценой за эти сведения». В конце бумаги Пакье приписал: «Чернышев отъезжает этим вечером». На самом деле Чернышев отъехал 28-го. И в его объемном портфеле был полный комплект «Кратких Ведомостей», копия того что получил и Наполеон, до последней запятой!

    В тот самый день, а возможно и час, когда Пакье излагал на бумаге те сведения, которые удалось собрать его агентам о деятельности Чернышева, последний был в императорском дворце на аудиенции у Наполеона.
Днем ранее французский император сделал решительный шаг к войне с Россией, - был подписан секретный договор с Пруссией на предмет ее участия в войне против северной державы. В том числе и поэтому, в надежде удержать последнюю как можно дольше в неведении насчет своих истинных намерений Наполеон решает отправить полковника Чернышева с коротким письмом.  Чернышев о договоре знал! И это знание он привезет в Петербург сам!

    Использование Наполеоном высокопоставленных чиновников и генералов в качестве шпионов, было поставлено на поток задолго до того, как он стал императором. Так что, в данном случае, он просто получил зеркальную ситуацию. Впрочем, Наполеон не обманывался, он прекрасно понимал, как устроен мир, в котором он жил, и использовал его формы в своих интересах. А французская дипломатия того времени, это передовая шпионская позиция!
    После участия русской армии в антинаполеоновских коалициях и создания в 1807 г. на границе с Россией контролируемого Наполеоном герцогства Варшавского, государства-сателлита, значительно увеличилась возможность прямого военного конфликта между Россией и Францией. В этот период видоизменились и цели разведывательной деятельности французских дипломатов, особенно с 1810 г., когда стало проявляться стремление Наполеона к мировому господству! Действующим в России под прикрытием дипломатических паспортов разведчикам были поставлены задачи по восполнению крайне скудной информации военного и экономического характера.
    Центром по ведению тайной войны в России и одним из основных поставщиков информации о стране и ее армии являлось французское посольство в Петербурге! Кроме того, через дипломатов переправлялись сведения, собранные наполеоновской агентурой внутри страны. На эти нужды, включая подкуп иностранцев, МИД Франции ежегодно получал от 3 до 5 млн. франков. Это по тем временам, - просто огромные деньги! Львиная доля этой суммы в 1810-1812 гг. стала направляться французским дипломатам в Россию, так как летом 1810 г. Наполеон потребовал, чтобы посольство в Петербурге ежемесячно присылало «обозрение» русских вооруженных сил.
Здесь нужно отметить такую особенность: в отличие от Франции, русское Военное министерство не создавало ежемесячников по армии, ради ознакомления императора с этой информацией. И все сведения которые могли получить агенты французской разведки были достаточно обрывочными. Требовался огромный труд, и большой объем информации, чтобы создать нечто подобное французским документам. А, следовательно, информационные потоки стекающиеся в посольство Франции от агентуры были более скудными.
    Интересны фигуры самих послов.
Первый посол Наполеона в России генерал Рене Савари, «друг» Чернышева по Петербургу, стал впоследствии министром полиции, сменив на этом посту знаменитого Жака Фуше. Двое последующих, А. Коленкур и Ж.А. Лористон, особенно последний, были не только дипломатами, но и боевыми генералами, и каждый из них стал резидентом № 1 французской разведки в русской столице! Позднее в своих мемуарах Коленкур пытался представить себя противником ведения дипломатии подобными средствами, но он не отрицал, что дипломатические чиновники были тесно связаны с разведывательными службами Франции. По-видимому, он плохо справлялся с поставленными перед ним разведывательными задачами, так как Наполеон, отозвав его из России, высказал ему неудовольствие по поводу того, что французские генералы были осведомлены лучше, чем он. Действительно, этому видному и блестящему французскому аристократу, презиравшему в глубине души постыдное ремесло, именуемое шпионажем, было трудно похвалиться успехами на ниве тайной войны и выглядеть информированным о русских военных делах из-за постоянно возникающих трудностей перед его сотрудниками при внедрении в среду русской бюрократии.
В 1810 г. из французского посольства в Париж, удалось переправить лишь простое обозрение русской армии, полученное через посредство служащего Военного министерства России, Сравним эти успехи с успехами русской разведки в лице ротмистра Чернышева, и становится понятно что блестящей, работу французской разведки в Петербурге  назвать нельзя. Кстати сказать, в 1811 г. французские дипломаты сумели переслать только несколько сообщений о передвижениях русских войск.
    Если Коленкур отказывался поддержать личные контакты с французскими разведчиками, за что получал порицания от самого Наполеона, то его преемник на посту посла, Лористон, не считал подобные встречи предосудительными, постоянно принимал у себя местных информаторов и неизменно докладывал не только о политических событиях в России, но и информацию военного характера. В его активе были тексты нескольких приказов военного министерства за 1812 г. Но были и явные неудачи.
Так, Лористону не удалось до перехода Великой армии через Неман получить каких-либо сведений о подписании мирного договора между Турцией и Россией, что в будущем давало возможность перебросить с Дуная русскую армию на театр военных действий против французов. Для Наполеона это был не просто неприятный сюрприз, а удар по стойким довоенным надеждам, - иметь в кампанию 1812 г. на правом фланге союзников в лице турок.
    Среди сотрудников французского посольства было множество лиц, специализировавшихся на выполнении разведывательных заданий, не считая свиты военной молодежи, всегда окружавшей французского посла. Лористону, в отличие от Коленкура, удалось сплотить своих штатских служащих и офицеров для ведения разведывательной работы внутри России в тесную группу и создать что-то вроде собственного развед-бюро. По-видимому, последнему послу Наполеона в России, не обладавшему личным обаянием, светским лоском и репутацией царского друга, как его опальному предшественнику, пришлось спешно компенсировать недостаток дипломатического искусства умением направлять разведывательную деятельность своих подчиненных. Собственному реноме в петербургских салонах Лористон явно предпочел лавры резидента своей агентуры. И надо отдать ему должное - на этом поприще он достиг определенных результатов.
 Так, секретарь посольства Прево собрал статистические данные о западных русских губерниях. Один из подопечных посла добыл с большими трудностями гравировальные доски «столистовой» карты России. По сравнению с работой Чернышева, который прямо в картографическом отделе брал любые карты, которые ему был нужны, здесь, - добыл с большими трудностями!
Уже во время отступления Великой армии из России в руки русского командования попал документ, свидетельствовавший о разведдеятельности его экспансивного и ловкого адъютанта капитана де Лонгрю. Им были подготовлены краткие, но очень интересные характеристики некоторых русских генералов. Подобные сведения о командных кадрах русских полков и дивизий МИД Франции перед войной представил Наполеону, почерпнув их из своих секретных архивов.
    Говоря об использовании дипломатов для целей разведки, упомянем о миссии генерала Нарбона. Генерал-адъютант Луи-Мари-Жак-Альмарик де Нарбонн-Лара - один из самых приближённых Наполеона, последний военный министр Людовика XVI - был отправлен в Вильно в начале мая 1812 года, за полтора месяца до вторжения.  Официально - поздравить императора Александра I с прибытием в город и передать миролюбивые заверения. На деле миссия была чисто разведывательной.  Об этом прямо говорилось в инструкции для поездки: «Цель вашей военной миссии - сбор разведывательных данных».
Самого Нарбонна не сочли нужным информировать о переговорах с Россией за последние годы, но в то же время к нему для разведывательных целей были прикомандированы в качестве адъютантов пара офицеров, говорившие по-польски. Свита выполняла роль агентов связи, чтобы Наполеон мог получить свежую информацию о русской армии незадолго до нападения. Нарбонн получил от Наполеона секретную инструкцию, которая включала:
   - выяснить план военных действий русской армии — численность войск, артиллерии, имена и качества командующих генералов;
   - определить, не планирует ли Россия удар первой — Наполеон опасался, что русские упредят его и вторгнутся в Восточную Пруссию и Варшавское герцогство, где он мог бы воспользоваться превосходством своих сил;
   - оценить боевой дух армии и настроение населения — особенно литовцев и поляков;
   - выявить лиц, близких к Александру I, — кто пользуется доверием, нет ли женщин при дворе с особым влиянием, нельзя ли завести связи в окружении императора;
   - затянуть время — «мягкими словами приостановить движение» русской армии, пока Наполеон не доберётся до фронта.
    Нарбонн прибыл в Вильно 6 мая 1812 года в 9 часов утра в сопровождении капитана Сабастиани, поручика Шабот, курьера Гаро, камердинера Гранто и двух лакеев. Но русская контрразведка знала о его маршруте ещё до того, как он пересёк границу: еврей-агент сообщивший из Варшавы шефу военной полиции Якову де Санглену о предстоящем приезде посла.  Санглен организовал плотное наблюдение. Ковенский полициймейстер майор Бистром встретил Нарбонна на границе и направил по просёлочным дорогам — чтобы француз не увидел артиллерийские парки. В Вильно Нарбонну подставили кучеров и лакеев из полицейских офицеров, которые фиксировали каждое его перемещение. На его счастье самый драматичный эпизод в его поездке прошел мимо его сознания. Когда Нарбонн по приглашению Александра I был в театре в императорской ложе, русские агенты «перепоили приехавших с ним французов, увезли его шкатулку, открыли её в присутствии императора, списали инструкцию, данную самим Наполеоном, и представили Государю». Шкатулку вернули на место - Нарбонн ничего не заметил.
   За три дня, Нарбон был принят императора Александром трижды. Кульминацией стала беседа 7 мая, когда Александр I показал Нарбонну карту России и произнёс свою знаменитую фразу:
«Я не ослепляюсь мечтами; я знаю, в какой мере император Наполеон великий полководец, но на моей стороне, как видите, пространство и время. Во всей этой враждебной для вас земле нет такого отдалённого угла, куда бы я ни отступил, нет такого пункта, который я не стал бы защищать, прежде чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России» Нарбонн был впечатлён. Позже он признал: «Александр так твёрд в своих убеждениях, доводы его так сильны и логичны, что я не мог ему ничего ответить, кроме пустых придворных фраз».
За три дня пребывания Нарбонн успел посетить несколько военных смотров и, по свидетельству Коленкура, по возвращении представил Наполеону обширный доклад о состоянии русских войск и крепостей. Знал бы он, на каком материале он его создал!
    Дело в том, что, параллельно с дипломатическим каналом русская контрразведка провела Нарбонна через двойного агента Давида Савана - отставного ротмистра русской армии, которого французы завербовали, но который добровольно явился к русскому командованию. Саван предъявил Нарбонну письменные доказательства работы на французскую разведку и передал подготовленные в штабе Барклая-де-Толли дезинформационные данные о расположении русских войск - якобы они сосредоточены в приграничной полосе и готовы дать генеральное сражение.
Наполеон, не имевший других источников, планировал разгром армии Барклая именно в приграничных районах, рассчитывая закончить кампанию за несколько недель. Эта дезинформация сыграла свою роль в том, что французы не нашли ожидаемого сопротивления на марше от Немана до Двины.

    Сбором сведений о России занимались и французские дипломаты в соседних с ней странах. Очень важные данные передавал консул в Бухаресте Леду. В марте 1811 г. он сообщил о передвижении нескольких русских дивизий из Молдавии в северную часть Малороссии. Во французских штабах тут же был сделан вывод о начале концентрации русских сил к границам герцогства Варшавского. Это было подтверждено и депешей представителя Франции в Швеции, небезызвестного Алькье, в которой содержались сведения о передислокации двух русских дивизий из Финляндии в Прибалтику. Эту информацию Алькье получил от завербованного им через третье лицо шведского офицера, совершившего разведывательную поездку в Финляндию. Причем этот офицер был уверен, что выполняет свою тайную миссию в Финляндии по секретному приказу шведского короля.
    Особую роль в решении общих и частных задач имела дезинформация противника. Тут о роли и значении решений императора Александра I можно было бы сказать больше. Характерно, что в ближайшем окружении руководства умышленно сохранялись отдельные люди – агенты противника, через которых удавалось «сливать» ложную информацию.    Кроме того, умышленно строились ненужные оборонительные сооружения (например, Дрисский оборонительный лагерь), объявлялось в штабах армий об окончательных линиях обороны и т.д. Всё это делалось для сокрытия основной стратегии, принятой императором Александром I и военным министром Барклаем-де-Толли - стратегии изматывания противника путём отступления в глубины российских просторов!