Крайнее левое окно. Часть 2 из 3

                Часть вторая

                Глава 3

    Прошла неделя. Неделя, которая должна была принести результат, а принесла только новые проблемы, споры, бумаги и гнетущее ощущение, что сделка топчется на месте.
    Артём работал. По-настоящему работал. Он запрашивал выписки, составлял акты, встречался с акционерами по одному и по двое, объяснял, уговаривал, записывал. Межевание двигалось медленно — кадастровый инженер из Бийска два раза переносил выезд, а без него нельзя было зафиксировать границы.  Женя  держала линию жёстко - ни одного документа без подписи всех сторон, ни одного шага без протокола. Артём не мог её винить — она, конечно же,  делала всё правильно. Но правильность эта стоила времени, а  время кончалось.  В пятницу  вечером позвонил шеф.

— Артём, — голос  Эдуарда Александровича  был  спокойный, почти ласковый, и Артём сразу понял - дело плохо. Когда  шеф кричал — он злился. Когда говорил тихо — он  уже принял  решение, и оно было окончательным. — Как у нас дела?

— Работаем. Межевание на следующей неделе. Рабочая группа собрана, дорожная карта согласована. Акционеры…

— Сколько ещё?  — шеф перебил. 

— Минимум месяц. Может, полтора.

   Тишина. Такая, какую Артём уже слышал — после слов про банкротство, после «это капитализм, сынок». Только теперь в ней не было раздражения. В ней было что-то новое — деловое,   продуманное и просчитанное, вплоть до самых невидимых, мелочей.

— Полтора месяца… - шеф, будто специально, медленно повторил только что услышанные слова. - Ты понимаешь, Артём, что за полтора  месяца может  произойти всё что угодно?  Ты же читаешь новости! Ты же видишь, что происходит вокруг! – шеф начинал сам себя злить, всё более и более повышая голос. - Конкуренты не спят. У нас окно — до середины ноября. Потом год закрывается, бюджет утверждается. Если мы не успеем, этот проект накроется медным тазом, твою мать…

— Я понимаю. Но юридическая сторона…

— Юридическая сторона, — повторил шеф, и в голосе его прозвучала усталость, будто он объяснял ребёнку то, что тот должен был знать сам. — Артём, ты взрослый человек. Ты юрист с охренным стажем. Ты прекрасно знаешь, что в этом городе сделка тянется не потому, что юрист мэрии такой принципиальный.  А потому что мэр не уверен, что ему это выгодно.

    Артём молчал. Он стоял у окна своего номера, смотрел на тёмный проспект, на мокрый снег, на фонари, и молчал.

— Мэр этого Белоярска — Александр Павлович Савинов, — продолжал шеф. — Я навёл справки. Человек простой, из бывших комсомольцев. Жена работает в школе, сын и дочь в Барнауле.  Дача, машина, стандартный набор. Но, как и у любого человека, у него есть слабости.  Главный — он боится, что после сделки останется крайним. Что в городе начнут возмущаться и   скажут: «Продал завод приезжим». Ему нужна страховка. И мы можем ему эту страховку дать.

— Какую?

— Финансовую, — шеф сказал это так буднично, будто говорил о погоде. — Тебе нужно встретиться с Савиновым.  Не официально, а по-человечески. За ужином, в гостинице. Да где угодно, чёрт тебя  побери. Объясни ему, что после сделки он получит… поддержку.  Не от компании — лично. Скажем, консультационные услуги. Или спонсорство местного мероприятия. Что-нибудь, что он сможет показать людям: вот, смотрите, инвесторы помогают городу. А между нами — договорённость. Он подписывает согласование, мы закрываем сделку, он получает свой пакет.

    Артём закрыл глаза. Сердце забилось гулко, тяжело, будто кто-то ударил в барабан прямо у виска.

— Эдуард Александрович, это…

— Не надо! Не  надо мне твоих комментариев, — голос шефа стал жёстче. — Я знаю, что рискованно. Но если мы будем играть по правилам этого юриста, мы потеряем месяц, потом второй, потом сделка уйдёт. А ты останешься без результата. Я, чёрт побери, останусь без результата!  И, фирма наша  останется на бобах.  Все останутся ни с чем, кроме чистых рук и хорошего настроения  самых порядочных юристов. А завод всё равно закроют. Только без нас и без денег. И его всё равно купят. Другие и скорее всего за гроши.

— Но если это всплывёт…

— Не всплывёт. Если сделаешь аккуратно. Ты умный, Артём. Ты умеешь оформлять так, что комар носа не подточит. Вот и оформи. Не купюры в конверте. Это жлобство. Никто не предлагает грубость. Просто… встреча. Разговор. Предложение. А дальше — пусть этот бывший комсорг  сам решает.  И он решит, он обязательно решит,  как выгодно нам.

    Артём  подошёл  к окну, прижался лбом к холодному стеклу. По улице шёл   одинокий человек — в шапке,  с сумкой, торопясь к подъезду. Обычный человек в обычном городке, который живёт своей жизнью и не знает, что где-то наверху решается и его судьба тоже.

— Хорошо. Я подумаю, — сказал он.

— Не надо думать, — ответил шеф. — Надо  всё сделать до среды, Артём.  До среды ты должен отчитаться о проделанной работе.  Или и я пошлю тебя и твою принципиальность к чертям собачьим. А в Белогорск отправлю кого-то другого. И поверь, тот, кого я пришлю, будет не такой  деликатный.

    Линия оборвалась.

               
                ****************
      В субботу Артём решил забить на все дела и не работать. Он вышел из гостиницы еще утром и пошёл по городу — не целенаправленно, а просто шёл, как бродят, когда внутри всё смешалось и нужно движение, чтобы не стоять на месте. Поднялся по улочке, которая вела к горе, — той самой, что нависала над Белоярском серым каменным боком.  Тропинка петляла между кустов, с торчащими в разные стороны, словно корявые  пальцы лешего,  голыми ветками и,  мокрыми камнями, выпирающими из земли то там, то тут.  Снега было не много, на открытых местах — подтаял, обнажив пожухлые клочки травы, в тени, под кустами и соснами — лежал небольшими  белёсыми  рваными  лоскутами.
      Он  остановился на полпути,  посмотрел вниз.  Город лежал как на ладони: пятиэтажки как коробки спичек, частный сектор со струйками дыма из труб, речка, тонкая, блестящая между берегов, завод на окраине — три длинных корпуса, склад, административное здание. Отсюда, сверху, завод казался маленьким, безобидным, как игрушечный.  Но Артём знал, что внутри — люди. Вернее, остатки некогда большого рабочего коллектива - несколько охранников, сторож, бухгалтер, которая приходит раз в неделю, чтобы сводить нули. И Николай Фёдорович, который приходит просто так — «посмотреть, всё ли на месте».

      «Если я сделаю то, что требует  шеф, я предам наши договоренности с Женей. Я предам этого старика, Николая Фёдоровича, который принёс сертификат на акции, как больной — историю своей неизлечимой болезни, с надеждой, что доктор все-таки поможет.   Предам всех, кто ещё верит, что этот завод может жить. Но с другой стороны — если я не сделаю, шеф пришлёт кого-то другого. И тот, другой, который  придёт, не будет предлагать рабочие группы. Он предложит банкротство, конкурсное производство, распродажу активов. И город останется вообще ни с чем. А я — без работы, без репутации, без возможности хоть как-то повлиять на происходящее в городе, где провел свою юность и оставил свою любовь».
    Он стоял на смотровой площадке,  ветер бил в лицо. Редкий мокрый снег ложился на куртку, тут же тая, будто сам город не хотел принимать даже эту холодную нежность. Небо было низким, серым, без единого просвета — как потолок в тесной комнате, из которой не видно выхода.  Артём поддел носком ботинка плоский тёмный камень, лежавший рядом,  и с силой пнул его.  Камень полетел вниз, звонко ударяясь о такие же камушки. Более мелкие посыпались гурьбой за ним, шурша по остывающему склону.

               
                *******************
    В воскресенье он позвонил шефу.

— Эдуард Александрович, я завтра встречаюсь  с Савиновым.  Пока без прямых предложений. Я поговорю с ним о социальных гарантиях, о том, как компания может помочь городу. Если он сам спросит — отвечу. Но инициировать не буду.

— Хорошо, — ответил шеф, затем немного  помолчав, продолжил. — Поговори. И послушай. Ты поймёшь, что он хочет. Люди всегда говорят, чего хотят, даже когда молчат. Организовывай  встречу.

    В понедельник утром Артём позвонил в приёмную мэра. Секретарь ответил, что Александр Павлович  сможет принять его в среду, в четыре часа дня. Артём согласился.
    Но во вторник всё рухнуло.
   
                *******************
     Во вторник, ближе к обеду, Артём сидел в кафе — том самом, на углу проспекта, с запахом корицы и старого линолеума. Он пил кофе и просматривал документы, когда дверь звякнула,  и вошёл человек, которого Артём знал, но не ожидал увидеть здесь.  Андрей Валерьевич Куранов, заместитель главы администрации по социальным вопросам. Мужчина лет пятидесяти, не высокий, грузный, с бычьей шеей и глазами, которые никогда не смотрели прямо — всегда чуть в сторону, будто вычисляя что-то незаметное.
      Куранов  подошёл к стойке, заказал кофе, оглянулся и, как бы только что заметил Артёма. Лицо его расплылось в улыбке, которая чуть не достигла глаз.
 
— Артём Васильевич! Какая встреча. Можно?

Он сел без разрешения, поставил чашку на стол.

— Как продвигается? — спросил Куранов, кивнув на папку с документами.

— Работаем, — ответил Артём ровно. — Межевание на следующей неделе.

— Межевание, межевание, — Куранов  медленно помешал кофе, словно размешивая сахар, хотя не положил в чашку ни кусочка. — Долго. Евгения Валерьевна, конечно, профессионал, но  истинный профессионализм — это умение не тянуть, а решать. Четко, резко, по существу и интересу.  Вы не находите?

     Артём посмотрел на него внимательно. Куранов говорил легко, будто о погоде, но за  каждым  словом чувствовался расчёт.

— Ну, так Евгения Валерьевна и действует в интересах города, — сказал Артём.

— Конечно, конечно. Но интересы города — это не только документы. Это ещё и… политическая реальность. Александр Палыч, например, переживает. Народ ропщет - зачем продавать? А ведь глава города обязан на что-то опираться. На что-то, что покажет людям: это не продажа, это — развитие нашего любимого Белоярска в столь сложные для всех времена.

— Мы готовы обсудить социальные гарантии.

— Гарантии — это бумага, — Куранов резко отхлебнул горячий кофе, обжегся и поморщился. — А людям  нужно что-то… наглядное. Спонсорство, например. Ремонт Дома культуры. Или помощь школе-интернату. Сан  Палыч  любит,  когда  видно результат. Когда можно показать  - вот, смотрите все, благодаря сделке, у нас новый крытый рынок. Или новый спортзал. Понимаете?

    Артём понял. Замглавы говорил теми же словами, что и шеф — только мягче, обтекаемее, что-ли.  «Вот оно, — подумал Артём. — Шеф навёл справки не только про Савинова. Он уже вышел на Куранова. А может Куранов  сам вышел на него. Один звонит мне, другой поджидает в кафе. Два конца одной верёвки на моей шее».

— Я передам руководству ваши предложения, — сказал Артём сухо.

— Передайте, передайте, — Куранов улыбнулся и встал. — И, Артём Васильевич… Не затягивайте. Глава -  человек терпеливый, но терпение — не бесконечное. А Евгения Валерьевна… ну, она, конечно,  делает свою работу.  Но любую работу иногда… корректируют. Вы же понимаете.

   Он ушёл, оставив за собой запах дорогого одеколона и тяжёлый, свинцовый осадок.
     Артём сидел и смотрел в остывающий кофе. Руки дрожали — чуть, почти незаметно, но он чувствовал. «Они уже договорились. Шеф и Куранов. Да и Савинов, скорее всего, в курсе. Осталось только оформить — и сделка закрыта. А Женя… Женя просто не знает, что её уже обошли».

               
                ****************
      Он не успел ничего решить. Потому что Женя узнала.
    В среду утром, когда Артём пришёл в мэрию на очередное заседание рабочей группы, Женя уже была в кабинете. Но не за своим столом — она стояла у окна, спиной к двери, и смотрела на улицу. Когда он вошёл, она не повернулась.

— Закройте дверь, — сказала она тихо.

   Артём закрыл. Что-то в её голосе — не злость, не обида, а холодная, сжатая до предела ярость — заставило его похолодеть.
    Женя повернулась. Лицо было бледное, на скулах — две красные точки, как от мороза. Глаза — серые, большие, но не усталые, как обычно, а горящие,  как у человека, который  долго молчал и, наконец, решился сказать что-то очень важное.

— Андрей Валерьевич Куранов, — сказала она, и каждое слово звучало как удар. — Вчера вечером позвонил мне домой. Сказал, что я «торможу процесс». Что «наверху» недовольны. Что мне нужно «быть гибче». А потом — знаете, что он сказал? Он сказал: «Женечка, не упрямься. Артём Васильевич уже обо всём договорился с Александром Павловичем. Просто подпишите бумаги, и все будут довольны».
   Она сделала паузу.

— Я спросила: «О чём именно договорились?» А он засмеялся и сказал: «Ну, ты же умная женщина. Сама понимаешь».

      Артём молчал. Внутри всё оборвалось и полетело вниз, как тот самый камень, который он недавно пнул с горы.

— Я понимаю, — продолжила Женя, и голос её стал тише, но от этого только страшнее. — Я всё понимаю. «Спонсорство». «Помощь городу». «Наглядный результат». Я десять лет работаю в мэрии, Артём. Я знаю, как это выглядит. Я видела это в других городах. И каждый раз это заканчивалось одинаково: завод продавали, людей увольняли, а «спонсорство» растворялось, как снег весной.

     Она подошла к столу, открыла ящик, достала лист бумаги.

— Вот что я сделаю, — она положила лист перед собой. — Я подготовлю обращение в прокуратуру. Копию — в редакцию «Белоярского вестника». Ещё копию — губернатору края. С описанием всех обстоятельств: спорное межевание, давление на юриста мэрии, попытка обойти процедуру через неформальные  договорённости  с главой города.

Артём почувствовал, как запершило в горле, как пол качнулся под ногами.

— Женя…

— Евгения Валерьевна, — поправила она, и это «Евгения Валерьевна» прозвучало как пощёчина. — И не пытайтесь меня остановить, Артём Васильевич. Я вам не та, с кем можно договориться за чашкой кофе.

— Вы не понимаете, — он шагнул к ней,  и она отступила. — Я не инициировал это.  Компания… Она давит на меня так же, как на вас.

— Разница в том, что вы можете отказаться. А я — нет. Я работаю в этом городе. Я живу в этом городе. Мне сюда смотреть людям в глаза. А вам — нет. Вы приедете, подпишете бумаги и уедете. А я останусь.

— Я никуда не уеду, пока мы не решим это нормально.

— «Нормально»? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Артём не выдержал и отвёл взгляд. — Нормально — это когда законные  процедуры.  Когда все документы на столе. Когда ни одна копейка не уходит «между строк». А то, что вы мне предлагаете, — это не «нормально». Это коррупция, Артём Васильевич. Как бы вы это ни называли.

   Слова Жени  повисли в воздухе, тягостно, давяще, словно мгла.

    Артём стоял посреди кабинета и не знал, что сказать. Потому что она была права. Полностью, безоговорочно, до последней запятой — права. И он это знал.  Знал с того момента, когда шеф сказал «финансовая поддержка». Знал, когда Куранов заговорил про «наглядный результат». Знал — и всё равно не остановился.  Потому что боялся.  Боялся потерять работу, боялся подставить команду,  боялся, что пришлют кого-то другого — и будет ещё хуже.
    Но сейчас, глядя на Женю — на её бледное лицо, на дрожащие руки, на эти, полыхающие серым пламенем ярости, глаза, — он вдруг понял, что боялся не того. Боялся не потерять работу. Боялся потерять её уважение. То последнее, что ещё оставалось между ними, — тонкая, почти невидимая нить, которая держала его в этом городе не как юриста, а как человека. Как того, который когда то любил эту самую девушку и был любим ею, безоговорочно и честно.

— Женя, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Я не делал этого. Куранов  говорил со мной, но я ничего не обещал. Ни ему, ни Савинову. Я… не успел.

— «Не успели»? — она посмотрела на него с недоверием. — Или не решились?

— Не решился, — ответил он, и это была правда. Первая чистая правда за последнюю неделю.

    Женя смотрела на него — долго, пристально, будто пыталась разглядеть за его словами что-то, что он сам от себя прятал. Потом медленно опустилась на стул, убрала лист бумаги обратно в ящик.

— Я не забираю своё слово, — сказала она. — Обращение  готово. Оно лежит у меня в черновиках. Если я узнаю, что хоть одна копейка прошла мимо официальных документов — я отправлю его. В тот же день. Без предупреждения.

— Я знаю.

— И вот ещё что, — она подняла глаза. — Если вы действительно хотите, чтобы  завод жил — а не просто закрыли сделку и уехали — докажите это. Не мне. Городу. Придите на собрание акционеров и скажите людям правду: что можете, а чего не можете. Без обещаний, которые не выполните. Без «спонсорства». Просто — правду. А я послушаю. И если увижу, что вы честны — я сниму свои возражения. Все, кроме  межевания. Межевание будет в любом случае.

Артём молчал. Потом кивнул.

— Когда собрание?

— В пятницу. Я организую.


                ********************
     Он вышел из мэрии и долго стоял у крыльца, не чувствуя холода. Редкие, пушистые снежинки ложились на плечи, на голову, таяли на лице. Он стоял и думал: как он пойдёт на собрание, куда придут люди вроде Николая Фёдоровича, и скажет им: «Я не могу обещать, что завод будет работать. Я не могу обещать, что вас не уволят. Я не могу обещать, что ваши акции чего-то стоят. Единственное, что я могу — это быть с вами честным». И не знал, хватит ли честности, чтобы заменить обещания.
    А ещё он думал о Жене. О том, как она стояла у окна — спиной, не глядя. О том, как сказала «Евгения Валерьевна» — как отрезала. О том, что она держит обращение в ящике стола, как гранату с выдернутой чекой. И что если он оступится — хотя бы раз — она швырнет  эту гранату, что мало не покажется никому. Не из мести. Из принципа. Из той самой принципиальности, которую он когда-то в ней любил.

    «Вот, значит, как, — пронеслось вдруг. — Двадцать пять лет я прятался от неё за работой, за сотнями километров, за тоннами документов. А теперь стою здесь, мокрый, как пёс, и не знаю, что делать. Не знаю, как спасти сделку, не предав ни шефа, ни её, ни себя. И не знаю, имею ли я вообще право кого-либо спасать — после того, как однажды уже сбежал отсюда».

     Он спустился с крыльца и пошёл по проспекту — медленно, не разбирая дороги. Мокрый снег превратился в грязную жижу, жижа —  в темные застывающие, бесформенные комки — такие же бесформенные, как мысли в его голове.  А этот маленький городок жил, дышал, двигался вокруг него – люди торопились по делам,  машины, рассекая мокрыми шинами упавший снег, тарахтели, сигналили, в пятиэтажках ярким светом загорались темные проемы окон, тихо вспыхнули фонари вдоль тротуара.  Артём шёл и думал о том, что до пятницы — два дня.  Два дня, чтобы решить, кем он хочет быть - профессионалом, который спокойно решает любые задачи, или человеком, который хочет сохранить в себе честь, уважение и крохотный лучик надежды.


                Глава 4.
     Утро выдалось серым и липким - мокрый снег, едва успев лечь на асфальт, тут же превращался в грязную кашу, а город будто съёжился под тяжёлым, угрюмым  небом. Артём вышел из гостиницы рано,  не глядя на часы. Он не собирался никуда специально, но и сидеть в номере, перечитывая одни и те же пункты договора, было невыносимо. До собрания акционеров оставалось меньше двух дней, а он всё ещё не знал, что скажет людям. Точнее, знал, что должен сказать правду, — но не знал, хватит ли у него на это мужества.
      Он шёл по проспекту, втягивая плечи от ветра, и сам не заметил, как ноги вывели его на улицу, в которую углом  упиралась старая пятиэтажка — та самая, где когда-то жила Женя.  И он пошёл. Не к подъезду, нет, просто вдоль дома, мимо окон с геранями на подоконниках, мимо детской площадки, где зимой почти не бывало детей. И вдруг он увидел её.
     Женя шла быстро, низко наклонив голову, пряча лицо в воротник пальто. На плече висела сумка, в руке — пакет с хлебом, тот самый, из пекарни на углу, где всегда пахло тёплым тестом. Она не смотрела по сторонам, будто специально не хотела замечать город, а город в ответ не хотел её задерживать, лишь редкие прохожие обтекали её, как вода обтекает острый, неподатливый  камень.

    Артём замер на секунду, потом шагнул вперёд, сам не веря, что делает это.

— Женя!

      Она остановилась. Не сразу, будто звук её имени дошёл до неё с задержкой.  Повернулась.  Лицо было спокойным, почти отстранённым, как в кабинете мэрии, только сейчас на щеке виднелось пятно от мокрого снега, и она машинально стёрла его перчаткой.

— Артём. Что ты здесь делаешь?

— Я… Просто шёл. Увидел тебя. Можно я тебя провожу?

    Она чуть приподняла бровь, и этого хватило, чтобы он почувствовал себя нелепо.

— Не надо. Я сама дойду.

— Пожалуйста. Хоть до угла. Там ветер сильнее, я просто…

— Нет. — Она сказала это не зло, а ровно, как ставят точку в документе, где уже нечего обсуждать. — Не надо меня провожать.

     Ветер швырнул в лицо горсть ледяных капель. Артём сжал кулаки в карманах и вдруг понял, что если сейчас не скажет главное, то потом уже не сможет. Вежливые фразы рассыпались, и вместо них прорвалось то, что он носил в себе двадцать пять лет.

— Ты думаешь, мне всё равно? Ты думаешь, я приехал только за заводом? —      Голос у него дрогнул, звякнул как упавший стакан, но он не стал его выравнивать. — Я приехал, потому что двадцать пять лет не мог сюда вернуться. Потому что каждый раз, когда видел тополя в другом городе, вспоминал вот эти.  Потому что каждый раз, когда пил кофе, вспоминал, как ты держала чашку обеими руками. Как будто она  слишком горячая, и ты боишься её уронить.

    Женя не отвернулась, но и не ушла. Просто стояла, и в её глазах что-то дрогнуло — на долю секунды, как тень от пролетевшей птицы. Но потом она снова  стала той самой Евгенией Валерьевной,  которая не позволяет эмоциям  влиять  на протокол.

— Двадцать пять лет ты не мог вернуться, — тихо, но твёрдо сказала она. —  А я двадцать пять лет тебя ждала. Ждала, как дура. И не хотела  уезжать, хотя было много интересных предложений. Не уезжала, как будто это не меня бросили и предали,  а я своим отъездом  могу  кого то могу предать. И знаешь что? Я не жалею. Здесь моя жизнь. Здесь мои люди. А ты приезжий, Артём. Приезжий, каким и был двадцать пять лет назад. И город для тебя чужой и ты чужой в этом городе.

     Он хотел возразить, хотел сказать, что это не так, что он не чужой, но слова застряли в горле. Потому что в её фразе не было злости — была усталость. Усталость от того, что ей снова приходится объяснять очевидное и такое тяжелое, больное, исковерканное.

— Я не прошу, чтобы ты всё забыла, — наконец выдавил он. — Я прошу только об одном -  не суди обо мне по тому, что делают другие. По Куранову, по шефу, по тем, кто хочет решить всё «по-человечески» за ужином. Я не такой. И если ты видишь во мне только очередного приезжего, который пришёл забрать что-то  и уехать, — скажи прямо. Но если где-то внутри тебя ещё осталось хоть немного доверия ко мне, дай мне шанс доказать, что я могу сделать всё правильно. Не ради твоего прощения. Вряд ли ты меня сумеешь простить.  Ради этого города. Ради людей, которые верят, что завод ещё может жить.

    Она смотрела на него долго, пыталась прочитать за словами то, что он не решался сказать вслух.

— Шанс…, — повторила она тихо. — Ты просишь шанс, как будто это пункт в договоре. А жизнь не договор, Артём Васильевич, - Женя вновь перешла на «вы», словно опять в своем рабочем кабинете. -  В жизни нет пунктов, которые можно подписать и забыть. В жизни есть поступки. И пока я вижу только одно: вы  стоите  здесь и говорите  красивые слова, а сделка всё ещё висит над городом, как топор. И пока она висит, я не могу вам верить.

— Тогда позволь мне взять этот топор войны, и закопать его, — выдохнул он. — Завтра я иду на собрание акционеров. И я скажу им правду. Без обещаний, без красивых слов. Скажу, что гарантий нет. Скажу, что компания хочет закрыть сделку, но я буду настаивать на том, чтобы сохранить рабочие места и модернизировать производство. Даже если из-за этого меня уволят. Даже если шеф пришлёт кого-то другого. Я сделаю всё, что смогу, чтобы этот завод не превратился в пустые стены и мёртвую территорию.

    Она молчала. Ветер трепал её шарф, и она машинально подтянула его, будто пытаясь укрыться не от холода, а от его слов.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Я не обещаю, что поверю вам. Но я посмотрю, как вы  будете  говорить с людьми. Если  скажете им правду, если не станете  прятаться за красивыми формулировками, — я сниму свои возражения по процедуре. Кроме межевания. Межевание будет в любом случае.

     Артём кивнул, чувствуя, как внутри что-то медленно, тяжело, но верно встаёт на место.

— Спасибо, — прошептал он. — Этого достаточно.

— Не благодарите, Артём Васильевич. Пока не за что.

     Они снова стояли на тротуаре, смотрели на упавшие снежинки. Где-то далеко   скрипнула дверь, проехала машина, оставив на мокром асфальте тёмные полосы протекторов.  Город жил своей обычной жизнью, не зная, что именно здесь  только что была сделана маленькая,  но очень важная уступка.

— Мне пора, — сказала Женя и чуть плотнее запахнула пальто. — У меня ещё куча дел.

— Я тебя не провожу, — кивнул Артём. — Ты права. Не надо.

     Она улыбнулась краешком губ — не тепло, но и не холодно. Скорее, как человек, который устал от вечной обороны, но ещё не готов опустить свой тяжелый щит.

— До пятницы, Артём Васильевич.

    И пошла прочь, оставляя за собой цепочку маленьких следов на мокром снегу.
    Артём остался стоять на тротуаре.  Пальцы уже  немели от холода, но он не чувствовал этого. В голове крутились слова, которые он скажет на собрании: честные, горькие, без прикрас. И впервые за эту неделю он почувствовал, что, возможно, у него получится не просто закрыть сделку, а сделать что-то  правильное, настоящее, то что он так боялся довести до конца. Даже если это будет стоить ему работы. Даже если это не вернёт ему Женю. Даже если всё, что он сможет, — это просто вернуть себе право смотреть людям в глаза. И прежде всего, уважать себя.


                Глава 5.

     В четверг утром Артём проснулся от звонка. На экране — номер Ефименко. Артём взял трубку, почти не открывая глаз.

— Артём Васильевич, — голос Андрея Андреевича был странный: не испуганный,  а растерянный, как у человека, который только что узнал что-то, чего не должен был знать. — Вы… вы уже знаете?

— Что знаю?

— Савинов подписал. Вчера вечером. Предварительное согласование на продажу. Я сам узнал час назад — Наталья Ивановна позвонила, ей из мэрии шепнули. Артём Васильевич, я думал, вы… вы же говорили, что рабочая группа, что всё по процедуре…

     Артём тут же сел. Ноги коснулись холодного пола, и холод этот прошёл выше — до самого горла.

— Я не встречался с Савиновым.

— Но кто-то встретился. И от вашего имени. Или от имени «Капитал Плюс». Я не знаю. Но подпись — на столе у Даминовой. И она… — Ефименко замолчал. — Она, наверное, тоже всё  знает.

    Артём бросил телефон на кровать и начал одеваться. Руки не слушались.
    Он позвонил в приёмную мэрии. Секретарь сказал, что Евгения Валерьевна занята и не принимает до обеда. Артём попросил передать, что он перезвонит. Положил трубку. Постоял. Понял - это не поможет. Схватил куртку и пошёл.
    В коридоре мэрии было тихо — слишком тихо для четверга. Дверь кабинета 214 была приоткрыта. Артём заглянул.  Женя сидела за столом — не как обычно, с папками и ручкой, а просто сидела. Руки лежали на столе, пустые. Перед ней — лист бумаги с текстом. Тот самый, с подписью Савинова.
    Она подняла глаза. И Артём увидел то, чего боялся больше всего: не злость. Не ярость. Тишина. Полная, глухая, как стена, которую уже не пробить.

— Заходите и закройте, пожалуйста, дверь, — сказала она. Голос был ровный, пустой, без единого оттенка.

— Женя, я не делал этого.

— Я знаю, — ответила она, и это было хуже, чем, если бы она закричала. — Я знаю, что не вы подписали.  Куранов вчера пришёл ко мне. Сказал, что «Артём Васильевич всё уладил через твоего шефа, и в Дальнесибирске, и в Москве. Савинов получил свою долю, и ты, Женечка, больше не нужна в этой цепочке». — она на миг замолкла. — Он радовался. Радовался, что и вас, как он сказал, «убрали из игры». Что вы слишком долго возились с бумагами,  и наверху решили действовать иначе.

Артём стоял, и линолеум под ногами почему то стал слишком зыбким, словно расплавился от высокой температуры.

— Я не знал. Клянусь, я не знал. Шеф, наверное, связался с Курановым напрямую, минуя меня. Или Куранов сам вышел на Савинова и…

— Мне всё равно, как это произошло, — перебила она. — Мне важно одно: ты обещал мне вчера. Ты же заявил: «Я скажу им правду». А за твоей спиной уже подписали бумагу, которая делает твою правду бессмысленной. И ты хочешь, чтобы я тебе поверила? – Женя неожиданно забыла, что минуту назад обращалась к Артему на «вы», но именно этот переход в обращении,  дал понять, что он ей не безразличен, что Женя всё такая же беззащитная, хрупкая, хоть и чертовски упрямая и принципиальная девушка, что и двадцать пять лет назад.

— Я сорву эту сделку. Я позвоню шефу и скажу, что не поеду на собрание, пока этот лист не отозван. Я…

— Ты не можешь его отозвать, — Женя посмотрела на него прямо. — Савинов — глава города. Он подписал в рамках своих полномочий. Юридически — это законный документ. Единственное, что я могу сделать — это обратиться в прокуратуру. И я сделаю.

— Женя, пожалуйста.

— Евгения Валерьевна, — поправила она Женя взяла себя в руки и вернулась к официальному тону. И это прозвучало не как пощёчина, а как звук закрывающейся двери.

    Она открыла ящик стола. Достала тот самый лист — обращение в прокуратуру, который готовила ещё на прошлой неделе. Положила перед собой. Не протянула, не помахала — просто положила.

— Сделаем так -  еще есть время до конца завтрашнего дня. Если завтра до шести вечера я не увижу, что ты действительно пытаешься остановить этот процесс — не на словах, а на деле — я отправляю это. В прокуратуру. В редакцию. Губернатору. Без предупреждения. Без второго шанса.

— А собрание?

— Собрание будет. Но если ты придёшь туда с этой бумагой Савинова за пазухой, люди тебя разорвут. И я не буду тебя защищать.

    Артём стоял и смотрел на неё. На её бледное лицо, на тонкие руки, которые  больше не дрожали, на серые глаза, в которых не было ни тепла, ни даже злости — только усталость человека, который слишком много раз верил и слишком много раз ошибался.

— Я сделаю, — сказал он. — Я позвоню шефу. Скажу, что отзываю своё участие, если Савинов не отзовёт подпись. Я… я ставлю свою репутацию на это.

— Вашу репутацию, Артём Васильевич, — она чуть усмехнулась, горько и сухо. — Вашу репутацию я знаю ровно двадцать пять лет. И ровно двадцать пять лет она — репутация человека, который  уже однажды уехал без предупреждения и простого человеческого прощания.


(окончание следует)