Глава 1.
Первый день московской осени, пожалуй, ничем ещё не отличался от последнего дня московского лета. Всё так же,на небе, пылало жаркое солнце, накаляя крыши домов и c наслаждением растапливая безоблачную синеву вокруг себя, всё так же ленивый душный ветер срывал уставшие от зноя листья деревьев и, забавляясь на лету лёгким шелестом этих новоявленых пилигримов, гнал их прочь от родных мест в неведомую даль. Город, изнурённый продолжительной жарой казалось был,подобен, гигантскому острову, что оторвавшись когда-то от большой земли , теперь одиноко дрейфовал далеко, к воображаемому горизонту, более всего походящему на мираж. Казалось, что со вчерашнего дня, ничего не изменилось, но осень, пока ещё робкая и застенчивая, получив прописку в столице на долгие, три месяца и, примеряя этот город, как жеманная красавица примеряет новый наряд, беспрестанно вертясь перед зеркалом, уже рисовала в своём воображении, те грандиозные изменения, которые непременно вскоре претерпит «Белокаменная». Занятые своими повседневными делами жители и гости города, хаотично снующие, по широким просторам столицы и создающие своей суетой это вечное броуновское движение, ещё совсем не задумывались о грядущих переменах. Их мысли, весьма далёкие от романтики, были заняты абсолютно прозаичными проблемами: началом учебного года, посещениями магазинов и торговых центров, акклиматизацией после каникул или отпусков и выходом на работу, где, неизбежно, придётся делиться воспоминаниями о морских приключениях, выслушивать с притворным интересом, рассказы вернувшихся из-за границы и непременно поверять любовные истории, которые зачастую придумывались заранее и должны были изобиловать яркими красками и романтическими подробностями, избранному кругу особо любопытствующих коллег. Вокзалы и аэропорты день и ночь, возвращающие сбежавших пленников душного городского ада, обратно, безжалостно уничтожали, в вернувшихся, даже робкую надежду, на ослабление жары, едва ноги беглецов касались твёрдой земли. Сами же вчерашние курортники, знойные, загорелые всё ещё одетые в пёстрые рубашки и сарафаны, пахнущие солёными брызгами морского прибоя, грустно спускались с трапов самолётов, цветастым табором высыпали из вагонов на перроны и постепенно вливались в потоки своих собратьев, уже забывших об отпуске или вовсе его не имеющих.
В этом разноцветном потоке, вытекающем из аэропорта, особо выделялась молодая женщина, в элегантном тёмно-синем брючном костюме и белой лёгкой блузе с расстёгнутыми, почти до самой груди, маленькими перламутровыми пуговичками. Этот, очевидно, хорошо продуманный ансамбль, довершали туфли на высоком тонком каблуке, в тон костюму и небольшой чемодан на колёсах, того же цвета, с длинной чёрной пластмассовой ручкой. Густые каштановые волосы девушки, искрящиеся в лучах солнца, были распущены и, лёгкой волной, спускаясь чуть ниже плеч, плавно колыхались при каждом её шаге. Лицо незнакомки, в отличии от большинства покидающих аэропорт людей было совершенно не смуглым, даже неестественно белым, от чего тонкие черты его, казались хрупкими и прозрачными, точно сделаны они были из тончайшего фарфора. Нельзя было её назвать безусловной красавицей, но уверенность в себе и тот неподражаемый шарм, которым она обладала, заставляли практически всех мужчин, встречающихся на её пути останавливаться и провожать незнакомку долгим, восторженным взглядом, к неудовольствию своих спутниц. Она же, не обращая ни малейшего, внимания ни на кого, проследовала лёгкой походкой к стоянке такси и села, не торгуясь в первую подъехавшую машину. Удобно расположившись на заднем сидении и сняв пиджак, она достала из его кармана, мобильник и стала просматривать сообщения. Это были, в основном фотографии подруг с мест отдыха и смешные видео. Единственным информативным посланием было сообщение от мамы:
С приездом, доченька! Буду ждать тебя сегодня в 15.00…
Дальше, в сообщении был только адрес. Пассажирка такси набрала номер телефона мамы, но телефон той был отключён.
- Опять работает – подумала она – ладно, встретимся, поболтаем.
Девушка закрыла глаза и задремала, но, не прошло и нескольких минут, как мобильник, лежащий на её коленях, зажужжал и тут же громко заиграл бодрую мелодию:
- Да, алло – вздрогнув от неожиданного пробуждения, немного растерянно, проговорила она в трубку и, услышав приятный мужской голос, блаженно улыбнулась. Звонок, только, что так вероломно нарушивший её сон, в одно мгновение преобразил незнакомку: глаза её заблестели, а губы расплылись в обворожительной улыбке.
- Да, уже прилетела.
-Да, я тоже ужасно соскучилась – продолжала она, понизив голос почти до шёпота и прикрыв трубку ладонью.
- Конечно одна. Просто я уже в такси.
- Нет, сегодня, наверное, не получится.
- Да, свидание. С мамой. - Продолжая улыбаться, отвечала приятному голосу девушка.
- Нет, не могу перенести … Она телефон отключила.
- Да, нет! Это ровным счётом ничего не значит. Она всегда его отключает, когда пишет.
- Да, чтоб не отвлекали.
- А на меня это распространяется в первую очередь.
-Потому, что я звоню чаще всех.
- Нет, сейчас я приду домой, искупаюсь и…
- Перестань …- девушка расхохоталась.
Вдруг она сделалась серьёзной и, прикрыв трубку рукой, почти шёпотом сказала:
- Я страшно соскучилась. Эта ночь без тебя… Я практически не спала до самого отлёта.
- Нет. Сегодня никак.
- Я знаю, зайка.
- Я напишу, как освобожусь.
- И я тебя.
Девушка, отложила трубку и, улыбаясь, прикрыла глаза.
Такси остановилось прямо перед высоким кирпичным домом, пассажирка расплатилась, забрала из рук водителя, свой багаж и направилась к подъезду.
- Олеся – окликнула девушку пожилая женщина, стоящая в стороне от подъезда, которую та, будучи занята своим багажом, не заметила раньше.
- Лилия Натановна, здравствуйте! Я вас не увидела. – безразлично отозвалась, явно не обрадованная, девушка и попыталась пройти дальше, но окликнувшая её не молодая женщина с тяжёлым лицом, уже стояла перед ней, преграждая дорогу к подъезду.
Лилия Натановна манерой держаться с людьми, производила на них впечатление круто характерной и безапелляционной женщины, коей, в сущности и являлась. Её яркая, запоминающаяся внешность полностью соответствовала такому же яркому и выдающемуся характеру. Будучи по своей природе любознательным человеком , она все события, попадающие, в поле её жизненного пространства, тут же превращала в свою собственность, и переживала их, всегда с куда большей страстью, чем истинные их участники, добавляя во время многочисленных пересказов всё новые детали и пикантные подробности о, которых подлинные герои событий и понятия не имели. А если ко всему этому добавить невероятную общительность, Лили Натановны и необыкновенно колоритную речь, то не трудно догадаться, что она была самой настоящей звездой не только дома, в котором проживала, но и всего двора. Приехав, несколько лет тому назад, к дочери, из Одессы, она всей душой тосковала по своему солнечному городу, но уезжать из зажиточной Москвы не торопилась, твёрдо утвердившись в качестве непререкаемого авторитета среди возрастного контингента не только двора, но и большей части квартала. Она считала своим долгом знать всё обо всех, что бы, позже, на основании этих знаний и собственных умозаключений, составлять своё мнение, которое оглашалось ею, как вердикт, во время вечерних посиделок на скамейке во дворе с престарелыми приятельницами.
- А ви, шо, приехали, откуда-то? - спросила соседка, словно не расслышав приветствие девушки и нарочито внимательно разглядывая её чемодан
- Да, в Турции отдыхала – со вздохом ответила та
- И шо там, у той Турции хорошего? – недовольным тоном продолжала расспрос соседка, переключив своё внимание с чемодана на саму собеседницу.
- Море, отель хороший, всё включено…
- А шо ви такая белая, как не с моря? Моя внучка, Розочка… Ви знаете за Розочку?
- Да – плохо скрывая раздражение, отвечала Олеся, стараясь избежать продолжительного разговора.
- Она у меня такая умница! – словно, не замечая настроения собеседницы, продолжала Лилия Натановна - Так вот Розочка каждое лето уезжает в августе на целый месяц на море. Не на Турецкое конечно, на наше, в Лазаревское. Раньше она, конечно, ездила ко мне, в Одессу, но с тех пор, как она вишла замуж, они с мужем стали ездить в Лазаревское. Там, слава Богу, у её мужа, у этого биндюжника, есть родственники, ну знаете, Бог, наверное, сжалился и дал хоть что-то хорошее этому шаромыжнику, шо б он бил здоров. Так вот моя Розочка приезжает оттуда, как настоящая мулатка. Ви мене можете не поверить, но она ещё на новогодних утренниках в детских садах выступает, как негритёнок, с песней «Чунга- Чанга» и её шикарно принимают.
- Не сомневаюсь. Мне, просто, загорать нельзя. – Проскользнув мимо соседки, в подъезд и нажимая кнопку вызова лифта, отвечала Олеся. Ей хотелось объяснить Лилии Натановне, что никакого Турецкого моря в мире нет, но, подумав, во что это может вылиться, она передумала.
- И зачем надо ехать аж у Турцию, если даже загорать нельзя? Ну, хотя бы поплавали?
На этот вопрос девушка не ответила, потому, что, к её счастью, уже подъехал лифт. Спешно попрощавшись с любопытной соседкой, она вошла в него и облегчённо вздохнула, как только тот начал своё движение.
Ровно в три часа такси, в котором приехала Олеся, остановилось у ажурных ворот пансионата с музыкальным названием «Сонатина». По забору из розового итальянского кирпича, окружающему пансионат, плелись одеревенелые стебли винограда с большими тяжёлыми листьями тёмно-зелёного цвета. Рядом с воротами находилась проходная с небольшим застеклённым помещением для охраны, где Олесе удалось разглядеть двух охранников в тёмной униформе и таких же форменных фуражках.
- Добрый день - обратилась девушка к охранникам – вы мне не поможете?
- Добрый день – лениво выходя из тенистой конторки, поздоровался высокий, худощавый охранник - чем могу помочь?
Олеся, протянув телефон с сообщением мамы, в котором был указан адрес, спросила:
- Это ваш адрес?
Охранник, так же лениво взглянул на сообщение.
- Ну, да, наш.
- Ничего не понимаю. – Вслух подумала Олеся и, поймав на себе вопросительный взгляд охранника продолжила:
- Скажите пожалуйста, не находится ли на территории вашего пансионата Александра Анатольевна Герц?
Охранник лениво повернул голову в сторону конторки и сделал знак своему напарнику. Тот некоторое время пристально вглядывался в плоский монитор, перед которым сидел и, наконец, отозвался густым зычным голосом:
- А вы, с какой целью интересуетесь?
- Это моя мать и она назначила мне здесь встречу. Как я могу её увидеть?
Охранники переглянулись и тот, что сидел в конторке вновь заговорил:
- К ней ограничен доступ.
- Что значит ограничен? Кем ограничен? У вас, что тут режимный объект? - чувствуя, что начинает раздражаться, спросила Олеся.
Охранники, точно почувствовав её накал, снова переглянулись и, на этот раз, заговорил первый:
- У нас сами гости определяют допуск. У вас есть документ, подтверждающий вашу личность?
- Паспорт. – Сухо ответила Олеся и извлекла его из сумочки.
Первый охранник взял документ, полистал и, найдя страничку с фотографией, долго всматривался в неё, затем перевёл взгляд на девушку, явно сличая фото с оригиналом. Выполнив, видимо свою часть работы, он передал документ, сидевшему за монитором товарищу. Тот, быстро, что-то проверил и вышел из конторки, держа в руке её паспорт.
- Вот, возьмите, пожалуйста. - Сказал он, открывая проход для девушки.
Олеся зашла на территорию пансионата и, пряча в сумку паспорт поинтересовалась:
- А куда мне идти?
Охранник из конторки, оказавшийся значительно ниже, чем его напарник, но коренастей и шире в плечах, вытянул руку перед собой и, указывая прямо на светло-серое четырёхэтажное здание, сказал:
- Вам, девушка, вот в это здание надо. Третий этаж, на лифте. Комната 17. Только вначале подойдите к медсестре, она в регистратуре дежурит.
Олеся, махнув на прощание рукой охранникам, пошла по широкой дорожке выложенной цветными плитами, в указанном ей направлении, по дороге, с любопытством, разглядывая всё, что попадалось на её пути. Дорожка, по которой она шла, скорее, напоминала аллею, по обочинам которой росли уже не молодые деревья, отбрасывая широкие тени. Кое-где, между деревьев попадались широкие деревянные скамейки с изогнутыми, как в старину спинками и стилизованные под старину фонари. Олеся, старалась идти не спеша, размышляя на тему, почему мама назначила ей встречу в столь странном месте.
-Что могло случиться за эти, несчастные две недели, пока меня здесь не было? – думала она – Может быть, она за кем-то ухаживает? Но за кем? Почему телефон до сих пор отключён?
Эти мысли не давали ей покоя и заставляли волноваться. Если бы не странные обстоятельства, приведшие девушку в этот пансионат, то, безусловно, он вызвал бы у неё бурю восторгов, но сейчас, проходя по дорожке в тени шикарных раскидистых деревьев, она просто отмечала для себя все красоты этого места и не более.
Между тем, на всём протяжении своего недолгого пути, Олеся не встретила ни одного человека и была удивлена этим обстоятельством настолько, что решила, при случае, непременно спросить об этом у персонала пансионата. Войдя в прохладный холл здания, она сразу заметила высокую стойку в дальнем углу зала с вывеской «Регистратура», из-за которой едва виднелась хрупкая, точно кукольная, головка медсестрички в голубенькой шапочке.
Девушка, прибавила шаг и, как только оказалась у стойки, обратилась к, поднявшей на неё удивлённые глаза медсестре:
- Добрый день! Как я могу попасть на третий этаж к Александре Анатольевне Герц?
Медсестричка, с любопытством, как показалось, Олесе, взглянула на неё и дежурно улыбаясь, ответила:
- Добрый день! Могу я узнать, кем вы приходитесь Александре Анатольевне?
- Я её дочь.
- А, так это вы?! Мне уже звонили на счёт вас с проходной. Вот – с этими словами девушка протянула ей, похожий на банковскую карточку, кусочек пластика с её фотографией и фамилией.
- Что это? – крутя его в руках, спросила Олеся.
- Это ваш пропуск. Теперь, вы сможете приходить в любое время к своей маме, просто предъявив этот документ.
- Ничего не поняла – мотнув головой, словно пытаясь, что-то стряхнуть с неё, ответила девушка – Моя мама тут живёт?
Медсестричка за стойкой, явно неготовая к такому разговору, перестала улыбаться, и растеряно глядя на посетительницу почти прошептала:
- Да.
Та, услышав такой ответ, отшатнулась от стойки и огляделась по сторонам, точно только теперь увидела помещение, в котором находилась. На какое-то мгновение в просторном холле с высокими сводчатыми потолками воцарилась звенящая тишина.
- И давно она у вас тут живёт? – приходя потихоньку в себя, продолжила задавать вопросы посетительница.
- Десять дней, сегодня – отвечала медсестричка, бегло взглянув в монитор.
- Десять дней – в раздумье, повторила Олеся.
- А вы, не знали? – робко, с сочувствием спросила её девушка.
Но, дочь Александры Анатольевны, как видно, всё ещё находясь под впечатлением от услышанного, ответила не сразу.
- Да, я ничего не знала. Я только утром прилетела из отпуска.
Видя, что посетительница очень расстроена, медсестричка, стараясь приободрить её, снова улыбнулась и предложила ей воды. Посетительница молча покачала головой в знак отказа, но разглядев на её халатике бейджик с именем» Светлана», спросила:
- Светочка, можно вас так называть?
Девушка кивнула своей кукольной головкой, в знак согласия.
- Светочка, а почему у вас так пусто? Никого нет? Тихо, как на кладбище - оглядываясь по сторонам, спросила Олеся.
Светочка удивлённо захлопала глазами:
- У нас не пусто, просто сейчас полдник и все наши гости в столовой или в своих комнатах. К тому же на улице ещё жарко и никто не гуляет. Все выходят на прогулку после шести вечера.
- Спасибо вам, Светочка за исчерпывающую информацию, а теперь объясните мне, пожалуйста, как я могу попасть к своей маме?
- Сразу, как выйдите из холла, с левой стороны будет лифт. Третий этаж, пройдёте по коридору, вторая дверь слева.
- Благодарю – ответила Олеся и направилась к лифту.
Лифт доставил её на третий этаж настолько быстро, что она не успела ни о чём подумать. Когда же девушка оказалась в коридоре третьего этажа, то сосредоточившись на поиске нужной ей комнаты, совсем забыла подготовиться к разговору с мамой и, найдя комнату с номером 17, просто постучала.
Олеся постучала несколько раз, но ей никто не ответил. Взволнованная этой тишиной, она решила больше не ждать и, надавив до упора на золоченую ручку, легко приоткрыла массивную деревянную дверь в мамину комнату. Но и на это, её действие не последовало никакой реакции. Всё ещё надеясь быть замеченной, она заглянула, в приоткрытую ею дверь и увидела маму. Та сидела в кровати, откинувшись, как на спинку, на большую упругую подушку, напряжённо прикрыв глаза, точно всматриваясь, во что- то внутри себя. Над её головой, подобно нимбу, возвышался обод от наушников. Это успокоило девушку и, она вошла. Комната, в которой мама проживала, со слов молоденькой медсестрички Светланы, вот уже десять дней, была довольно просторной и светлой, благодаря сливочному цвету обоев и широкому не зашторенному окну, открытому, по случаю жаркой погоды почти настежь. Балкона, однако ж, не было. Справа от окна, обрамлённого кофейного цвета, плотными шторами, стоял небольшой столик, накрытый скатертью того же цвета и пара обитых в тон стульев. На столе возвышалась белая круглая ваза с букетом ромашек. По другую сторону от кровати, рядом с лакированной тумбочкой в цвет обоев, находился небольшой диванчик с креслом, дополняющие, кофейно- сливочную композицию комнаты. Олеся, на цыпочках прошла и присев на край диванчика, оказалась прямо напротив мамы. Снимая с плеча сумку и укладывая её рядом с собой на диванчике, девушка увидела, что рядом с входной дверью располагался высокий лакированный шкаф такого же сливочного цвета, как и тумбочка. Прямо рядом со шкафом была ещё одна дверь, очевидно ведущая в санузел.
Олеся перевела взгляд на маму, всё ещё не решаясь обнаружить своё присутствие и, тотчас заметила, что в облике той, что-то переменилось, но, что именно, девушка не могла понять. Это неожиданное обстоятельство, чрезвычайно встревожило молодую визитёршу и заставило внимательно присмотреться к полусидящей, в своей постели, Александре Анатольевне. Тёмно-русые волосы женщины, были гладко зачёсаны назад и собраны, почти на макушке, в тугой узел. Олеся не могла припомнить, чтобы мама, когда – ни будь, носила такую причёску, которая, как показалось её дочери, совершенно не подходила ей и, визуально, делало лицо женщины более узким и чрезмерно худым. Теперь, девушке казалось, что черты лица матери, сделались более тонкими, и, даже немного заострёнными. Полное отсутствие макияжа выдавало седину в, слишком посветлевших бровях и ресницах, а мелкие морщинки, ранее искусно скрываемые слоями косметики, точно воспользовавшись отсутствием последней, тончайшими паутинками окружили, её слегка подрагивающие, веки. Кожа на лице, напротив стала упругой и матовой, но цвет её Олесе не понравился. Видимо, почувствовав на себе её пристальный взгляд, Александра Анатольевна, открыла глаза и, увидев дочь, радостно воскликнула, снимая наушники:
- Олесенька, здравствуй, моя хорошая! – с этими словами, она протянула руки к дочери, и они обнялись.
- Мам, что это всё значит? - спросила Олеся, как только мама выпустила её из своих объятий.
- А, это я Толстого заслушалась «Где любовь, там и Бог»! Ты читала? Какое, всё же это чудо – аудио книги!
- Я не об этом, мама!
- Ты о пансионате? – делая круглые глаза, рассеяно спросила Александра Анатольевна.
- Я обо всём, мама! Что за тайны мадридского двора? Ты здесь уже десть дней, а я ничего не знаю!? Почему, мама? Что произошло? И почему именно здесь?
- Стоп, стоп, стоп… Ты меня уже забросала вопросами. Я тебе все расскажу и всё объясню, только давай сразу договоримся: без драм!
- Что значит «без драм»? – обескуражено спросила Олеся.
Игнорируя вопрос дочери, Александра Анатольевна продолжила: Я здесь потому, что мне понравился этот пансионат. Тихо, уютно, персонал доброжелательный и великолепные врачи…
- Врачи? Зачем тебе врачи? Ты заболела? Что с тобой?
Александра Анатольевна, опять проигнорировав вопросы дочери, попросила: Принеси мне водички, бутылка и чашка в шкафу.
Выпив воды, она, печально посмотрела на Олесю и продолжила:
-Да, я больна. К сожалению, я слишком поздно узнала об этом, так, что всё время, что мне осталось, я посвятила тому, чтобы привести в порядок всё то, что откладывала на потом…
- Так, мам, подожди. Я ничего не поняла. Ты узнала, что больна, когда я уехала? Почему не написала, не позвонила? И чем ты больна, кто ставил диагноз?
- Олеся, опять миллион вопросов. Ты, как маленькая. Я же сказала, что всё расскажу. - Александра Анатольевна устало вздохнула и продолжила.
- Конечно, когда ты уезжала я уже знала, что больна. Я узнала об этом, когда была на осмотре у гинеколога.
- У тёти Люды?
- Да, у неё. У меня оказался рак яичников, последняя стадия. Так, что, учитывая мою ограниченность во времени, я решила привести все свои дела в порядок и почти всё успела.
Олеся смотрела на мать и никак не могла поверить в сказанное ею только что.
- А почему ты мне не сказала раньше? – медленно выговаривая каждое слово, точно пытаясь саму себя убедить в реальности этого диалога, спросила Олеся.
- Не хотела, что б ты меня жалела, что б мучилась собственной беспомощностью.
- Но это же неправильно! – приходя по – немногу в себя, вслух рассуждала Олеся - я там отдыхаю, наслаждаюсь жизнью, а у меня тут мать умирает!? Я ведь должна была всё это время быть с тобой! Как я буду с этим жить?
Александра Анатольевна, точно в бессилии запрокинула голову и закрыла глаза:
-Олеся, Олеся, да, что ж ты всё о себе, да о себе.
Из глаз женщины тонкими струйками полились слёзы. Олеся, испугавшись, что явилась причиной этих слёз, вскочила со своего места и, взяв её за руку почти скороговоркой проговорила:
- Мамочка, прости, прости. Просто пойми меня, выходит я столько времени потеряла…
- Нет, Олеся не выходит. Всё это время ты жила полноценной жизнью, разве не для этого матери рожают своих детей? А что толку в том, что б ты знала, что я безнадёжна? Это же очень тяжело смотреть, как умирает твой любимый человек.
- Мам, я врач и видела смерть.
- Это были твои пациенты, за жизнь которых ты боролась или их привозили слишком поздно, но в любом случае - эти люди не были твоими близкими. Ты не следила за тем, как они умирали.… А за мою жизнь бороться было слишком поздно. Я не хотела превращать значительный кусок твоей жизни в мучение. К тому же у меня оказалось много незаконченных дел, которые необходимо было завершить.
Они обе замолчали, очевидно, думая, каждая о своём. Первой заговорила Александра Анатольевна:
- Может я и не права, но видит Бог, я хотела, как лучше. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но мне очень нужна твоя помощь.
Олеся, точно опомнившись, подняла глаза и удивлённо посмотрела на мать:
- Мам, всё, что хочешь, только скажи…
- Я не дописала роман и хочу просить тебя сделать это за меня. - Сухо отвечала писательница.
- Что? Мам, ты серьёзно?
- Олесь, ты считаешь, что я могу шутить такими вещами? Я- писательница и мои произведения – моя жизнь, а не повод для шуток.
- Я всё понимаю, но это как-то…
- Как?
- Странно - тщательно подбирая слова, начала девушка – я же не умею, помнишь, даже в школе мои сочинения, больше, чем на тройку не тянули, если ты не помогала.
- Помню – улыбнувшись - ответила Александра Анатольевна – и всё же я тебя прошу
- Мам, давай я поговорю с твоим секретарём…
- Олеся, не надо. Что бы поговорить с секретарём мне твоё посредничество не потребуется. Я ведь тебя давно ни о чём не просила, правда?
- Мама, да я с удовольствием, но, что я там смогу написать?
- Я хочу, чтобы ты сама придумала финал.
- Ничего себе! – удивилась Олеся.
- Только ты должна дать мне слово, что до того, как роман будет окончен, ты никому его не покажешь. Сказав это, мать протянула руку дочери. Олеся, всё ещё колеблясь, пожала её руку и неуверенно ответила: Хорошо, не покажу.
- Я могу быть в этом уверена?
- Да, мам, я обещаю тебе - с уверенностью в голосе, ответила девушка и, плача, обняла мать.
- Не надо меня заранее оплакивать. Я ещё живая. Побереги слёзы, пригодятся ещё. Возьми, водички попей.
Олеся послушно выпила воды и подошла к окну. Жаркий воздух, первого дня сентября, быстро высушил её слезы, но облегчения не принёс и, она вернулась на диванчик.
- Мам, может, я тебя в больницу свою переведу? Или, если не хочешь в больницу, давай ко мне переедешь?
- Нет, доченька. Мне здесь хорошо. Вот, смотри, там, в тумбочке папка белая, видишь?
Олеся присела на корточки и увидела папку:
- Да, вижу. Достать?
- Доставай. Это и есть мой роман. Как видишь, он не очень большой, и я хочу, чтобы ты его начала читать прямо сегодня… ну, или, в крайнем случае, - завтра.
- Ладно – зашнуровывая папку – отвечала Олеся. - Мам, скажи, может, что-то ещё?
- А, что ещё, Олесь? Главное, что я тебя дождалась. Ты мне лучше про отпуск свой расскажи.
- Да, что там рассказывать? Море, как море.
- В Турции была?
-Да, я же тебе говорила.
- С девочками?
- Да, с Любой и Юлей!
- А Лена, почему не поехала? Ты же, вроде с ней собиралась?
- Да, собирались с ней, но, как на зло, в последний момент, у неё начальник заболел и ей пришлось его замещать.
-Так она, что ж без отпуска осталась? А как же море?
- Ничего, не волнуйся, она в бархатный сезон поедет.
- И, что ж, тебе про отпуск даже рассказать нечего?
- Мам, давай в другой раз, ладно? Сейчас, не могу, не до того…
- Понимаю, доченька…- вздохнула женщина.
Олеся внезапно почувствовала абсолютную пустоту внутри себя, чёрную и глухую, как пропасть, готовую поглотить всё, что было, есть и будет хорошего в её жизни. Осознание собственной беспомощности перед вполне осязаемой бедой, делало эту пропасть непреодолимой и, даже, фатальной. Олеся сидела молча, подперев подбородок кулачками и смотрела на маму, пытаясь запомнить её, пока ещё живой, но сосредоточиться никак не получалось, и она сдалась:
- Мам – наконец прервала молчание девушка - что мне делать?
Александра Анатольевна сочувственно улыбнулась:
- С бедой надо переспать ночь. Мне тоже было тяжело, в первый день, а потом… ничего, привыкла. Пойди, отдохни, роман почитай, выспись, а завтра мы снова встретимся. Только ты рано не приходи, у меня по утрам гимнастика.
Олеся не подала вида, что удивилась:
- Я не хочу уходить. Можно я останусь вот тут, на диванчике? Не волнуйся, мне тут будет удобно.
- Нет, Олесь, не надо. Я очень устала и мне надо отдохнуть. Самое главное, что мы встретились и я тебе всё успела сказать, так, что теперь бояться уже нечего… Иди, выспись, почитай роман, а завтра придёшь и поговорим…
Хорошо. Я буду самой послушной дочкой. Может тебе, что-то сладенькое купить?
- Ничего не надо. У меня и аппетита никакого нет. Но ты не беспокойся, я кушаю.
- Да, действительно, чего мне беспокоиться? – грустно пошутила Олеся, потом, немного подумав, добавила: – Мама, я люблю тебя…очень! Даже, когда мы ссорились или я обижалась… Я всегда, любила тебя!
- Я знаю, доченька. Я тебя тоже очень люблю. А ссоры? Какие такие ссоры? Я их не помню.
- Нет, я никуда не пойду и останусь у тебя! - сказала, фальшиво бодрым голосом, Олеся.
- Не надо. Ты, ведь, наверняка, ещё даже чемодан не разобрала и в холодильнике шаром покати
- Ну откуда ты всё это знаешь? – присаживаясь на край кровати, спросила девушка.
Александра Анатольевна, печально посмотрела на дочь и глаза её увлажнились:
- Это не сложно, Олеся, совсем не сложно, достаточно быть любящей мамой и всё. Как бы я хотела, чтобы ты это испытала…. Видит Бог, многое бы я отдала, чтобы подержать на руках свою внучку или внука.
- Ты стала верить в Бога? – стараясь избежать болезненной темы детей, спросила Олеся.
- Верить? Верят или не верят те, кто не знают. Им, просто ничего другого не остаётся, а я Богу верю.
- Это тебя бабушка твоя научила?
- Да и ещё очень многому, только, когда она учила, я её в полуха слушала. Думала, что мне её ученье не пригодиться. Теперь вот только понимать стала, какая же она мудрая была.
- Да, жаль, что я её не знала.
- Главное, что она тебя знает.
- Вот как? - недоверчиво ухмыльнулась Олеся, мысли которой, как казалось были далеко.
-А она часто ко мне во сне приходила, о тебе спрашивала, советы давала, особенно, когда я совсем молодая была.
- И тебе не страшно было?
-Нет, а чего мне было бояться?
- Ну, не знаю. Мёртвых принято бояться.
- Глупости это, Олеся – слабеющим голосом отвечала Александра Анатольевна – живых бояться надо. Она меня всю жизнь любила, да и после…то же.
- Ты мне ничего об этом не рассказывала.
Александра Анатольевна глубоко вздохнула и продолжила:
- Да я много, чего не рассказывала. Думала успею ещё… а теперь ко мне бабушка реже стала приходить и не разговаривает со мной. Обижается, наверное, что я идти к ней не спешу.
Олеся обняла маму:
- Не надо, мамочка. Хочешь, я прямо сейчас поеду в церковь и буду молиться за тебя?
- Эх, Олеся, ничего ты не понимаешь. - Отстраняясь от дочери, отвечала Александра Анатольевна - Ты же атеистка, что толку в такой молитве? К тому же я уже готова и давай, не будем больше говорить об этом.
- Ладно. – вздохнув, согласилась Олеся, довольная возможностью перемены темы разговора - Расскажи мне лучше, о чём твой роман?
- О жизни.
- Эта любовная история? В каком жанре? Драма, детектив? Финал должен быть позитивным?
- Олесь, ну опять миллион вопросов. Начнёшь читать – сама разберёшься и с жанром, и с финалом. Она опять глубоко вздохнула и в глазах её появилась тяжёлая тень усталости.
Понимая, что их разговор изрядно утомил маму,
Олеся склонилась над ней и поцеловала её в щёку: До завтра, мамочка.
- До завтра, доченька - отозвалась Александра Анатольевна, прикрывая отяжелевшие веки.
Глава 2.
Выскочив из комнаты мамы, Олеся в одно мгновение преодолела коридор и оказалась на улице. Только что услышанное еще никак не могло быть осознано ею. Мысли в её голове путались: то она думала о страшном диагнозе, озвученном мамой, то о ней самой, лежащей практически неподвижно, в казённой кровати, то о её холодных, как ей показалось, слишком худых пальцах. Мысли обо всём этом, сумасшедшим калейдоскопом вращались в её голове, не позволяя девушке составить единую картину произошедшего. Очутившись на свежем воздухе, она остановилась и, некоторое время провела абсолютно без движения, обдумывая свои следующие действия. Твёрдо решив поговорить с главврачом девушка решительным шагом направилась к проходной.
-Кто тут у вас главный? - нервно спросила она.
Охранники переглянулись и тот, что был поменьше, которого она мысленно определила для себя, как „начальника“ спросил: а вам по какому вопросу? Вопрос „ начальника» застал Олесю врасплох.
–Что значит по какому вопросу? -искренне удивилась она.
Тем временем охранник невозмутимо продолжал: Видите ли, вопросы бывают разными. Если вам по оплате, то это к главному бухгалтеру, если по обустройству проживания, то к директору, а если по состоянию здоровья, то главврачу.
-К главврачу-живо отозвалась Олеся.
-Пойдёте по этой дорожке и упрётесь в маленький жёлтый флигель, Ольховский Евгений Лазаревич.
- Спасибо-не глядя больше в сторону охраны, ответила Олеся и, быстрым шагом, направилась по белой, чисто убранной дорожке, в конце которой уже виднелся маленький, уютный флигелёк, стены которого украшали замысловато плетущиеся бархатные тёмно-вишнёвые розы. На массивной деревянной двери красовалась золоченая табличка со строгими четкими буквами гласившая, что именно здесь находится Главный врач. Олеся нервно постучалась, и дверь тотчас открыла молоденькая медсестра в ровном, до хруста накрахмаленном белом халатике.
-Добрый день! – сказала, улыбаясь, девушка, пропуская Олесю в помещение
-Добрый! - нервно, почти сквозь зубы ответила Олеся, не замечая «дежурной» улыбки медсестры.
-Мне нужен ваш доктор...Ольховский, кажется-волнуясь проговорила Олеся
-Евгений Лазаревич? Как вас представить? -не прекращая улыбаться спросила девушка
-Олеся Зотова, дочь вашей пациентки Герц ...
-Гостьи - продолжая ласково улыбаться, поправила её медсестричка
-Что, простите? - удивлённо спросила Олеся, повернувшись в сторону, удаляющейся из приёмной, медсестры. Та остановилась в дверном проёме и, понизив голос почти до шёпота, а также, стерев с лица услужливую улыбку, сухо пояснила:
-Вы сказали» пациентка», а у нас не больница! У нас» гости» - с этими словами она исчезла за дверью кабинета своего начальника. Не прошло и минуты, как медсестра появилась и вновь мило улыбаясь пригласила Олесю в кабинет.
Евгений Лазаревич оказался приятным мужчиной лет сорока пяти, гладко выбритый с аккуратной, довольно короткой стрижкой и очками в тонкой золотой оправе. Едва Олеся появилась в его кабинете, как он встал из-за стола и направился ей навстречу, протягивая руку.
-Очень приятно, рад знакомству, Евгений Лазаревич Ольховский-представился он, легко пожимая руку Олесе.
-Мне тоже приятно-сказала, несколько растеряно, Олеся.
-Как вам понравилась комната вашей мамы?
-Да, всё в порядке...-начала было Олеся, но врач её прервал
-Мы старались. Знаете, я же поклонник таланта вашей мамы, у меня есть все её произведения. Как-то я вычитал, что её любимые цветы ромашки и распорядился, что бы в её комнате каждый день был свежий букет.
-Спасибо- сухо отреагировала Олеся. -Я собственно хотела бы узнать в каком состоянии находится моя мать... сколько ей осталось. Последние слова Олесе дались с большим трудом, и врач очевидно это заметил. Он практически вскочил со своего места и метнулся к элегантному шкафу, находившемуся позади его стола и извлёк оттуда бутылку с водой и одноразовый стаканчик.
-Вот, выпейте! –сказал он дружеским тоном наливая воду в стакан. Олеся охотно взяла стакан дрожащей рукой и жадно сделала пару глотков
-Вы, что, ничего не знали? - удивлённо спросил доктор.
-Нет-коротко ответила Олеся и сделала ещё пару глотков.
-Я только из отпуска вернулась...а тут...-при последних словах она не сдержала слёз, которые тут же превратились в рыдание. Евгений Лазоревич вновь вернулся к шкафу и достал оттуда пузырёк из тёмного стекла и накапал несколько капель в стаканчик Олесе.
-Пейте-строго сказал он. Олеся выпила и невольно скривилась
-Фу-вырвалось у неё невольно.
-Простите...- продолжила девушка, прикрывая губы и нос рукою - так что вы мне скажите? - спросила она. Доктор внимательно посмотрел ей в лицо, словно оценивая её состояние и чуть слышно вздохнув сказал: у вашей мамы последняя стадия и мы можем только помочь ей уйти безболезненно. Странно, что вы не знали...
-Она ничего мне не говорила, а сегодня... смотрите...-с этими словами Олеся достала телефон из сумочки и нашла сообщение мамы.
-Понимаете, я даже не знала куда еду-почти протараторила она. -Я ведь только прилетела, в аэропорту написала ей...
- И вас не удивило, что мама вас просит прибыть по какому-то адресу? - изумлённо спросил доктор. Олесю ничуть не удивил его вопрос. Их отношения с мамой изумляли многих.
-Нет, не удивило. После смерти отца, мама разлюбила принимать гостей, я даже боюсь, лишний раз, позвонить ей, чтоб не мешать её вдохновению. В основном СМС ... Мама обычно приглашает меня в кафе, и мы ... - тут она запнулась, потому, что вдруг отчётливо поняла, что больше этого уже никогда не будет. От капель доктора голова её была точно в тумане. Мысли, до недавнего времени роящиеся в её голове и жалящие, точно пчёлы, теперь были словно укутаны в вату и не причиняли острой боли, но оставляли тяжёлое, как якорь корабля, тянущее на дно чувство.
-Сколько ей осталось? - взяв себя в руки вновь спросила Олеся.
-Этого вам никто не скажет - грустно вздыхая, ответил доктор- но я думаю от нескольких дней до месяца. Эти слова, показались Олеси глухими, словно доктор произнёс их через шарф. Плакать она больше не могла и силы совсем оставили её.
-Пожалуйста, вызовите мне такси-совсем, упавшим голосом произнесла Олеся.
Кое как добравшись до квартиры, она машинально достала из сумочки ключи, открыла дверь, скинула туфли и, как была с сумочкой и толстой папкой, отданной ей мамой, буквально, рухнула на диван, откинувшись на его упругую спинку и запрокинув голову. От полной внутренней опустошённости и невозможности плакать, Олеся закрыла глаза. Она припомнила их встречу перед отпуском. Было душно, жарко и всё указывало на неотвратимость грозы.
-Как же я не почувствовала? - подумала Олеся, но мысли снова вернули её к их встрече на кануне отъезда. Она не могла вспомнить, о чём они говорили.… В её памяти постоянно всплывало смеющееся мамино лицо, её беззаботно - заразительный смех…
-Мороженое! Мы заказали мороженое – внезапно осенило её. От этих мыслей на душе у Олеси сделалось необыкновенно тепло, и уголки её губ слегка приподнялись в улыбке. Воспоминания Олеси были прерваны телефонным звонком. От неожиданности Олеся открыла глаза и тут же закрыла их опять. Ей не хотелось ни с кем говорить. Между тем телефонный звонок не прекращался. Олеся сдалась и, нащупав в сумочке телефон, ещё не открывая глаз, приняла звонок.
-Олесик, ты куда пропала? Приехала и спряталась? Хороша подруга… - донёсся весёлый женский голос из телефона. Олеся, всё ещё находясь в каком-то полусне, не узнавала голос говорящей, и в душе, досадуя на её звонок, спросила:
- Кто это? -Голос Олеси звучал сонно и глухо.
-Как кто? Таня. Олесик, ты что не здорова? - насторожилась подруга. Олеся, уже успевшая открыть глаза и вернуться в реальность вспомнила, что должна была позвонить подруге и совершенно об этом забыла.
- Нет, Танюша, я здорова. У меня с мамой проблемы… Только давай не сейчас, ладно? Я тебе потом перезвоню. Олеся нажала кнопку отбоя и попыталась вернуться к своим видениям, но сон уже не шёл. Она подумала было, что надо разобрать чемодан, но сил осуществить задуманное, всё ещё не было. Неожиданно, она ощутила непреодолимую потребность услышать голос, который сегодня утром разбудил её в такси. Девушка опять взяла в руки телефон и написала: Мне нужно слышать тебя.
Через минуту её телефон вновь зазвонил.
- Что - то случилось? - ласково спросил приятный мужской голос
- У моей мамы рак… - только успела сказать Олеся, как слёзы, которые до сих пор никак не могли найти выход, полились горячими струями по её щекам.
- Бедная моя, я придумаю, как вырваться к тебе
- Не надо, слышишь не надо. Мне просто очень важно было услышать твой голос. - Сказала Олеся, растирая нежданные слёзы рукой по щекам.
- Успокойся, милая моя. Чем я могу тебе помочь?
- Да, чем тут поможешь? Просто люби меня и всё
- Это не сложно, но если что- то потребуется – сразу пиши. Выпей что- ни будь успокоительное. Мама в больнице?
-Нет. В пансионате.
- А почему не в больнице?
- Не знаю. Она так захотела. И мне ничего не сказала…
- Значит ей там лучше. И не вздумай себя в чём-то винить! Я люблю тебя!
- Ладно. Я тоже. Всё, целую тебя. - успокоившись, ответила Олеся
- И я тебя.
- Может всё-таки приехать?
- Нет, не хочу, что б ты меня видел такой…
- Какой «такой»?
- Зарёванной… и не красивой.
- Для меня ты всегда красива. Всё, пока
- Пока.
Ей стало лучше. То ли голос любимого мужчины помог, то ли слёзы, которые, наконец, нашли выход, облегчили её состояние. Она поднялась с дивана и подошла к чемодану
Утро следующего дня для Олеси началось довольно поздно с настойчивого звонка в дверь. Резкий звук, которого заставил её буквально подскочить, мгновенно развеяв остатки тревожного сна. Ломая голову над тем, кто же может потревожить её столь бесцеремонным образом, она долго не могла надеть тапочки, накинув лёгкий сатиновый халатик, никак не могла попасть в рукав, а в дверь, между тем, всё продолжали звонить. Машинально глянув в глазок, Олеся увидела вчера звонившую ей подругу, а волей судьбы ещё и соседку, Таню. Олеся повернула ручку замка, и Таня буквально ввалилась в коридор.
-Ну, слава богу - почти на выдохе произнесла Таня.
-Привет, что случилось? - впуская в квартиру взволнованную соседку и запахивая халатик, удивлённо произнесла всё ещё сонная, Олеся.
-Я уже всё передумала - отстраняясь от подруги и не собираясь успокаиваться, проговорила Татьяна. – Вчера до ночи ждала, что позвонишь, сегодня с утра… Посмотри сколько звонков…- с упрёком в голосе, продолжала Таня. Олеся, совсем уже отойдя от сна и почувствовав себя неловко, приобняла подругу и увлекла с собой на кухню.
- Давай по кофейку? - грустно улыбнувшись, спросила Олеся и, не дожидаясь ответа, принялась хлопотать о кофе.
-Так, что у тебя с мамой произошло? - прервала её хлопоты вопросом, Таня. Олеся оставила на минуту возню с чашками. Вопрос подруги вернул её во вчерашний день, который мрачной тенью пронёсся в её памяти, вернув к жизни тяжелое гнетущее чувство, которое практически исчезло за ночь. Мгновенно овладев собой, ни за что, не желая обнажать перед Татьяной своё беспомощное состояние, она повернулась всем корпусом к взволнованно глядевшей на неё подруге и, объявила казённым голосом:
- У моей мамы рак последней стадии.
- Да, ты что? – меняясь в лице и медленно разделяя каждое слово, спросила Таня. Но тут же, словно опомнившись, она вскочила со своего места и подбежав к Олесе - обняла её.
-Ничего, Олесик, не бойся. Мы с тобой! – тщательно подбирая слова, начала Таня. На самом деле она понятия не имела, что надо говорить в подобных случаях. Но жалость к подруге, которая была так одинока в этой беде, не давала ей возможности отступать. Немного откланившись от Олеси, она бережно взяла её лицо в свои руки и, посмотрев ей прямо в глаза, сказала почти шёпотом:
-Олесик, я хочу, чтобы ты знала: мы тебя не оставим, ни я, ни Михаэль. В любое время дня и ночи… И всё, что нужно…только скажи, ладно? Олеся, тронутая таким сочувствием, обняла подругу и ответила тихо:
- Ладно.
На несколько минут в кухне воцарилась тишина.
-Ты её в свою больницу определишь?
- Никуда её определять уже не надо, она уже сама обо всём позаботилась, пока я в отпуске была.
- Это как?
- Да, вот так, Танюша. Ей диагноз, ещё весной поставили, когда она на приёме у тёти Люды была, а она, как партизанка молчала …
- Расстраивать тебя не хотела…
- Вот и она так говорит. А теперь видишь : вернулась, а тут на тебе…
- Что делать будешь?
- Возьму за свой счёт и буду с ней, а что я ещё могу?
- Это правильно –задумчиво сказала Таня – Ну, хоть отдохнуть успела…
Девушки замолчали.
Первой заговорила Татьяна. Явно стараясь увести разговор в другое русло, она, взяв со стола сахарницу подошла к вновь хлопочущей с кофе подруге и спросила:
-Олесик, а ты в Анталии отдыхала? Меня Кристина спрашивала, а у меня из головы вылетело, где …
-Да, в Анталии-отозвалась невозмутимым тоном Олеся, ставя турку с кофе на огонь.
- Смотри ка, а почти не загорела. Крестинка, в прошлом году, из Турции вся чёрная приехала – желая продолжить начатую тему, сказала Таня.
- О нет, солнце не для меня - отреагировала Олеся - я сгораю, как спичка. Вот море - это моё. Вода меня всегда успокаивает - поддержала беседу хозяйка дома, ставя чашки с ароматным кофе на стол.
- Так может тебе в бассейн походить – выпалила Таня и тут же осеклась, решив, что предложила, что-то не уместное.
- Можно-задумчиво, с безразличием, ответила Олеся, держа двумя руками чашку с кофе и сдувая пар с поверхности напитка. - Только ехать далеко, а я без машины - как бы рассуждая вслух, продолжила она. Размышления Олеси прервал звонок мобильного, доносящийся из кармана халата Тани.
- Это Михаэль-засуетилась Таня, мельком глянув на экран. С этими словами она вскочила и быстро направилась к выходу.
- Тань, а кофе как же? - пытаясь удержать подругу, спросила Олеся.
-Другой раз, там, наверное, Серёжа проснулся, а Михаэль бедный не знает, что делать - уже открывая дверь, улыбаясь, проговорила Таня и побежала вниз по лестнице, на ходу беря с Олеси обещание держать её в курсе дел и звонить в любой момент не стесняясь.
Оставшись в одиночестве, Олеся взглянула на себя в коридорное зеркало и осталась не довольна собственным изображением. Ей стало досадно, что Татьяна застала её не расчёсанной, с взбитыми волосами, красноречиво свидетельствующими о беспокойно проведённой ночи. Возможно, такой пустяк не расстроил бы большинство девушек, но по складу своего характера Олеся была перфекционистка, как её мать. Подобно ей, она невероятно комфортно чувствовала себя в роли предмета для восхищения и подражания, а это всегда, в первую очередь обуславливалось безупречным внешним видом и умением преподнести себя. С раннего детства, она усвоила, что встречают по одёжке и, потому, безупречность внешнего вида стала для неё необходимостью. Во всех тонкостях подбора нарядов и умении обратить внимание на себя, Олеся преуспела, не без помощи своей мамы, с которой отношения были больше дружескими, чем семейными. Именно мама научила её всегда сохранять величавую осанку и, даже в самой тяжёлой ситуации, не показывать вида, что происходит, что-то неладное, реагируя на происходящее с нарочитым безразличием или даже холодностью, слегка приподняв гордый, чуть заострённый, подбородок и скрывая, таким образом, за маской превосходства свои проблемы и разочарования. Но вчера, в кабинете доктора, Олеся дала слабину, и сегодня от осознания этого, она злилась на саму себя.
- Хорошо, что свидетелем этой слабости был только доктор и мама ничего не узнает - подумалось Олесе, и она вздохнула. В размышлениях о вчерашнем дне и том впечатлении, которое осталось о ней у доктора, Олеся зашла в ванную и, наконец, умылась. Закончив привычные утренние процедуры, она вернулась на кухню. Тем временем кофе уже давно остыл, и Олеся решительно вылила содержимое обеих чашек в раковину. Сделав себе новый кофе, она вспомнила о папке, которую ей вчера передала мама и принесла её вместе с телефоном на кухню. Включив звук на телефоне, она обнаружила 24 не отвеченных звонка Тани и это, почему-то её разозлило. Девушка отложила телефон и, разложив папку на столе, принялась читать. Но не успела она прочитать и пары строк, как экран телефона засветился и раздался звонок. Она взяла трубку и услышала голос, без которого вчера она задыхалась:
-Как ты моё солнышко? - спросил голос, как всегда от его тембра Олесе сделалось тепло и уютно, точно в детстве, когда мама закутывала её в оренбургский платок, усаживала перед камином в отцовском кабинете и принималась читать какую-то волшебную сказку. Блаженно улыбнувшись, Олеся ответила:
- Уже лучше. Спасибо тебе.
-Я безумно соскучился, мне кажется, что я вечность не видел тебя. Хочешь, я приду, и мы вместе пойдём к твоей маме?
-Нет, я сама - сказала Олеся. Голос повиновался, очевидно, его обладатель хорошо знал характер Олеси.
- Ладно, буду ждать твоего звонка, моя сумасшедшая девочка! И не забудь, что я тебя люблю!
Эти слова заставили Олесю расплыться в улыбке и забыть обо всём на свете. Глаза её заискрились крохотными огоньками счастья, губы раскрылись, обнажая ослепительно белые зубы. Она вся точно расцвела.
- Ни за что не забуду - ответила она, нежно улыбаясь. Олеся была преступно счастлива, невзирая на страшную болезнь мамы и это её несколько пугало, но она ничего не могла поделать с тем счастьем, что приятным теплом, разливалось у неё внутри и заставляло улыбаться.
Глава 3.
Спустившись к себе, Таня с головой погрузилась в семейные хлопоты, однако, невесёлые мысли, терзающие душу девушки, после разговора с подругой, каждую минуту возвращали её к Олесе. Наконец, когда было покончено с утренним туалетом детей и шумным семейным завтраком, она, оставшись в, одиночестве на кухне, не спеша собрала посуду со стола и, сложив её в раковину, подошла к окну. За окном безоблачное, голубое небо, проглядывающее через матовую густую зелень деревьев, предвещало солнечный день наполненный горячим, пылящим ветром и дрожащим над асфальтом зноем. Но все эти признаки неминуемой жары, наблюдаемые ею на протяжении последних месяцев, Таню уже ничуть не интересовали, просто у окна ей всегда думалось легче. Сегодня, все Танины думы вертелись вокруг Олеси. История жизни последней, вернее сказать та, часть этой истории, в которую Таня была посвящена, непосредственно своей подругой, казалась ей таинственной и печальной одновременно. Они познакомились, когда Олеся с молодым супругом, переехали в их дом и поселились в квартире этажом выше, прямо над квартирой Тани. Это случилось в один из прекраснейших весенних дней, когда лёгкий ароматный ветерок разносил по округе белые лепестки первоцвета и, точно ради забавы, лепил их белыми круглыми пятнами к машинам и впутывал в раздуваемые волосы прохожих. Таня с Михаэлем возвращались из торгового центра с покупками и что- то бурно обсуждали. На подходе к дому, они заметили большой серый фургон, из которого, смеясь и шумя, высыпала группа молодых людей с коробками, перевязанными верёвками книгами, цветочными горшками.… Одна из девушек, высокая, стройная с густыми каштановыми волосами, собранными в хвост, сильно выделялась на фоне этой весёлой компании. Она несла внушительную стопку книг, которая доставала ей до подбородка. Туго обтягивающие её безупречную фигуру синие джинсы и, составляющая с ними ансамбль джинсовая жилетка, надетая поверх классической клетчатой рубашки, говорили всем, кто умеет читать подобные знаки, что обладательница этого наряда весьма щепетильна в вопросах выбора одежды и знает толк в моде. Она засмеялась в ответ на чью-то шутку, совершенно по – детски, звонко и заразительно, так что Таня, глядя на неё, невольно тоже улыбнулась. Когда же незнакомка поравнялась с ними, глянцевые журналы, лежащие сверху стопки книг, которую та несла, стремительно скользнув, упали прямо к ногам Тани и та, проворно присев, быстро подняла их и вернула владелице. Девушка, улыбнувшись, своей солнечной улыбкой, поблагодарила её и, представившись, пригласила в гости, как только они с мужем устроятся. Так они и познакомились, но подружились девушки только после трагического происшествия, случившегося с мужем Олеси. Это произошло спустя год или чуть больше, после их переезда. Никто точно не знал, как он погиб, но весь дом гудел, точно улей от обилия версий. Таня, не изменяя своему обыкновению, не слушала сплетен и довольствовалась скудной информацией, изредка случайно доходившей до неё. Так ей стало известно, что молодой муж Олеси разбился, находясь за рулём своего автомобиля. Что послужило причиной аварии для Тани так и осталось загадкой, которая, впрочем, не сильно её волновала. Олеся, после этого происшествия, точно исчезла. Но вот однажды вечером, когда Михаэль был в длительной командировке, а Таня, уложив детей, смотрела в зале телевизор, в дверь позвонили, открыв, Таня увидела на пороге Олесю, держащую в руках маленькую белую тарелочку с пирогом.
- Можно к вам в гости? - спросила она, и Таня, не скрывая своего удивления, впустила нежданную гостью. Они провели вечер за чаем, у телевизора. Олеся показалась Тане, подавленной и немного растерянной. От той девушки, которую они с Михаэлем встретили у подъезда чуть больше года назад, не осталось и следа. Пытаясь отвлечь соседку, от мрачных мыслей, рассказами о всяких пустяках, Таня так в этом преуспела, что, уходя, молодая вдова попросила разрешения прийти к ней завтра вечером, после работы. Таким образом их встречи приобрели некую регулярность и когда приехал Михаэль, Тане ничего не оставалось, как представить ему свою новую приятельницу. Шло время, Олеся по-прежнему редко улыбалась и всё ещё не походила на ту весёлую девушку с озорной детской улыбкой и искрящимися глазами, которую они встретили прошлой весной, в её облике появилась какая-то тайна, которая, как казалось Тане, присуща всем вдовам. Неподъёмный груз таился на дне её светлых, всегда аккуратно накрашенных, глаз и как бы Таня не старалась вернуть ту самую Олесю, которую увидела в первый раз, у неё ничего не получалось, казалось, что сама Олеся не желает этого возвращения. Вскоре девушка стала завсегдатаем всех их семейных посиделок, перезнакомившись со всеми друзьями Тани и Михаэля. Со своими же подругами, она Таню знакомить не спешила, упоминала о них редко и вскользь, из чего Таня заключила, что у Олеси настоящих подруг не было. Это обстоятельство делало новую приятельницу, в глазах Тани, одинокой и несчастной. Девушки никогда вместе не ходили в кино или кафе, их приятельство ограничивалась соседскими посиделками, но именно такие отношения устраивали их обеих. Когда же они встречались, то говорила в основном словоохотливая Таня, а Олеся многозначительно ей поддакивала или, пожав плечами, скучно сообщала, что ей неизвестен предмет разговора и Таня меняла тему. Со стороны было, похоже, что Олесе безразлично, о чём говорит Таня, просто ей нравилось её слушать. Сама же Олеся рассказывала о себе мало, в основном о происшествиях на работе, объясняя это тем, что ничего в её жизни выдающегося не было. Единственное, что удалось узнать Тане, было то, что мамой её новой соседки была известная писательница Александра Герц, но даже эту информацию Олеся просила её держать в секрете. Просьба немного удивила Таню, но она списала эту странность на то, что знаменитости тоже люди и имеют право на личное пространство. О муже Олеси и о её личной жизни они, по понятным причинам не говорили, но о своей жизни с Михаэлем Таня рассказывала много и часто. Ей было приятно вспоминать подробности начала их совместной жизни. Олеся слушала её и загадочно улыбалась, очевидно вспоминая похожие случаи из своей семейной жизни. Но не смотря на почти ежедневное общение подругами девушки не были. Они стали ими позже, когда заболела Таня. Случилось это совершенно неожиданно, когда с подозрением на воспаление лёгких её направили пройти МРТ и Олеся предложила Тане пройти эту процедуру в клинике, где она работала. Когда МРТ определил онкологию, Олеся была первой, кто об этом узнал.
- Не говори ничего Михаэлю – попросила её Таня, перед тем, как покинуть клинику. Но Михаэлю, всё же пришлось сказать, потому, что полугодовую химиотерапию и последующую операцию утаить от него, увы, было невозможно. Позже, когда Тане приходилось говорить с кем ни будь о столь тяжёлом периоде своей жизни, она всегда повторяла, что встреча с Олесей была послана ей самим Богом! Справедливости ради надо сказать, что, кроме Олеси у кровати больной Тани всегда был ещё один Ангел- Хранитель – Михаэль, которого сама Таня, до этих пор считала слишком ветреным для самоотречения. Надо ли говорить, что болезнь полностью перевернула взгляды Тани на жизнь. Эти два человека стали для неё самыми близкими и родными. Теперь же, когда с Олесиной мамой случилась беда, Тане очень хотелось помочь подруге, но она не знала, чем. В мыслях о постигшем Олесю горе, она не заметила, как Михаэль подошёл к ней сзади и, обняв за талию, прошептал прямо в ухо:
- О чём задумалась?
- Об Олесе. - Со вздохом ответила Таня – представляешь, у её мамы рак, последняя стадия. Ужас, какой-то. Я не знаю, что делать.
Михаэль поцеловал её макушку:
- Ну, а что ты можешь сделать?
Но Таня, словно не услышав вопроса, взволнованно продолжила:
- Вот скажи, и за что на неё столько свалилось? Сначала муж, потом я, теперь мама…
Михаэль слушал молча, прижавшись щекой к её виску. Таня повернулась к нему:
- Это же не справедливо!? Вот почему все несчастья случаются с хорошими людьми? - совершенно отчаявшимся голосом сказала она.
- Успокойся, малыш, не мучай себя. Это – жизнь… Что мы можем сделать? Нельзя же за человека прожить его жизнь? А Олеся сильная, справится. - подвёл черту Михаэль и, приподняв её подбородок, поцеловал прямо в губы. Слова Михаэля немного осадили неприятное чувство тревоги, возникшее у Тани после встречи с подругой, и она поцеловала его в ответ. Он редко целовал её, вот так, в губы, но Таня давно привыкла не обращать внимания, на подобные мелочи. Она знала и без поцелуев, что их давно связывает не чувство детской влюблённости, как когда то, а единство душ, как бы пафосно это не звучало. За годы, прожитые вместе, она научилась чувствовать его настроение по повороту ключа в замке открываемой им квартиры, по голосу в телефонной трубке определять, голоден он или сыт. Нужны ли ей были его поцелуи? Она не думала об этом. Впрочем, ей некогда было об этом думать, да и не зачем. Она видела его плачущим у своей кровати, дежурящим возле неё по ночам…
Жизнь Таню не баловала, но она не догадывалась об этом. Её детство прошло в большом южном городе. В скромной двухкомнатной хрущёвке, уютный балкончик, которой выходил в шумный, от детских голосов, двор и был скрыт от посторонних глаз тенью раскидистых ветвей тополя, она жила со своей любимой бабушкой, которая являлась для неё единственным близким человеком на земле. Память о том времени, в Танином сознании по началу расстилалась красочным ковром, но с годами, постепенно утратив свою целостность в конце концов сплелась, в один пёстрый клубок, в котором причудливо переплетались: залитая солнцем комната, вздувающийся невесомым прозрачным парусом тюль занавески, белый пух тополей, несущийся прямо с неба пушистыми хлопьями, точно снег и бабушка, улыбающаяся, румяная гладящая на неё добрыми и мудрыми глазами, в которых всегда жило солнце. Родители Тани, разошлись, когда ей не было и двух лет, поэтому отца своего она не помнила, а мама, прожив с дочерью в квартире родителей чуть больше года, оставила её на их попечение и уехала в Москву учиться. Она никогда не забывала Таню, но приезжала и звонила редко. Таня вначале очень скучала по матери, но в конце концов привыкла и почти не ждала её. Когда умер дедушка они с бабушкой остались вдвоём. Мама стала приезжать совсем редко, но однажды Таня узнала от бабушки, что мать вышла замуж и, как только у неё появится возможность, она заберёт Таню к себе в Москву. Уезжать от бабушки, девочке не хотелось. В тот вечер, когда новость о возможном отъезде дошла до неё, Таня, присев рядом с бабушкой на диван, крепко обняла её и долго плакала, упрашивая, не отпускать её в Москву. Бабушка ничего не отвечала и крепко прижимая внучку к своей груди тихо плакала. Наследующее утро, в школе, Таня поделилась новостью со своей единственной подругой, Светкой Харченко, и они на каждой перемене обсуждали эту новость, периодически придумывая для Тани веские причины, делающие, по мнению девочек, её отъезд не возможным. Когда же уроки закончились и подруги пошли домой, как обычно, через парк, то обсуждение этой новости продолжилось.
- А ты, когда в Москву уедешь, приезжать будешь? – спросила Светка, футболя бронзовые листья каштана, щедро укрывающие асфальт пешеходной дорожки.
- Не знаю! – честно ответила Таня, сопроводив ответ глубоким вздохом.
- А к тебе можно будет приезжать?
- Наверное, можно будет.
- Если мама разрешит?
- Да, мама- то разрешит…
- Ты про отчима...?
- Да. Я его не знаю. Да и маму почти тоже не знаю.
- Думаешь бить будут?
- Не, я так не думаю. Да и за что меня бить?
- А просто так.
- Просто так не бьют.
- Ещё как бьют.
- Нет, мамин муж начальник какой-то. Бабушка говорит, что он меня в хорошую школу устроит и, что у меня своя комната будет…
Светка остановилась и посмотрела на Таню глазами полными слёз:
- Я знаю, ты уедешь и забудешь меня. А я тут останусь совсем одна!
Когда, через год Таня всё-таки уехала, то часто, особенно в первое время, вспоминала именно этот эпизод, хотя, провожая её на перроне Светка была весела и, даже договаривалась с её мамой о возможном приезде в гости, память об отчаянии в глазах и голосе подруги, тогда, в парке, не давали Таниной совести покоя.
Москва встретила её холодно. Мамин муж показался ей надменным и самовлюблённым, мать юлила и пресмыкалась перед ним, стараясь предугадать все его желания, что вызывало у Тани, почти животное отвращение. В школе к ней относились равнодушно или высокомерно, считая её тупой провинциалкой. Успеваемость, новой москвички, катастрофически падала, вызывая домашние скандалы. Единственной отрадой для неё была комната, в которой она подолгу могла лежать на кровати и мечтать о том, как вернётся в свой город, к бабушке, как встретиться со Светкой и как они будут болтать до полуночи, пока бабушка им не выключит свет.
Когда учебный год закончился, мама привезла её к бабушке, предупредив, что если Таня будет плохо учиться в следующем году, то следующее лето ей придётся провести не с бабушкой, а с репетиторами. Когда мама уехала, Таня, наконец, вздохнула свободно. Это было самое счастливое время с момента её отъезда, только вот Светка ей показалась, какой-то другой. Однажды, когда бабушка, погасив свет и пожелав девочкам спокойной ночи, ушла спать, они разговорились:
- Тань, а у тебя, в Москве, парень есть?
- Нет. А что?
- Ничего, просто спросила.
- А у тебя есть?
- Угу.
- Ух ты! И ты молчишь? Кто?
- Да ты не знаешь. Игорь. Он взрослый.
- Сколько ему?
- Двадцать шесть.
- И давно ты с ним?
- Уже полгода и девять дней.
-Ни чего себе, а что ж ты молчала? Как это у вас началось? Где ты его нашла?
- Это он меня нашёл. Иду я со школы, настроения нет, немка мне пару влепила за стих, я честно говоря и не учила его, но, всё равно не приятно…Иду, думаю, что дома врать буду, вдруг кто-то меня за руку, как схватит! Я глаза поднимаю, а это- парень, такой высокий, красивый, глаза такие… И смотрит на меня.
- Страшно – прошептала Таня
- А то. А он ещё портфель мой к себе тянет. Я не отпускаю и на себя тяну.
- Так кричать надо было, я бы закричала.
- А у меня горло перехватило. Тяну на себя портфель, а сама думаю: зачем ему мой портфель нужен? Тут он и говорит:
- Можно с тобой познакомиться? Смотрю, такая красавица мимо проходит…
- Тань, а ты как считаешь, я красивая?
- Красивая.
- Честно?
- Светка, ну, когда я тебе врала?
- Взял он у меня портфель и пошли …
- Куда пошли?
- Ну, как куда? К дому моему. Так и стали встречаться.
- А он учится или работает?
- Да я не поняла. Живет на квартире с другом.
- Так ты, что и дома у него была?
- Была. Он меня с другом обещал познакомить, а сколько раз не приходили, его всё не было.
- А он к тебе не приставал?
- Как это?
- Ну, не знаю… руки не распускал?
Светка молчала.
- Свет, ты, что молчишь? Может у тебя было с ним что-то? Я никому не скажу, ты же знаешь.
- Ну было, и, что? Игорь сказал, что как только мне восемнадцать стукнет, то мы сразу поженимся.
- А ты в нём уверена?
- Конечно! Знаешь, как он меня любит? Один раз я заболела, и мы с ним целую неделю не виделись, так он так соскучился, что заплатил пожарникам, что бы его в люльке подняли к моему окну.
- Вот это романтика! Как в сказке!
- Это точно! Жаль, что я в тот момент не знала об этом, а то вышла б на балкон, как принцесса к рыцарю.
- Так вы, что не встретились, что ли?
- Нет. Я же говорю, что не знала. Это он мне потом рассказал.
- А родители твои знают?
- Нет, ты, что! Это секрет!
- Почему? Вы ж поженитесь скоро?
- Ну, ещё не скоро, ещё пару лет ждать.
- А ты мне его покажешь?
- Нет, он не хочет, что б у меня были подруги.
- Это ещё почему?
- Не обижайся. Игорь говорит, что все подруги стервы и будут завидовать нашей любви.
- Ну хоть на фотке, можешь показать?
- Нет, он фотографироваться не любит.
- И, что? За пол года вы ни разу не сфотографировались вместе?
- Нет, Игорь говорит, что до свадьбы вместе фотографироваться- к разлуке.
- Слушай, Светик, это всё как-то …подозрительно и мне странно, что вы всё так скрываете.
- Понимаешь, так надо, а то у Игоря могут быть неприятности.
-Какие?
- Его могут посадить – понизив голос до шёпота, сказала Светка
- За, что посадить?
- За совращение несовершеннолетней.
- А вдруг это так и есть?
- Что так и есть?
- Ну, вдруг он всё врёт и жениться на тебе не собирается?
- Не ожидала от тебя… - обижено проворчала Светка - Тоже мне, подруга. Я тебя весь год ждала, а ты…
Она отвернулась и больше не реагировала ни на Танины извинения, ни на предложения мира.
Утром Света попросила её никому ничего не рассказывать и вообще забыть всё о чём они говорили ночью. С тех пор в их дружбе появилась трещина и, когда Таня вернулась в Москву, они уже почти не писали друг другу, а однажды Светка вообще перестала ей отвечать. На следующее лето, мама, сдержав обещание оставила Таню подтягивать учёбу в Москве. Бабушка приехала в гости к ним, только в августе. На все вопросы о Светке, бабушка отвечала, что не видела её уже с полгода, а, когда видела, так та была здорова и передавала привет Тане. Этот учебный год был заключительным, и Таня мечтала, что, сдав все экзамены не станет поступать в московский вуз, а поедет к бабушке и поступит там, но этим планам не суждено было сбыться. Через день после объявления результатов экзаменов, бабушкина подруга позвонила и сообщила, что бабушка умерла. Это известие для Тани было подобно тому, как если бы небо обрушилось на землю. Со смертью бабушки она лишалась не только самого родного человека, но и мечты на возвращение обратно.
На похороны она приехала с мамой. Когда бабушку похоронили и справили поминки, мама решила спешно продавать квартиру. Эта идея Тане страшно не понравилась, но, как только девочка не просила её оставить эту затею, мать была непреклонна. Поругавшись с ней в очередной раз, Таня решила пойти к Светке, мысленно представляя, как расскажет ей о своём несчастье. Почти у самого Светкиного подъезда, Тане встретилась их учительница литературы, Клавдия Ивановна
- Здравствуйте, Клавдия Ивановна, узнаёте? Таня Вершинина
- Танечка, конечно узнаю. Какая ты взрослая стала. Ты, как вернулась или в гости?
- Да, ни то, ни другое. Бабушка умерла, приехали на похороны.
- Царствие небесное! Я твою бабушку хорошо помню. Такая светлая душа у неё была…Жаль, жаль. Прими мои соболезнования, Танечка и маме передай.
- Спасибо, передам. А вы, как, ещё в школе работаете?
- Нет, я теперь на пенсии, сразу, после инфаркта, как отошла, так в школу больше не вернулась.
- Ой, у вас был инфаркт? Я ничего не знала.
- Да, был, как узнала про Светочку Харченко, помнишь, вы ещё дружили, кажется?
- Что узнали? - холодея от ужаса, спросила Таня
- Что повесилась она. Связалась с каким-то прохвостом, он ей голову задурил, а как оказалось, что она беременна, так бросил её и сбежал.
- Когда это случилось?
-В сентябре, только год учебный начался…
После разговора с Клавдией Ивановной, Таня, не помня себя, кое как добралась до дома и не обнаружив в квартире мамы, легла на диван, уткнулась лицом в его мягкую спинку и свернувшись калачиком уснула.
Когда она проснулась, мамы всё ещё не было. Вечерело, синие сумерки с балкона медленно вползали в комнату, делая её мрачнее и печальнее обычного. В этой сумеречной тишине до слуха девушки доносилось мерное тиканье часов, совершенно не замеченное ею, в суете дня. На душе у Тани было тяжело и горько от ощущения полного одиночества. Ей больше не хотелось оставаться в этом городе, который так безжалостно отобрал у неё всё самое дорогое в жизни. Грустные мысли девушки нарушила, внезапно пришедшая мама:
- Тань, ты, что в темноте то сидишь? Я думала, что тебя дома нет.
- Я спала. – сонно ответила Таня.
- Это, кто ж на закате солнца спит? Смотри, голова будет болеть. Ты голодная?
- Не знаю, кажется нет.
- А я ужасно голодная. Давай сходим, поужинаем?
- Давай – согласилась Таня, вставая с дивана и вспоминая, что с утра ничего не ела.
- Переодеваться будешь? – спросила мама, расчёсываясь перед зеркалом?
- А так нельзя?
Мама внимательно осмотрела её и, махнув рукой, ответила:
- Можно, всё равно завтра утром улетаем.
Это неожиданное известие, немного удивило Таню:
- А как же квартира? Ты ж её продать хотела, передумала?
- Нет, не передумала. Нотариус сказала, что только через полгода можно будет продать, когда в наследство вступлю?
- А сейчас?
- А сейчас я только заявила свои права на наследство. Всё, пошли, я тут одну кафешку заприметила.
По возвращению в Москву, жизнь Тани совершенно переменилась и вовсе не потому, что мать с отчимом стали другими, а потому, что она сама стала другой. Что ни говори, а в тот роковой день, когда Таня узнала о смерти Светки, в её душе что- то сломалось, что то, что вносило какой-то раздрай в её понимание будущего. Конечно же Таня не забыла ни бабушку, ни Светку и частенько ложась спать, вспоминая их тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку, но она больше не связывала с ними своего будущего. Через несколько месяцев после её возвращения и вскоре после известия о её зачислении в Вуз, Валерий Фёдорович Зарецкий, отчим Тани, предложил ей удочерение, и она согласилась. Для него, как для сотрудника МИДа, процедура удочерения прошла довольно быстро и уже через месяц они праздновали это событие в ресторане в тесном семейном кругу. Жизнь, впервые улыбнулась Тане, своей открытой ослепительной улыбкой, в блеске которой померкли всё её прошлое.
Глава 4.
Итак, Олеся бережно раскрыла папку с романом. Названия не было, зато от руки было написано нечто вроде эпиграфа (или: что-то вроде эпиграфа):
«Никогда не спрашивайте у женщины, сколько ей лет! Ведь любой её ответ будет являться ложью. Почему? Потому что возраст женщины никогда не соответствует данным паспорта и может меняться в течение дня в зависимости от настроения, погоды и влюблённости».
— Ай да мама! — с теплотой прошептала Олеся и принялась читать роман.
Зима в Москве на редкость выдалась холодная и снежная. Тяжелое зимнее небо, казалось, навалилось всей тяжестью своего могущества на укутанную снегом землю и практически слилось с нею. Солнце, точно спеленатое плотными облаками, не показывалось уже вторые сутки, отчего зима казалась суровой и затяжной. Несмотря на это, город, уставший от слякоти и серости, радостно и быстро стал приобретать совершенно новые сказочные черты, которые проявлялись то причудливыми фигурами из снега на подъездных козырьках, то серебристыми узорами на окнах домов, то волшебной сияющей белизной укромных уголков дворов. Впрочем, восхититься всеми этими метаморфозами был бы способен разве что ребенок или человек с юной душой и богатым воображением. Большинство же горожан, слишком озабоченных своими проблемами, пробегали и проезжали мимо этой красоты, стремясь вечно куда-то успеть.
К большому застеклённому магазину со звучным названием «Клаксон», не оставляющим ни у кого сомнений в его специализации, подъехала элегантная белая БМВ, из которой вышла высокая стройная дама в коротком норковом полушубке и, не обернувшись на опустевшую иномарку, вошла в застеклённые двери.
Магазин встретил даму ослепительным светом практически невидимых потолочных лампочек, блеском стеклянных витрин и запахом машинного масла.
Молодой человек в форменной жилетке, одетой поверх тёмной рубашки, вышел из-за прилавка и, вежливо улыбаясь, направился к даме.
— Добрый день, Вероника Павловна! Что вас привело к нам? — спросил он, очевидно, подбирая слова.
— Добрый день, Виталик, — без тени улыбки, с оттенком лёгкой усталости ответила дама и продолжила. — Мне сорока на хвосте принесла, что у вас есть хорошие диски на мою ласточку?
— Целый каталог, — радостно отреагировал продавец и предложил даме пройти мимо стоек с пахучими сувенирами и брелоками в угол магазина, где стоял уютный диван, обтянутый мягкой чёрной кожей, и круглый деревянный стол на фигурной ножке.
— Вам тут будет удобно, — со знанием дела сообщил молодой человек и, точно факир, положил на стол неизвестно откуда взявшийся толстый каталог в яркой обложке. — Может, кофе?
— Нет, Виталик, благодарю. Я уже пила сегодня, а то доченька ругается, говорит, что у меня давление. Продавец, попросив даму дать ему знать о выборе, немедленно вернулся за прилавок, где его уже ждали посетители. Дама, которую, как нам теперь стало известно, звали Вероникой Павловной, проводила взглядом молодого человека, мельком взглянула на новых посетителей, не нашла в них ничего интересного и открыла каталог. Перед её глазами мелькали диски, машины, фотографии улыбающихся экспертов… Она пыталась читать рекомендации, мысленно примерять диски к своей машине, но вскоре поняла, что никак не может определиться и повернулась в сторону прилавка, за которым молодой человек оживлённо беседовал с двумя посетителями. Голоса мужчин сливались в монотонный гул, и она почти не различала слов. Вдруг её слух выделил один голос, который показался ей знакомым. Вероника Павловна, забыв на время о каталоге, напряглась и стала вслушиваться в разговор.
Как назло, звук мужских голосов стал настолько низок, что до слуха Вероники Павловны уже не долетали даже обрывки слов. Это обстоятельство не только не усыпило в ней интерес к странной компании, а, напротив, разожгло в её душе давно забытый азарт любопытства. Странный голос, очевидно знакомый, но основательно забытый, теперь не давал ей покоя. Стараясь не афишировать своего интереса к чужому разговору, заинтригованная дама выпрямилась и отклонилась, слегка коснувшись спинки дивана, и скользящим взглядом ещё раз оценила компанию. Нет, кроме Виталика, она точно никого не знала. Оба собеседника продавца были небриты, достаточно неряшливо одеты, с красными, то ли от мороза, то ли от тяжёлой работы, руками. Нет, в её окружении таких людей не было никогда. Немного успокоившись, она совсем было расслабилась и вновь взяла каталог, но не успела даже перелистнуть страницу, как вдруг громкий, заливистый смех раскатился, подобно грому по светлому залу магазина, заставив её вздрогнуть и резко повернуться в сторону повеселевшей компании. Этот смех она узнала бы из тысячи. Виталик, явно не ожидавший такого поворота событий, украдкой бросил взгляд в её сторону и с упрёком обратился к одному из своих собеседников:
— Ну, дядя Вова, тише! — сделав это замечание, он в мгновение ока очутился возле Вероники Павловны и голосом провинившегося отличника спросил:
— Всё хорошо, Вероника Павловна? Подобрали что-нибудь?
Вероника Павловна, сидевшая неподвижно, развернувшись всем корпусом в сторону прилавка, возле которого стояли всё ещё хихикающие и шепчущиеся, точно школьники, мужчины, не ответила. Проследив за её взглядом, Виталик отрапортовал:
— Понял, сейчас разберусь!
— Нет, постой, — прикоснувшись к его руке, попросила дама, не сводя глаз с обладателя до боли знакомого ей смеха. — Кто он? — наконец спросила она.
— Дядя Вова, — облегчённо выдохнул молодой человек, обрадованный мыслью, что не придётся выставлять на мороз явно приятных ему знакомцев. — Он в автосервисе, что рядом с нами обитает…
— Обитает? — переспросила Вероника Павловна, переводя взгляд на Виталика.
— Он не в штате, но мастер — высший класс.
— Ладно, Виталик, после поговорим, — прервала его наша героиня, демонстративно взяв в руки уже совершенно не интересный ей каталог, и принялась нарочито внимательно всматриваться в красочные фотографии, показывая всем своим поведением полную отрешённость от происходящего в магазине. Молодой продавец, вернувшись на своё место, перекинулся парой фраз со своими приятелями, и те, взяв с него слово, что он непременно позвонит, ушли. В магазине стало совсем тихо. Виталик, оставшись в одиночестве за прилавком, принялся за какие-то подсчёты, а Вероника Павловна, терзаемая самыми противоречивыми чувствами, сидела тихо, изредка перелистывая страницы, стараясь выдержать достойную паузу перед допросом, который она собиралась учинить ничего не подозревающему продавцу. Наконец, вероятно посчитав, что прошло достаточно времени после ухода таинственного «дяди Вовы», она встала, положила на столик опостылевший каталог и направилась к прилавку. Виталик оторвал взгляд от своих записей и спросил:
— Неужели ничего не понравилось?
— Диски — это ерунда, Виталик. Ты мне про этого дядю Вову расскажи! — поймав на себе удивлённый взгляд молодого человека, Вероника Павловна решила объясниться: — Я сейчас начала новый роман, и есть в нём один персонаж, который никак мне не удавался, а типаж твоего дяди Вовы — просто находка для меня! Расскажи-ка мне о нём всё, что знаешь. Мне всё может пригодиться.
Виталик, несколько смущённый натиском писательницы и вместе с тем ощущающий значимость собственной персоны, спросил, запинаясь:
— С чего начать-то?
— Откуда ты его знаешь? Как давно?
— Да, давно уже знаю, с первого своего рабочего дня в этом магазине, можно сказать. Он тут, по соседству, в автосервисе крутится.
— Обитает, — поправила его дама, которой явно понравилось слово, которое употребил молодой человек при прошлом их разговоре.
— Понимаете, он мастер просто класс, а работать не может, — оживившись, не обращая внимания на поправку, продолжил парень.
— Как же так? Мастер, а работать не может и в автосервисе обитает? — словно что-то заподозрив, спросила писательница.
— Как вам сказать, — задумался продавец, — он человек честный, с юмором, в машинах, как бог, разбирается, по работе двигателя «диагноз» ставит, а с головой у него точно не то.
Последние слова рассказчика подействовали на любопытство дамы, как действуют меха для раздувания огня на тлеющие в камине дрова. Сердце дамы забилось чаще, в глазах появился едва заметный огонёк. Не замечая странного блеска в глазах собеседницы и стараясь ничего не упустить, Виталик продолжал:
— Вот его вроде все знают, а о нём никто и ничего… Живёт один. Сколько его с бабами, ой, простите, с женщинами ни знакомили — так только хуже получалось.
— Хуже для кого? — не удержалась от вопроса Вероника Павловна.
— Для того кто знакомит, — насупившись, ответил Виталик. — Вообще, он женский пол не любит.
— И поэтому у него с головой не всё в порядке?
— Да нет. Он сам так говорит. Что, когда в больнице лежал, ему «голову испортили».
— Трепанацию перенёс?
— Не думаю, — почти нараспев произнёс парень и добавил: «Шрамов у него на голове точно нет, хотя по всему чувствуется — мужик бывалый. Как в народе говорят — битый».
— Пьёт много?
— Бывает, но меру знает, никогда его шатающимся не видел.
— Понятно, — задумчиво произнесла Вероника Павловна. — Так, обитает он в автосервисе, а живёт где?
— А вон, в том доме, — и парень указал на кирпичную многоэтажку, одиноко стоящую прямо через дорогу от магазина, — там, на первом этаже, в дворницкой. Он же вообще-то дворник, а в автосервисе, он говорит, душу отводит.
— А дети-то у него есть?
— Нет, — равнодушно отвечал Виталик.
— Грустная история, Виталик, — разочарованно вздохнула Вероника Павловна. — С такой информацией много не напишешь.
— Да я как-то не интересовался, — попытался оправдаться молодой продавец.
— А ты поинтересуйся, только аккуратно, чтоб никто не догадался, — произнесла дама, таинственно понизив голос. — Поможешь мне развить персонажа — я в долгу не останусь, — добавила она и направилась к выходу.
— А как же диски? — спохватился продавец.
— Забудь о них, будем писать роман, звони! — весело сказала дама, уходя и подняв на прощание руку.
Оказавшись на улице, Вероника Павловна с жадностью вдохнула холодный воздух, словно надеясь, что колющий морозный поток, растёкшийся внутри её тела, сумеет погасить уже разгорающийся всепоглощающий жар страсти, который истлел, как ей казалось, много десятилетий назад. В разгорячённой голове писательницы мысли прыгали, скакали, наталкиваясь друг на друга, и разбивались на мелкие осколки, подобно хрустальным шарам. Она перебежала дорогу, повторяя то вслух, то про себя одну и ту же фразу:
— Неужели, нет, не может быть…
Оказавшись на другой стороне улицы, слегка запыхавшаяся дама увидела прямо перед собой дом, указанный продавцом, и остановилась как вкопанная. Чуть правее от единственного подъезда дома находилась ладная деревянная дверь с прикрученной табличкой странного синего цвета и надписью «дворник»; рядом с дверью, чуть ниже притолоки, было небольшое окно, занавешенное старомодным тюлем. Точно заворожённая, она медленно подошла и, привстав на цыпочки, попыталась заглянуть в него, но окно было слишком высоко, и ей пришлось отступить на пару шагов назад, чтобы повторить попытку, которая, впрочем, как и первая, не увенчалась успехом. Дама грустно смотрела на окно, силясь представить жизнь, которая за ним протекала, но уютный серый тюль, беспристрастный свидетель той жизни, мрачно и умело хранил свою тайну. Постояв некоторое время ещё, Вероника Павловна не спеша вернулась в свою машину.
Прочитав первую главу романа, Олеся встала из-за стола и сладко потянулась. Ей нравились мамины романы, но до сих пор она не имела возможности видеть рукописи её произведений, не то чтобы их читать. Обычно мама приглашала её на презентации книг. Только при таких обстоятельствах она и знакомилась с маминым творчеством. Что поделать? Мама была суеверной и никогда не делилась ни с кем своими планами и идеями. Олеся посмотрела в окно и о чём-то задумалась. Всё, произошедшее за эти дни, было не то чтобы странно, но необычно уж точно. Тяжёлые мысли о мамином здоровье постепенно уступили место любопытству, едва Олеся приступила к прочтению рукописи. Читая роман, она не могла отделаться от мысли, что вместо главной героини представляет свою маму, только немного моложе, чем теперь.
— Нет, — подумала Олеся, — мама никогда не писала автобиографичных романов, она всегда и всё придумывала, это же её «фишка». Сколько раз бывало, на презентациях фанаты допытывались у неё, откуда она узнаёт истории своих героев. Ответ был всегда один — из головы! Мне бы такую голову, хоть бы ненадолго, чтоб роман закончить. Да, мам, гениальная у тебя головушка, — с теплом подумала Олеся и принялась читать следующую главу.
Дома так и не успокоившаяся за время, проведённое в дороге, писательница никак не могла найти себе места. Сердце в её груди билось, подобно птице, заключённой в тесную клетку. Это давно забытое состояние её радовало и пугало одновременно. Не зная, способна ли она справляться с этими довольно странными ощущениями, Вероника Павловна решила принять ванну с морской солью и травами, которая всегда помогала ей собраться с мыслями и успокаивала её буйное воображение. Когда всё было готово и ванная комната наполнилась чарующим ароматом, дама, точно совершая священный ритуал, погрузилась в манящую воду и прикрыла глаза. Вскоре волшебные свойства состава ванны дали о себе знать, и писательница, только недавно пребывавшая на грани нервного срыва, успокоилась и задремала. Когда вода стала остывать, Вероника Павловна проснулась совершенно успокоенной и, надев плотный махровый халат, покинула ванную. Она жила одна, в большой трёхкомнатной квартире, доставшейся ей в наследство после смерти мужа, занимавшего пост, позволяющий без стука входить в очень высокие кабинеты. В наследство от мужа ещё совсем не старой вдове достались связи, новый автомобиль БМВ, а также значительная сумма денег, которую она почти полностью отдала дочери, недавно окончившей мединститут и вышедшей замуж. Дочь ушла на «вольные хлеба» ещё при жизни мужа. Вероника Павловна нигде не работала и после ухода дочери из дома почувствовала невероятное одиночество, которое подкрадывалось к ней, как только муж уходил на работу. Подруг у неё не было, вернее, были женщины, которые считали себя её подругами, но это было не так. Светское общество, в которое она попала благодаря посту, занимаемому мужем, её развлекало, но не более. Она умела хорошо одеваться, обладала тонким вкусом и прекрасным чувством юмора; её молодость и природная красота заставляли мужчин оборачиваться, а женщин восхищаться. Одним словом, где бы ни довелось ей появиться, она становилась душой компании.Только невзирая на всё это кажущееся благополучие, она чувствовала себя безумно одинокой и даже ненужной. Бывали вечера, когда она подолгу сидела в пустой квартире, забравшись с ногами на кровать, не включая света, и следила за расползающимися по стене тенями, отбрасываемыми огромными ветвями старого клёна, растущего под окном спальни. Никто не мог знать, о чём она думала в эти часы, что вспоминала. Иногда муж заставал её за этим занятием. Подсаживаясь рядом, он ласково клал руку ей на плечо и притягивал к себе, она прижималась к нему, и они долго молча сидели, глядя вместе на тени, которые рисовали причудливые узоры на гладких стенах спальни. В одну из таких молчаливых посиделок она поняла, что любовь — это не когда есть о чём поговорить с человеком, а когда есть о чём с ним помолчать. Муж был значительно старше Вероники Павловны и любил её до безумия с первого дня знакомства до последнего дня своей жизни. Их брак многим казался странным.Если любовь немолодого мужчины к юной красавице казалась естественной, то в её любовь к немолодому, хотя и статному чиновнику никто не верил. Впрочем, к такому раскладу общество давным-давно привыкло, хоть и относилось неприязненно. Вероника Павловна обладала природным талантом ощущать самую завуалированную фальшь, но, однажды примерив образ беспечной простушки, она не спешила расстаться с ним, умело подыгрывая своим ревнителям. Поначалу это веселило её, и, приходя после очередного светского раута, она улыбалась, вспоминая светских львиц, которые, хорошо понимая, каким положением в обществе обладала их новая знакомая благодаря мужу, искали её дружбы, приглашая на частные вечеринки или делясь с ней светскими новостями, больше похожими на обыкновенные сплетни. Светская жизнь, роскошь, внезапно ставшая доступной молодой провинциалке, не сумели поработить её чистую душу. Ей не хватало действия, и она, отказавшись от услуг няни, полностью отдалась воспитанию единственной дочки. В то время, когда их Оля была совсем маленькой, муж Вероники Павловны стал свидетелем, как его молодая жена рассказывала ей сказки, которые сочиняла, что называется, на ходу. Молодая женщина в ту пору не прислушалась к совету мужа начать писать, но теперь, после ухода дочери, она решила попробовать. Муж радостно поддержал её, и никому пока ещё неизвестная писательница с головой ушла в написание своего первого романа.
Глава 5.
С тех пор, как молодая красивая женщина впервые склонилась над тетрадкой, и старательно вывела на белом листе первые строки, прошло невероятно много лет. Писательница редко вспоминала свои ранние произведения, очевидно от того, что сентиментальность не была её слабостью. Она вообще никогда не вспоминала прошлое, умело уводила разговор о личной жизни в нужное ей русло, обходя все ловушки, уготованные ей любопытными собеседниками. С течением времени людей, интересующихся её прошлым, становилось всё меньше, а когда имя нашей героини стало, узнаваемо без привязки к мужу о прошлом писательницы уже не вспоминали. Глядя на Веронику Павловну сегодня трудно было в этой экзальтированной даме, избалованной, как могло показаться, жизнью, угадать молодую и отчаянно уверенную в себе провинциалку с горящими глазами, но, несмотря ни на что, это была одна и та же женщина.
Вероника Павловна, выйдя из ванны, привычно бросила взгляд на часы и неожиданно вспомнила, что ещё два дня назад получила приглашение от дочери на новоселье. Откровенно говоря, она уже давно решила, что никакого новоселья не будет, ведь её дочь переехала на новую квартиру ещё весной, почти год назад, как вдруг получила это самое приглашение, о котором теперь, благополучно забыла. Вернее, ещё утром, она помнила об этом и даже определилась с нарядом, но происшествие в магазине, невероятным образом, затмило в её памяти это радостное событие. Стараясь не вспоминать произошедшее днём и ругая свою рассеянность, писательница долго рылась в сумочке в поисках телефона, найдя же его, отыскала СМС дочери с адресом и местоположением. Каково же было удивление Вероники Павловны, когда навигатор показал, что дом, в котором находилась новая квартира дочери, располагался почти рядом с магазином, в котором она была сегодня днём. Умудрённая жизненным опытом дама не верила в подобные совпадения. От странного мрачного предчувствия у Вероники Павловны похолодели пальцы, а память, предательски вернула её сначала в магазин, а потом к окну дворницкой. Ей внезапно послышался смех, который она не слышала, до сегодняшнего дня, целую вечность. - Рок судьбы - промелькнуло у неё в голове. - Вот оно, возмездие - мысли точно молнии яркие и безжалостные ранили её мозг, не оставляя права на надежду. Она обречённо отложила телефон и совершенно погрустнев, стала медленно собираться. Со стороны сборы её были похожи на сборы смертника перед казнью. Нехотя подошла она к зеркальному шкафу, чтобы достать костюм и вдруг остолбенела. Из зеркала на неё смотрела тень ничем не напоминающая её, лёгкий озноб, мелкими мурашками, пробежал по её телу. Она стояла молча, пристально всматриваясь в странное отражение в абсолютном оцепенении. Вдруг, тень, точно испугавшись пытливого взгляда писательницы, внезапно стала приобретать знакомые черты и, вскоре, Вероника Павловна увидела в зеркале привычный силуэт. Сочтя это видение за хороший знак, она снова ожила и, улыбнувшись уже знакомому отражению, уверенным голосом сказала:
-Нет, это не приговор. Это - шанс, я исправлю всё - и немного помолчав, добавила: всё, что смогу – при этих словах глаза дамы заблестели, как в далёкой юности, словно её посетила гениальная идея, которая требовала немедленной реализации. Она быстро собралась и, передумав ехать на своей ласточке, вызвала такси.
Дом дочери оказался относительно новым, кирпичным зданием с цветными балконами и застеклёнными лоджиями. Судя по горящему свету в окнах, дом был заселён полностью. Вероника Павловна прошла по, протоптанной жителями дома, тропинке, пересекающей детскую площадку и оказалась прямо возле подъезда, указанного в адресе. Она обернулась в сторону проезжей части и окончательно убедилась, что сегодня уже здесь проезжала. На этот раз её память безмятежно спала, и припозднившаяся гостья нажала кнопку домофона.
- Шестой этаж, мамочка - послышался весёлый женский голос, и Вероника Павловна вошла в подъезд. Новый, зеркальный лифт домчал писательницу в мгновение ока до нужного этажа и мягко остановился, услужливо отворив двери. Возле лифта её уже ожидали не только дочь с зятем, но и их гости. Пёстрая и шумная компания, отдалённо напоминающая цыганский табор, встретила гостью радостными восклицаниями. Все, наперебой, пытались, если не обнять, то хотя бы поздороваться за руку со знаменитой родственницей своих друзей. Она была знакома, почти со всеми, большинство из этих весёлых, молодых людей были сотрудниками её дочери или зятя. Вдруг из толпы молодых людей появилась лучшая подруга её дочери, Галя.
- Вероника Павловна, как я рада вас видеть! – смеясь почти прокричала девушка, стараясь возвысить свой голос над шумом, создаваемым толпой и обняла писательницу.
- Галочка, сколько лет, сколько зим! А, где Рома?
- Он на балконе с ребятами.
Только теперь, протиснувшись сквозь толпу, Ольга- повзрослевшая дочь нашей героини, смогла обнять её и приветственно поцеловав, постаралась проводить, несколько растерявшуюся маму в своё жилище. Гости, шумные и весёлые, тут же последовали за ними. Квартира быстро заполнилась людьми и голосами. Вероника Павловна пыталась оглядеться и, наконец, оценить новое жильё дочери, но невероятное количество постоянно перемещающихся по квартире гостей лишало даму этой возможности. Окончательно сдавшись, Вероника Павловна, в конце концов, села, на приготовленное, слева от Ольги место и
- поздравив молодую семью с новосельем, пригубила, из искрящегося хрустального бокала, своё любимое Токайское вино. Добрые молодые лица, сладкое вино, купленное явно только для неё, музыка и песни под гитару - конёк зятя писательницы, заставили позабыть её, хоть на время, о сегодняшних событиях. Почти за полночь гости разошлись и, дама, наконец, осталась с самыми близкими ей людьми: дочкой и зятем.
-В квартире стало тихо и уютно. Вероника Павловна откинулась на спинку дивана и вытянула ноги.
- Хорошо - то как! – потянувшись, сказала она, томно прикрывая глаза. Ей действительно было хорошо и покойно. Они редко собирались вместе, втроём. Но, и это может показаться на первый взгляд даже странным, такой обычай, который установился между ними самым естественным образом, устраивал всех троих и особенно её. Она – писала, и ей никто не мешал, молодые жили своей насыщенной жизнью и им тоже никто не мешал, зато каждая встреча становилась маленьким праздником, потом долго вспоминалась в мельчайших подробностях и ценилась всеми участниками чрезвычайно высоко. Они всегда сидели допоздна, болтали, смеялись, делились новостями, планами. С детьми, а именно так Вероника Павловна про себя, называла дочь с зятем, она становилась молодой. Нет, не моложе, а именно молодой. Душа и тело её наполнялись, юношеской энергией и этого заряда ей хватало надолго, можно сказать до следующей встречи. Возможно, именно поэтому она опасалась, что частые встречи разрушат эту магию и превратятся в рутину. А тогда прощай молодость. Отношения детей её радовали и, теперь она понимала, как была права Оля, покинув их дом, который стал бы для неё золотой клеткой, в которой она никогда бы не встретила Вадима.
-Вадь, давай уберём - обратилась к мужу устало Оля. Молодой человек, тоже несколько уставший, добродушно улыбнулся и принялся собирать тарелки.
- Какой, всё - таки хороший парень, Вадик – подумала про себя довольная гостья - как Оленьку любит. От этих мыслей на душе у неё стало тепло и безмятежно.
- Я вам помогу, ребята - резво встав с дивана, уже вслух заявила она. - Заодно, хоть квартиру вашу, наконец, посмотрю. Как вы её наши? Почему в этом районе? Это так удивительно! - не унималась, собирая в, принесённый молодой хозяйкой, большой таз рюмки и бокалы, Вероника Павловна.
- Это всё Оля, - гордо сказал Вадим и нежно взглянул на супругу. Та улыбнулась одними уголками губ:
- Ничего удивительного, мам. Я ж давно хотела поближе к больнице что-то найти, а тут просто попалось на глаза объявление, я съездила, посмотрела, мне понравилось…
- Потом притащила меня – озорно улыбаясь, перебил ее, молодой человек
-Да, никто тебя не тащил, не могла ж я сама за тебя решить – словно, не замечая весёлого тона супруга, устало произнесла Ольга.
- Не за меня, а за нас – весело добавил он и, не дожидаясь её реакции, понёс стопку тарелок в кухню. Ольга зло зыркнула в след уходящему мужу и, точно испугавшись быть пойманной, резко перевела взгляд на маму, пытаясь понять, заметила ли та, что-нибудь.
- Вот, всё учит меня, всё поправляет - виновато попробовала оправдаться Ольга и грустно улыбнулась. Но было уже поздно. От цепкого взора матери ничего утаить было невозможно. Благостное настроение, только что царившее в душе Вероники Павловны, исчезло, а его место заняла смутная тревога. Она сделал вид, что ничего не заметила и нежно обратилась к дочери, в надежде, что им удастся поговорить наедине:
- Покажи мне квартиру. Ольга, взглянула на мать своими большими серыми глазами немного удивлённо, точно о чём то, догадавшись, отложила собранные столовые приборы и крикнула, мужу, ещё не вернувшемуся из кухни:
-Вадь, я маме наши хоромы покажу. Пойдём – увлекая маму за собой, предложила Оля. Они подолгу осматривали каждую комнату. Оля рассказывала всё, начиная с цен на обои и заканчивая историей покупки лампочек для люстры. Вероника Павловна слушала её, не перебивая с большим интересом. Проходя мимо окон она, с видом знатока щупала ткани штор, давая советы молодой хозяйке, по уходу за ними, подходя к шкафам, открывала дверцы, выдвигала ящики и одобрительно кивала, хваля дочку за прекрасный выбор и хороший вкус. Квартира оказалась очень просторная и удобная.
- Три спальни и гостиная – подытожила озадачено Вероника Павловна – я всё правильно поняла?
- Нет, мам, не правильно.
- Вадик не хочет или ты?
- Я – опустив голову, отвечала Оля.
- Почему? Что случилось? Ты его разлюбила?
-Оля молча отвернулась.
-Что с тобой происходит? У тебя кто, то есть?
- Мам, нет у меня никого - не поворачивая головы, ответила Оля. У Вероники Павловны не осталось и тени сомнения в том, что дочь ей врёт.
- Так, красавица, рассказывай – стараясь заглянуть в лицо Оли, повелительным тоном сказала мать.
- Да нет ничего и рассказывать нечего – повернувшись лицом к окну, желая укрыться от пристального взгляда мамы, ответила девушка.
- Я же всё вижу, девочка моя, я же чувствую
Ольга внезапно обернулась. Её огромные серые глаза, в эту минуту, так похожие на бездонные озёра, в своей глубине скрывали мрачное отчаяние, граничащее с горем, которое готово было выплеснуться из этих озёр и пролиться безжалостным потоком, топя счастливый мир, который ещё несколько минут назад существовал и казался незыблемым. Девушка обняла мать и быстро заговорила, словно тяжкое ярмо молчания, так долго мучавшее её, рухнуло, давая свободу всем словам, которые так долго были в ней.
- Мам, я не знаю, что со мной. Мне плохо с Вадиком, и я не понимаю, почему. Он такой хороший, а мне с ним плохо - уже плача, быстро говорила Оля – Может это из-за того, что я встретилась с одним человеком? Или это случилось раньше? Я не помню, мам. Оля говорила сумбурно и путано. Вероника Павловна изо всех сил пыталась понять дочь, мысленно списывая её состояние на переутомление.
- С каким человеком, доченька?
- Не с человеком, пациентом-путано отвечала Оля.
-Давно?
- Давно, мам, давно, уж больше года назад. И ведь не было ничего. Так, улыбочки, цветочки, конфеты, а потом он выписался. Ничего особенного, а вот не могу выкинуть его ни из головы, ни из сердца. Не мо- гу. – повторила она, вытирая глаза салфеткой и глубоко вздохнув. Вероника Павловна, совершенно ошеломлённая сидела молча, опустив голову.
- А Вадик знает?
-Нет, мне кажется, он не догадывается. Что делать, мамочка? Я не могу с ним больше жить и бросить его не могу. Я в тупике, понимаешь? Он же ни в чём не виноват, и я тоже - вновь заплакав, закончила девушка и снова обняла её. Вероника Павловна прижала к себе дочь и погладила её, как в детстве, по голове.
- Как же так, больше года, а мне ни звука- с лёгкой укоризной в ласковом голосе спросила она, продолжая бережно гладить густые бронзовые волосы дочери.
- Да я всё думала, блажь, пройдёт
- Тоже мне, доктор, пройдёт - светло улыбнулась мама. Ну, уж если так влюбилась-в раздумье проговорила она, понемногу приходя в себя, но внезапно опомнившись, спросила: а он, что?
- А он – женат, мама - неожиданно спокойно ответила Ольга
- Нет, девочка, моя! – испугано воскликнула Вероника Павловна – Это невозможно! Это же семья! Это грех, понимаешь, это страшный грех - прижимая к себе изо всех сил и старательно подбирая слова, шептала Вероника Павловна. – Это пройдёт, ты сильная, ты сможешь…
Оля послушно кивала, глотая слёзы, а Вероника Павловна всё никак не могла, как ей казалось, подобрать нужных слов, что б утешить дочь и унять сильное душевное волнение, которое перекинулось от Оли к ней. Девушка, тихонько всхлипывая, отошла от неё и, достав из шкафа блестящую облатку с таблетками, выдавила пару и проглотила, запив минералкой прямо из маленькой бутылочки.
- Что это за таблетки? – насторожилась, испуганная происходящим мать.
-Не бойся, мам. Это успокоительное. Я же сильная – ухмыльнувшись, как-то грустно, сказала девушка. Она подошла к окну и, резким движением, открыла его настежь. Морозный воздух, ворвавшийся в тёплую комнату, ожог холодом распухшее от слёз лицо Ольги и у неё на мгновение перехватило дыхание. Стараясь не задохнуться, она жадно, подобно рыбе, оказавшейся на берегу, губами ловила свежий воздух, который заметно успокаивал её. Наконец, изрядно охладившись, она не спеша закрыла окно, задёрнула штору и уже совершенно спокойно продолжила свой рассказ:
-Знаешь мама, что странно в этой истории? Я же выходила замуж по любви. Мы ж с Вадькой, как нитка с иголкой всегда были. Как я по нему скучала, мама…- не договорила фразу Оля. - А сейчас мне его просто жаль, но я не скучаю по нему…
- Может ты просто устала? Может тебе надо поехать куда – ни будь отдохнуть?
-Нет, не поможет – мотая головой, обречённо произнесла Ольга.
-Боишься, что тебя твой пациент забудет?
- Да он обо мне и не догадывается – равнодушно ответила девушка
- Вот и ты давай, забывай его потихоньку
- Ты не понимаешь: он - мой. Я это здесь чувствую – приложив руку к груди, сказала Оля так буднично, словно говорила о чём - то бесспорном, действительно ей принадлежащем. Чем ещё больше напугала свою маму. Вероника Павловна, справившись с чувством, когда-то уже пережитого страха, предложила:
- А, хочешь, переезжай ко мне? Придумаем, что ни будь для Вадика…
- Нет, от тебя на работу далеко. Да и не уедешь от себя ни куда. Оля улыбнулась. Глаза её совсем высохли, и в них появился лёгкий туман. Она подсела к маме и, положив голову ей на плечо, продолжила:
- Хорошо, что я тебе всё сказала, мне теперь лучше. Вероника Павловна обняла дочь и поцеловала в лоб. Она не знала, что ответить. Нужные слова, как ни старалась писательница, так и не нашлись. Ей очень хотелось рассказать дочери о том, что ей до боли знакомо это чувство одержимости и то, к каким безумным, последствиям оно может привести, но, теперь, когда весь счастливый, незыблемый мир дочери рушился у неё на глазах, она не могла, нет, не имела права уничтожить, своими откровениями, его окончательно.
-Вероника Павловна вызвала такси и, несмотря на уговоры детей, уехала ночевать домой. Всю ночь ей снились кошмары. Несколько раз она просыпалась и на утро встала с тяжёлой головой. Не успела она, после не хитрых утренних процедур, выпить свежезаваренный кофе, как её мобильник зазвонил, и на его экране высветилось имя Виталика. Она поспешно схватила трубку, едва не задев широким рукавом шёлкового халата, изящную чашечку с кофе, из тонкого китайского фарфора. Она ждала этого звонка, но никак не рассчитывала, что продавец позвонит так быстро.
- Алло - вальяжным тоном произнесла дама
- Доброе утро, Вероника Павловна! Это - Виталик! Помните, вы просили позвонить, если что-то узнаю?
- Доброе утро, Виталик! Я тебя слушаю – не меняя интонации, продолжала она
- Я вам вчера забыл сказать, что дядя Вова ещё на стоянке сторожем работает. Так вот, я с его сменщиком сегодня утром разговорился и тот сказал, что всей вероятности, он сидевший.
- Это почему он так решил?
- Чифирит каждое дежурство.
- Это что значит? - неожиданно растерялась писательница.
- Чифирь делает. Такая привычка только у зеков.
- Господи, да объясни ты мне, что это такое? - нетерпеливо, спросила Вероника Павловна, напрягшись все телом в ожидании ответа.
- Это напиток такой, зекам водку заменят, но без алкоголя, из чая, очень- очень крепкого чая.
- Так может это чай и есть?
- Нет, Петрович, в этом толк знает, сам сидел. А ещё дядя Вова, когда курит, фильтр отламывает. Я всегда это видел, но внимания не обращал, а Петрович сразу это заметил, потому, что у самого такая привычка после зоны осталась.
- А сам, дядя Вова ничего не рассказывал про тюрьму?
-Нет, он о себе вообще ничего не рассказывает. Но привычки у него зековские. Он в разговоре всегда прямо в глаза смотрит, как рентген. Мне по - началу даже неловко было, потом, правда, привык, а Петрович говорит, что так на зоне смотрят, потому, что глаза прятать нельзя. А, что вам такая информация не годится?
- Ещё как, годится - задумчиво отвечала писательница – Я заеду к тебе на днях, может, будет ещё информация, так звони в любое время. Попрощавшись с Виталиком, Вероника Павловна, почувствовала, как странное предчувствие, чего-то важного и неотвратимого, превратилось в вполне физическое ощущение холодной удушливой волны, которая перекатилась из района солнечного сплетения прямо к горлу, сдавливая по пути следования грудную клетку и перехватывая дыхание.
- Это он- мелькнуло в голове дамы, и она в бессилии закрыла глаза.
Глава 6.
Дочитав последние строки второй главы, Олеся отложила папку и, взяв мобильник в руки, принялась дрожащими пальцами набирать мамин номер. Она, практически, на одном дыхании прочла обе главы, но если после прочтения первой главы ей показалось, что мама писала о себе, то теперь, прочитав, вторую главу, Олеся уже не сомневалась, что роман не плод фантазии гениальной писательницы, а её автобиография. Как же Олесе хотелось ошибиться! Она готова была услышать от мамы любую ложь, любое оправдание всё что угодно, с единственной целью: убедиться в своей ошибке! Сердце молодой женщины бешено колотилось, руки дрожали, а мамин телефон не отвечал - Спит, наверное - подумала девушка. Ничего не оставалось, кроме, как немедленно ехать к ней. Олеся схватила большую мешковатую сумку с круглыми ручками и сунула в неё папку с романом, затем, почти полностью пересыпала туда же содержание вчерашней сумки и пошла, переодеваться в другую комнату. Вскоре она вышла, застёгивая на ходу ремень на джинсах и одновременно вызывая такси. Зажав телефон между плечом и щекой, оживлённо разговаривая, молодая женщина никак не могла вставить язычок пряжки в отверстие ременного полотна. Изрядно намучавшись, она подошла к зеркалу и, глядя в него, уже без труда застегнула ремень. Облегчённо вздохнув и заправив конец ремня в шлёвку, она внимательно посмотрела на себя, в зеркало и поправила волосы. Разговор с диспетчером, к тому времени, был окончен. Олеся, оглядев по привычке, перед уходом, квартиру, выключила в прихожей свет и вышла из дома. Всю дорогу в такси она мучилась вопросами, на которые никто, кроме её мамы ответа знать не мог. Девушка представляла себе, как будет задавать эти вопросы. Её воображение легко рисовало мамино лицо то удивлённое, то хитро улыбающееся, а то строгое и даже надменное.
Выражение лица мамы, в воображении Олеси, полностью зависело от заданного ей вопроса, поэтому девушке пришлось задуматься над порядком задаваемых вопросов. Это оказалось не так просто, как ей представлялось. Прежде всего, ей хотелось знать, что сподвигло маму сочинить этот роман? Почему, не спросив её, Олесю, она написала о ней, о её отношениях с, покойным ныне, супругом? Кто такой этот дядя Вова и чем он ей так интересен? Когда она начала писать этот роман? Количество вопросов росло в голове Олеси, подобно грибам в лесу, после дождя. Она пыталась их переформулировать, менять местами, определяя их очерёдность по важности, но все эти мысленные действия только путали её. На самом же деле, все эти душевные и умственные метания девушки сводились к незамысловатому обстоятельству: она просто не понимала маму, впервые в жизни Олеся не могла объяснить себе её мотивацию. Расплатившись с таксистом, она вылетела из машины и, одним кивком головы поздоровавшись, с уже знакомыми ей охранниками, через секунду, оказалась на аллее, ведущей к сияющему в лучах осеннего солнца, зданию. Олеся стремительно промчалась мимо причудливых клумб с яркими цветами сентябрины, мимо уже начинающих краснеть каштанов и подёрнутых лёгкой патиной позолоты, берёз. Она спешила и совершенно не смотрела по сторонам. На этот раз она сама могла найти комнату мамы, но медсестра её задержала:
- Добрый день, Олеся … Вы к маме?
- Добрый – буркнула Олеся – а кому ж ещё?
-Дело в том, что ночью состояние вашей мамы ухудшилось и сейчас она без сознания.
Олеся остановилась, и ошарашенная известием возмущённо спросила:
- Почему мне не сообщили?
- Вот почему – ответила, явно ожидавшая такой реакции, медсестра и протянула ей листок.
На листке была зафиксирована мамина воля, согласно, которой персоналу дома престарелых запрещалось извещать её дочь об ухудшении состояния матери вплоть до её кончины.
Олеся несколько раз пробежала глазами текст, написанный маминой рукой и, молча продолжила путь к её комнате, понимая, что никакого разговора уже не будет.
Увидев маму, недвижно лежащую на кровати, сердце Олеси сжалось от боли и на глазах выступили слёзы.
- Здравствуй, мамочка! – прошептала она сквозь слёзы , садясь в кресло, стоящее возле диванчика.
В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, медсестра, заглянув, поинтересовалась у Олеси, не надо ли ей чего-нибудь. Девушка отказалась и, медсестра с обещанием заглянуть попозже исчезла за дверью. Олеся пересела на диванчик поближе к маме и приглушила свет в комнате. Мама лежала, точно спала. Мышцы лица её были расслаблены, и даже смежённые веки не дрожали. Девушка пригляделась, и ей показалось, что нос и подбородок мамы заострились чуть больше прежнего. Она дышала слабо, почти не заметно. Тишина, воцарившаяся вокруг, медленно заполняла собою пространство комнаты, незаметно выползая из тёмных или плохо освещённых углов и из-под тяжёлых кремовых штор, наглухо закрывающих окно. Олеся, внезапно почувствовала, дикое, ни с чем несравнимое чувство одиночества. Весь мир исчез, оставив ей только эту комнату с приглушённым светом, немую и глухую. Она смотрела на маму и отказывалась верить глазам. Мысль, что это немота и глухота никогда не закончится, сводила её с ума. Внезапно Олеся вспомнила о романе, схватила сумку, подобно тому, как хватается утопающий за спасательный круг, и вытащила папку. Она забыла все вопросы, которые хотела задать. Сейчас ей казалось, что, начав читать роман, она вновь услышит мамин голос, а это было ей необходимо, как воздух. Раскрыв рукопись на заложенной, бумажным листком, странице, Олеся некоторое время старательно вглядывалась в лицо мамы, точно пытаясь что-то разглядеть в её чертах, но ничего, кроме загадочного спокойствия и умиротворения, которыми та никогда не обладала, ею замечено не было. Губы мамы были так плотно сжаты, что на миг, Олесе показалось, что они уже никогда не разомкнуться. Эта догадка, коварно вползшая в мысли девушки откуда-то из вне, напугала её, и она, отложив роман в сторону, взяла прохладную безвольную руку мамы в свои ладони и поднеся к своему лицу, прижалась к ней губами.
- Мамочка, не покидай меня, пожалуйста – прошептала Олеся и посмотрела в её лицо глазами полными надежды и слёз. Мама лежала безучастно, закрыв глаза и, как казалось её дочери, сознанием была очень далека от происходящего в комнате.
Олеся нагнулась и опустив голову прикоснулась лбом к маминой руке. Внезапно ей вспомнилось, как в детстве мама ей закрывала глаза, всякий раз, как её что-то пугало. Ей даже почудилось, что она слышит смеющийся голос мамы, долетающий до неё откуда-то сверху:
- Не бойся, доченька! Ну, разве можно быть такой трусишкой?
Мама, молодая, весёлая в белой широкополой шляпе из-под которой густыми волнами на плечи спускались тёмные каскады волос, беззаботно смеялась …
- Как я вижу её – мелькнуло у Олеси в голове - ведь она закрыла мне глаза.?
Вопрос девушки остался без ответа, потому, что теперь она видела и себя тоже. Она сидела, на большом светлом покрывале для пикника, прижавшись к маме спиной и прижимая её ладони к своим глазам, только в этом видении, она была совсем маленькая:
- Я не трусишка, я просто боюсь! – отвечала маленькая Олеся, прижавшись к маме.
- Игорь, полюбуйся на свою отважную дочь?
- Папа – изумлённо подумала Олеся – увидев высокого худощавого мужчину в спортивном костюме.
- Это кто тут боится? - смеясь спросил он и вдруг подхватил маленькую Олесю и поднял так высоко, что у той от восторга захватило дух.
- Ну, что, страшно ещё? – смеялся отец, кружа её над своей головой
- Нееет - отвечала маленькая Олеся – Только не опускай, а то в траве меня жук укусит.
Отец смеясь подкинул её в воздух и поймав, ловко развернул к себе лицом:
- Молодец, Олеська! Никогда не опускайся, всегда будь на высоте и тебя никто никогда не укусит – не достанут.
- А тебя никогда не кусают?
-Никогда! – рассмеялся отец
- А маму?
- И маму! Потому, что мы всегда на высоте!
От испуга, вызванного внезапным видением Олеся резко выпрямилась и видение исчезло. Мама лежала так же неподвижно с неизменным выражением безучастия на лице.
- Как же давно я не вспоминала этот пикник?! – подумала девушка и, достав из кармана платок, промокнула проступившие слёзы.
- Нет, нельзя раскисать – подумала она – я буду на высоте.
Она вновь положила на колени рукопись и устроилась поудобнее на диване.
Олеся принялась за чтение, то и дело, поглядывая в сторону кровати. Но там не происходило никаких изменений и, вскоре она уже окончательно погрузилась в чтение маминого произведения и глаз от него не отрывала:
Город N по меркам Москвы был маленьким и ничем не примечательным. Впрочем, какой из городов матушки-России по этим самым меркам не деревня? Только была бы Россия Россией, если бы не эти маленькие города и посёлки, раскинутые россыпью по всем необъятным её просторам? Они, точно, кровеносная система всегда питали сердце страны новой живой кровью, заряжали энергией, снабжали его свежим воздухом, и награждали самой жизнью, доставляя всё это, необходимое богатство, магистралями, железнодорожными путями, морскими и речными судами, а также просёлочными и шоссейными дорогами, к месту назначения. В каждом таком городке, бережно хранятся, как в старинном бабушкином сундуке тайны патриархальных традиций, особенности говоров и неповторимость индивидуальности характеров. Они, эти самые городки - скромные свидетели, а то и ярые участники истории России, которая не один век уже, ставит в тупик самых именитых учёных. Это их тихие, незамысловатые улочки, которые, зачастую, недооценены местным населением, в силу обыденности, но приводящие в восторг жителей больших городов своей подлинностью, способны исцелять душу и очищать сердца от накипи цивилизации. Архитектура маленьких городков, простая, невычурная, созданная, когда-то на века, с тайным желанием хозяев оставить после себя след в истории родного города, располагает к задушевной беседе, неторопливым раздумьям о вечном или об этих самых хозяевах и к старомодному, но такому милому, романтизму. Жители таких городков, не развращённые мантрами о больших возможностях, живут основательно и искренне, сердцем, не потому, что не умеют хитрить и подличать, а потому, что в этой атмосфере невозможно дышать ложью. Всё в этих городах наивно, искренне и просто. Разве возможно всё это в мегаполисе? Искать в нём душевность сравнимо с поисками невинности в публичном доме. Сколько бы ни пытались дизайнеры и архитекторы, передать своими творениями душу большого города, все попытки будут тщетны. В самых изысканных, созданных ими строениях, с использованием новейших технологий, в зеркалах и стёклах цвета неба, будут отражаться только деньги, разврат, цинизм и пошлость. Вся эта имитация присутствия души в мегаполисе обращена самой идеей в прах. Душа уже давно ушла из крупных городов и спасается в маленьких, никем не воспетых и незаслуженно забытых. Жаль, что жители российской глубинки не подозревают об этом и с завистью смотрят в сторону столицы. Город N был одним из таких городков. Он находился значительно севернее столицы и совсем не походил на маленькие города Юга, уютно примостившиеся между гор, утопающих в зелени широколиственных лесов или вальяжно раскинувшихся на просторах бескрайних степей под бесконечно высоким южным небом. Само положение города N могло многое рассказать о характере людей, населявших его. Город располагался на широкой равнине, по обеим сторонам которой возвышались невысокие сопки с редкими деревцами на пологих склонах. Впрочем, были и дальние сопки, находящиеся сразу за ближайшими в некотором отдалении от города. Они были покрыты лесом, состоящим в основном из хвойных пород и горожане, с начала лета до первых морозов, которые не редко бывали уже в конце сентября, ходили в эти леса за грибами и ягодами. Рассказы местных охотников о встречах с медведями и волками на горожан впечатления не производили и воспринимались по большей части, как байки. Между лесистыми сопками безмятежно покоились озёра с чистейшей, но всегда холодной прозрачной водой. Они, как и леса, были окружены городскими легендами и бабушкиными преданиями, которые не только не отвращали горожан от посещения этих мест, а напротив манили вероятностью встречи с чем-то необычным. Летом озёра пользовались у местных жителей особой популярностью. Невзирая на прохладную воду, сюда привозили детей, молодёжь чуть поодаль от воды находила укромные места для уединений, на многочисленных пустынных пляжах отмечали семейные праздники, встречи друзей и просто проводили выходные. Суровой зимой озёра покрывались толстой коркой льда, на которую по выходным высыпало практически всё мужское население города, отдавая дань старинной традиции подлёдного лова. В тёплое время года город был зелен. Широкие улицы, в старой его части были застроены двух и пятиэтажными домами с квадратными балконами и высокими окнами. Не смотря на лепку, арки и скульптуры служащие украшениями этих домов и делающих их интересными, ощущение тяжести этот стиль не вызывал, плавно перетекая в продолжение улицы с пятиэтажками без изысков и одинаковых в своих скромных отделках. В новых же районах дома по большей части были девятиэтажные, без орнаментов и сложенные из белого кирпича. Большой парк с фонтаном, роскошными клумбами и качелями для детей – был настоящей гордостью горожан. Была в городе белокаменная церковь с синими куполами не пустовавшая никогда, даже в самый разгар гонений на религию. Вторым храмом в городе был театр. Красивое, массивное здание, построенное в римском стиле, с широкими помпезными колоннами и круглыми фонарями, стоящими непосредственно перед самим зданием и намекающими каждому потенциальному зрителю о древности и ценности строения. Были в центре города одноэтажные здания, которые сами горожане называли купеческими, старинные с закруглёнными к верху окнами, маленькими, аккуратными мансардами и балкончиками, ограждёнными белёными балюстрадами. Город был очень чистым и ухоженным, не смотря на наличие нескольких заводов, чьи трубы дымили, нарушая гармонию человека и природы. Сами горожане не ощущали никакого дискомфорта, традиционно умело приспособившись к тем условиям, которые диктовала сама жизнь. В этом самом городе родилась и выросла Вероника Павловна, хотя, справедливее её было бы назвать Вероникой или Никой, как звали её бабушка и друзья, ведь она покинула город, когда отчество, в обращении к ней, ещё не требовалось.
Глава 7.
Если бы кто-то имел возможность заглянуть в город N, в период юности Вероники Павловны, то ни за что не узнал бы в худенькой, девчушке, с огромными серыми глазами и трогательной чёлкой, над приподнятыми, словно в удивлении, бровями, нашу героиню. Пожалуй, она бы, и сама не узнала бы себя. В то время ей нравилось представляться Никой, потому, что это имя ей шло куда больше, чем полное. Во всяком случае, тогда, ей так казалось. Своё детство Ника делила на периоды. Первый – длился от рождения до восьми лет, а сколько длился второй, да и был ли он вообще - она точно не знала. Когда Веронике было восемь лет, она с родителями возвращалась из лагеря домой. Дорога была длинная и скучная. Вскоре день, жарко отпылав закатом, превратился в вечер, который густым мраком скрыл от неё заоконные пейзажи. Родители слушали радио и о чём - то чуть слышно говорили. Под этот шепот, вкрадывающийся в тихую нежную музыку, она и уснула, свернувшись калачиком на заднем сидении машины. Очнулась Ника на обочине, очень болела нога, а рядом, вместо мамы сидела чужая женщина и плакала. Увидев, что девочка открыла глаза, женщина заулыбалась, протянула к ней руки и сквозь слёзы стала что- то говорить, но Ника ничего не слышала, она хотела позвать маму и даже шевелила губами, но голос её не слушался и, вскоре, она опять провалилась в забытье. Следующий раз Ника очнулась уже в больнице. Вокруг неё суетились люди в белых одеждах, но ей было трудно смотреть на них и она, закрыв глаза, снова забылась сном. Когда же она в третий раз открыла глаза, то увидела рядом со своей постелью женщину, сидевшую на стуле, с серым осунувшимся лицом, в чёрном бесформенном платье и чёрном шифоновом платке, скрывающем редко поседевшие волосы. Женщина, ласково знакомо, улыбнулась и наклонившись к лицу Ники поцеловала её, тёплыми губами, в лоб. Девочка тогда не узнала в ней бабушку и, не имея сил для разговора, просто закрыла глаза. О том, что она осталась сиротой, и теперь будет жить с бабушкой, которая специально для этого переехала в их город, Ника узнала позже, в больнице. Но совершенно не помнила, кто именно ей сообщил об этом, и было ли это до приезда бабушки или после её появления в палате, она тоже не могла вспомнить. Вообще больницу и всё, что происходило с ней в этот период, Ника помнила плохо. Бабушка забрала её домой через две недели, так что на похоронах родителей Веронике присутствовать не довелось. Вероятно, потому, что она не видела своих родителей мёртвыми, девочка совсем не плакала. Она, конечно же, слышала все эти разговоры об аварии, смерти, но ощутить себя частью обсуждаемой трагедии, она не могла. Всё её маленькое существо восставало против этого. Постепенно ей стало казаться, что родители просто уехали на время, но всё равно вернуться. Она никому не говорила о своих догадках, убедив себя, что это тайна и рассказывать о ней – значит больше никогда не увидеть ни маму, ни папу. Сама же Ника продолжала с ними общаться мысленно. Например, ложась спать, она мысленно желала им доброй ночи, а просыпаясь так же мысленно - доброго утра. Она не плакала, потому, что в её сознании они были всё ещё живы. Даже, когда бабушка собрала вещи родителей и отнесла в церковь, Ника не заплакала. Когда же она смогла обходиться уже без костылей, бабушка взяла её на кладбище. Погода была тёплая. Шли они молча. Бабушка в одной руке крепко сжимала Никину ладошку, а в другой, так же крепко дерматиновую сумку, из которой торчал букет цветов. На кладбище было тихо и ветрено. Ника шла, вертя головой во все стороны, ей нравилось множество деревьев, приветственно машущих ей на встречу блестящими зелёными листьями, пение птиц, уносящееся в синюю высь неба, и даже то, что отовсюду на неё смотрели с чёрно-белых фотографий совершенно разные, но одинаково внимательные глаза. Она никогда не была на кладбище, и ей всё здесь нравилось, возможно, от того, что она шла к папе и маме? Дома, перед тем, как выйти, бабушка рассказала Нике, что идут они туда, где похоронены её родители, но прежде им надо будет купить цветы, потому, что всем похороненным обязательно надо приносить цветы, что бы они не обиделись. Слово «похороненные» не было понятно Нике, поэтому главным для неё было в этом монологе, что идут они туда, где родители. Теперь же, глядя на деревянный крест, возвышающийся над холмом чёрной земли и небольшую фотографию под ним, родителей, она не могла понять, как они связаны друг с другом: этот крест, холм, под ним и её, Никины, родители. Бабушка, отпустив её руку, наклонилась к холмику, положила принесённые цветы, взяла фотографию и, поднеся её к своему лицу, вдруг зарыдала горько, в голос, бережно целуя фото
- Доченька моя, да на кого ж ты меня покинула.
Облик, мгновенно состарившейся бабушки, её горький, совершенно безутешный плач, потряс и испугал Нику, она вдруг поняла, что это именно этот чёрный холм с большим тяжёлым крестом навсегда отделил её от папы и мамы, спрятав их в какой- то другой подземный мир, о котором она понятия не имела. Ей вдруг стало, ужасно жаль родителей, которым там, под землёй темно и холодно, она представила их блуждающих в тёмных лабиринтах с низкими сводами, не в состоянии найти выход. Ей стало страшно так, как не было страшно никогда. И Ника, обхватив бабушку руками и крепко накрепко прижавшись к ней, заплакала громко и горько. Только сейчас она поняла, что родителей у неё больше нет и бабушка – единственный родной ей человек на всём белом свете. Они долго стояли, обнявшись и плача, потом бабушка, погладив её по голове своей большой тяжёлой рукой, достала из сумки бутылку минералки и два стеклянных стакана, завёрнутых в белые бумажные салфетки. Допив минералку, они заметно успокоились, вытерли слёзы сатиновыми платочками, извлечёнными из той же бабушкиной сумки, и побрели обратно, домой. С тех пор бабушка больше не плакала, во всяком случае, при ней, а ещё с того дня они стали очень близки, возможно потому, что именно в тот день они обе осознали, что осиротели. Несмотря на это, бабушка никогда не сюсюкалась с Никой и не жалела её, как обычно жалеют рано осиротевших детей. Словно опасаясь, что девочка может привыкнуть к людской жалости, она обращалась с ней как со взрослой, приучая принимать самостоятельные решения и отстаивать собственное мнение. Эти качества, позже, не раз помогали повзрослевшей Нике в жизни.
Бабушка Вероники, Алевтина Николаевна, после смерти единственной дочери, полностью посвятила свою жизнь внучке. Неразговорчивая и даже немного угрюмая, она не имела подруг ни в деревне, где жила раньше, ни в городе, куда переехала теперь. Пустословить она не любила, но, встречая на улице знакомых, всегда здоровалась, справлялась о делах, не проявляя особого интереса и спешила уйти. Когда же спрашивали её о делах или о здоровье, она отвечала всегда одинаково, со вздохом: Слава Богу и спешно трижды крестилась. Одни люди её считали хитрой, ведь такой ответ не давал никакой информации и повода для сплетен, другие же полагали, что она слишком религиозна и сторонились её. Алевтина Николаевна не чуралась никакой работы, денег не копила, но и не тратила их понапрасну, одежду любила добротную и расставалась с ней только, когда та из шифоньера перекочёвывала в тряпки. После смерти дочери, внучка для неё стала единственным смыслом жизни. Надо сказать, что Ника это ценила и, стремясь не разочаровывать бабушку, училась хорошо. Учёба давалась ей легко. Бабушка старалась всегда поощрять внучку, но денег катастрофически не хватало. Спустя пару лет, после окончательного переезда Алевтина Николаевны, к ним в квартиру стали приходить какие- то женщины, которые называли бабушку не Алевтиной, а бабой Алей. Баба Аля принимала их обычно на кухне, плотно прикрыв двери и строго наказывая Нике не подслушивать, или отсылала её гулять. Никино любопытство, подогреваемое расспросами сверстниц, было вознаграждено, когда бабушка, однажды вечером достала потрёпанную колоду карт и дала ей подержать их в руке. Ника, облокотившись на кухонный стол, принялась рассматривать видавшие виды края карт, но тут Алевтина Николаевна принесла свечку в подсвечнике и, поставив её на стол, застеленный зелёной клетчатой клеёнкой, посмотрела нежно на Нику и спросила:
-Что, интересно тебе, зачем ко мне все эти бабы ходят?
- Интересно - по - взрослому ответила Ника.
- Гадать ходят, мужей возвращать, парней привораживать.
Ника не всё поняла, но слово «привораживать» её заинтересовало.
- А привораживать это что?
Бабушка ухмыльнулась и, чиркнув спичкой, зажгла свечку.
- Тебе не понадобится, ты девчонка у меня красивая. Тут не привораживать, а отбиваться от женихов надо будет. - Сказала бабушка, как показалось Нике, с улыбкой и выключила свет.
- А карты, зачем держать?
- Что б правду говорили.
- Бабуль, а меня научишь?
- И не знаю – задумчиво, со вздохом ответила бабушка, садясь на табурет напротив Ники – вот маму твою научила и, что вышло то.
- А что вышло? – не унималась Ника
- Что вышло, то вышло – ответила бабушка, забирая у внучки карты. - Принеси-ка газету, только старую, новую я ещё не глядела
Ника принесла газету и, протягивая её бабушке спросила:
-А газета зачем?
- Гадать тебе буду, а на столе, за которым едят гадать нельзя, хоть газетку простелить надо.
- А почему нельзя?
- Карты врать будут. А теперь помолчи. Мне думать надо.
Для Ники всё было, как в сказке. В тёмной кухне свеча слабо освещала стены, которые приобрели совершенно необычный вид и дрожащие от мерцания огня тени, медленно передвигаясь по ним, меняя свои очертания, становясь то таинственными, то зловещими. В отсутствии привычного освещения, подсвеченное лишь свечой, лицо бабушки казалось Нике тоже таинственным. Морщинки на её лице превратились в глубокие борозды, от чего она стала похожа на сказочную колдунью. Ника к тому времени уже выросла из возраста сказок, но новый образ бабушки воскресил в ней прежние переживания. После бабушка гадала ей часто, но это, первое гадание она запомнила навсегда. Разложив карты, Алевтина Николаевна долго смотрела на них, перекладывала, отбрасывала некоторые из них в сторону, наконец, она подняла на Нику глаза, которые при таком освещении казались провалами и сказала:
- Ох и любовь у тебя будет, доченька – она частенько так называла Нику – только лучше б тебе не знать её.
- Как это?
- Любить будешь, как слепая и он тоже, нельзя так любить, бедой всё может обернуться – нахмурившись, сказала бабушка, указывая пальцем на пиковый туз.
Прошло несколько лет, но ничего того, о чём говорилось в гадании, с Никой не происходило. К бабушке, как прежде приходили женщины, изредка мужчины, многие её благодарили, но Ника в её гадания уже не верила. Молодые люди, действительно, не обделяли её своим вниманием, что вызывало зависть у женской половины её знакомых. Одноклассники признавались ей в любви, подкидывая записки с объяснениями в карманы её пальто, на танцевальных вечерах студенты, на перебой приглашали её на медленные танцы с надеждой на возможность проводить её до дома, но она, быстро привыкшая к такому вниманию, воспринимала всё происходящее, как должное и равнодушно принимала ухаживания молодых людей, которые не могли не льстить её самолюбию. Начитавшись романтической литературы, она, всей душой, ждала Его. Сначала Ника чувствовала себя, как Асоль, в ожидании, когда же на горизонте появятся алые паруса, потом, прочитав «Суламифь» девушка окончательно убедилась, что именно о такой любви страстной, дикой, тайной, какой была любовь царя Соломона к Суламифи, она и мечтала всю жизнь. Книгу Куприна Ника зачитала буквально до дыр. Никто из знакомых не соответствовал образу её воображаемого избранника и ей оставалось только ждать, а в том, что он непременно появится, Ника не сомневалась.
Школу она закончила хорошо и поступила сразу на филологический факультет педагогического института, но не на дневное отделение, как ожидали многие, а на вечернее. Ника очень хотела сама зарабатывать, к тому же, одна из бабушкиных клиенток нашла для Ники прекрасную вакансию личного секретаря Председателя Обкома. К работе Ника должна была приступить третьего сентября, потому, что именно с этого числа Галина Петровна, старая секретарь выходила на пенсию. Что бы научиться ведению дел Ника три недели подряд приходила на своё будущее место работы и училась, училась, училась. Наконец, в пятницу, Галина Петровна обняла её, написала на листке бумаги свой домашний телефон со словами: в случае чего - звони, не стесняйся- и ушла. Рабочий день был окончен и, Ника впервые сама, заперла приёмную. В понедельник был её первый самостоятельный рабочий день.
Глава 8.
Со своим будущим шефом, так на языке секретарш было принято называть начальников во все времена, Ника познакомилась в тот же день, что и со своей предшественницей. Он оказался не молодым человеком, лет пятидесяти, с крупными чертами лица и волевым подбородком. Аккуратно стриженые волосы его, кое - где уже схваченные сединой, были зачёсаны назад и ложились красивой крупной волной. К удивлению Ники, в глазах начальника она не заметила никакого выражения, точно всё происходящее было ему безразлично и скучно или вообще его не касалось. Только после слов Галины Петровны: А вот и моя смена- он, чуть заметно, оживился, рассеянно, как ей показалось, взглянул на неё и, протянув руку,сухо представился :
- Геннадий Сергеевич.
- Вероника Павловна - почему - то покраснев, отрекомендовалась Ника, некрепко пожав протянутую ей руку начальника.
- Я думал, вы будете постарше – переключив своё внимание на папку с бумагами, которые ему вручила Галина Петровна, немного удручённо произнёс шеф. Слова начальника застали Нику врасплох и она, испуганно обернулась к Галине Петровне, безусловно ища в ней поддержку, но та, в ответ на молящий взгляд девушки, лишь многозначительно кивнула в глазами указала на шефа. Расценив эти знаки, как указания к действию, новоиспечённая секретарь попробовала оправдаться:
- Но у меня в анкете…
- Да, да, я читал – прервал её Геннадий Сергеевич – надеюсь, вы справитесь. С этими словами он повернул голову к Галине Петровне и попросил:
- Галина Петровна, я на вас рассчитываю. Помогите, пожалуйста, Веронике Павловне освоиться с её обязанностями и, вообще, введите в курс наших дел.
Галина Петровна и без этой просьбы высокого начальства уже начала обучение Ники всем премудростям секретарской работы. Но, мудро решив не докладывать патрону о своём начинании, коротко отвечала:
- Конечно, Геннадий Сергеевич, не беспокойтесь об этом.
Возвращаясь пешком домой, Вероника беспрестанно думала о своём шефе. То впечатление о себе, которое он оставил , после их знакомства, прочно закрепило за Геннадием Сергеевичем, образ холодного и скучного человека, в её сознании, а эта реальность невероятным образом контрастировала с Никиными, немного наивными, романтическими представлениями о своей работе. Привыкшая к мужскому вниманию, она опасалась домогательств со стороны начальника и даже разработала тактику отпора такого рода посягательствам, но игнорирование её женских чар, с которым она столкнулась сегодня впервые, её обескуражило и удивило.
Погода, первого в жизни рабочего дня Ники , была прекрасна. Легко позавтракав и, уложив в сумочку, пару бутербродов, состоящих из чёрного хлеба с маслом и сыра, аккуратно завёрнутых в газету бабушкой, девушка пешком отправилась на работу. От дома, новой секретарши, до здания Обкома дорога занимала не больше пятнадцати минут. Уже не жаркое солнце грустно играло желтеющими кронами, начавших оголятся, клёнов, лёгкий ветерок шуршал рано опавшей листвой, разбрасывая её по асфальтированным дорожкам парка, через который пролегал путь девушки. В воздухе таком прохладном и свежем уже ощущался едва уловимый запах прели и светлой поэтической грусти. Ника легко взбежала по лестнице и, заходя в белокаменное здание Обкома, подумала:
- Не верится, что я буду здесь работать и бегать по этажам с цветными папками, как все эти женщины.
Она взяла ключ от приёмной у вахтёра, расписалась в журнале не спеша, стараясь своей росписью не задеть пределов, отведённой для этой цели, рамки. И важно, выпрямив спину в попытке подражания снующим вверх- вниз работницам обкома, направилась к своему рабочему месту. Все, встречающееся на её пути люди здоровались, и она охотно отвечала на их приветствия, ощущая себя частью большого коллектива, занимающегося очень важными государственными делами. Пришедший вслед за ней шеф был в прекрасном расположении духа, поинтересовался у Ники, чем живёт молодёжь и, выслушав сбивчивый отчёт секретарши с улыбкой, попросил через час принести ему чай с двумя кусочками сахара и лимоном. После ухода Геннадия Сергеевича позвонил внутренний телефон, и вахтёр сообщил, что надо спуститься за почтой. Ника стремительно сбежала по лестнице, боясь оставить кабинет надолго, так же быстро расписалась и почти бегом стала подниматься наверх. Вдруг, неожиданно нижняя часть папки открылась, и документы посыпались на лестницу. Ника в ужасе стала хватать листы, конверты, которые не послушно разворачивались поперёк и мялись у неё в руках. От обиды она чуть не плакала, внезапно кто - то протянул ей стопку бумаг и конвертов, уложенных ровно и красиво. Вероника подняла полные слёз глаза на своего» спасителя» и замерла. Перед ней был Он. Тот самый, о котором она мечтала, которого рисовало её пылкое, юношеское воображение. Слёзы, которые только что переполняли её глаза, мгновенно исчезли.
- Спасибо - сказала она, поднимаясь с корточек и оглядываясь по сторонам в поисках документов, одновременно стараясь скрыть внезапно раскрасневшееся лицо.
- Не за что - ответил незнакомец, откровенно пытаясь заглянуть ей в глаза.
Она, вспомнив о пустом кабинете, опустила голову и быстро побежала по лестнице вверх, крепко прижимая к себе папку с только, то собранными документами. Приёмная была пуста и, телефоны молчали. Она грузно плюхнулась на стул, положив папку с бумагами перед собой, на стол. Сердце её стучало, словно она бежала марафон. Не успела Ника опомниться, как на пороге появился только, что помогший ей мужчина. Увидев её, он улыбнулся открытой, почти гагаринской улыбкой, от которой его синие, точно битое стекло, глаза засветились, и сказал, подходя к её столу:
-Так вот куда Золушка сбежала!
Ника покраснела ещё больше и, опустив глаза тихо спросила:
- Вы к Геннадию Сергеевичу?
- Теперь даже не знаю - продолжая улыбаться, отвечал незнакомец - а к вам можно?
Ника совсем растерялась:
- Ко мне? Куда ко мне? – исподлобья глядя огромными серыми, как озёрный омут, глазами на незнакомца, тихо спросила девушка
- В сердце - ответил тот, не растерявшись, точно ждал именно этого вопроса. Не известно, сколько бы продолжался этот диалог и чем бы он закончился, но дверь в кабинет начальника Ники открылась и, появившийся на его пороге шеф строго спросил её:
- Вероника Павловна, почему вы Виктора Оттовича, ко мне не пригласили, а в приёмной держите? Ему же на 10 назначено? Проверьте, голубушка и, пожалуйста, будьте внимательнее к расписанию. После этих слов мужчины скрылись в кабинете шефа, а Ника, пристыженная начальником перед «своим героем» готова, была провалиться от обиды сквозь пол. В своих мечтах девушка совсем не так представляла себе встречу с Ним. И сейчас просто готова была разрыдаться от досады. Она налила воды из графина и выпила целый стакан залпом, затем, успокоившись, достала папку с сегодняшним планом встреч. На 10 часов был записан Виктор Оттович Лихт. Сердце её вновь забилось, словно в каком-то сладком предвкушении. Она несколько раз прочла вслух его имя, отчество и фамилию и ей казалось, что они звучали точно музыка.
Олеся прервала чтение и взглянула на маму. Та лежала, как прежде, совершенно неподвижно с отрешённым выражением лица, словно его обладательница находилась вовсе не здесь, а где-то очень далеко отсюда. Девушка обречённо вздохнула, подумав, что зря она придумала это чтение вслух. Но не успела Олеся развить дальше эту мысль, как раздался робкий стук в дверь, и, практически одновременно с ним в дверном проёме показалась голова медсестры.
- У вас всё в порядке?
- Да, не беспокойтесь. Вот, маме читаю – зачем-то сказала девушка.
- Это хорошо - поддержала разговор медсестра, войдя в комнату, но, не отходя от двери.
- Только зря, наверное – с сожалением в голосе, продолжила Олеся. Медсестра, боязливо оглянулась на дверь, находящуюся у неё за спиной и сказала таинственным голосом:
-Может быть это не научно, но я уверена, что люди, которые, как ваша мама лежат, вроде, как без сознания, на самом деле всё видят и слышат.
Сказав это, медсестра опять оглянулась на дверь, затем перевела взгляд на лежащую неподвижно хозяйку комнаты, и только после этого, обратив взор на Олесю продолжила:
- Я раньше в больнице работала, в реанимационном отделении, а мы с больными, сами знаете, больше, чем врачи общаемся. Так вот мне одна пациентка рассказывала, что она видела и слышала всё, что происходило вокруг неё, пока её реанимировали.
Олеся, взглянула на маму, словно хотела убедиться, что она не слышит их разговора, и, переведя взгляд на медсестру возразила:
- Это всё мозговые явления. Все эти тоннели…
- Да, какие там тоннели – перебила её почти шёпотом медсестра уже страстно захваченная внезапно возникшей темой разговора, - я же не о том. Про тоннели я тоже наслушалась и про голоса…Мне ж и в реанимации, не пару лет, пришлось поработать. А я вам про то говорю, что люди лежат и вроде здесь не присутствуют, а потом, как в себя придут, так всё в таких подробностях расскажут, что вы и сами ахните. И кто где стоял, и кто, что говорил и даже какая заколка в волосах у вас была. А главное они потом рассказывают, что всё сверху видели, даже про пыль на карнизах и люстрах. Медсестра резко окончила свою страстную речь, поймав на себе изумлённый взгляд Олеси.
- Может вам кофе или чай принести? - пожалев о сказанном и желая, как можно скорее сменить тему, которая, по её мнению, стала неприятна посетительнице, словно извиняясь, спросила медсестра.
- Да, кофе покрепче, если можно – медленно, точно обдумывая только что сказанное, ответила девушка. Медсестра скрылась за дверью, а Олеся, встав с диванчика, прошлась по комнате разглядывая потолок, карнизы, люстру, точно надеясь, что-то разглядеть.
- А вдруг, правда? – подумала она, и посмотрела вновь на маму. На секунду ей показалось, что выражение лица лежащей изменилось, тень улыбки мелькнула на её губах и тотчас исчезла. Олеся медленно подошла к ней, не отрывая глаз от её лица и, пристально вгляделась в него. Но лицо мамы, как и прежде, было абсолютно безучастно.
- Фу, показалось – подумала про себя Олеся, отходя от кровати – наслушалась, теперь всякая чушь видеться будет. Нет, надо кофейку выпить и взбодриться. Дверь в комнату бесшумно открылась, и медсестра вкатила стеклянный столик, с обрамлением из жёлтого металла. На столике стояла белая чашечка с тонким блюдцем, высокий белый кофейник на голубой салфетке, пузатая сахарница с торчащей в ней маленькой кофейной ложечкой и тарелочка, очевидно из того же набора, с печеньем разного вида.
- Приятного аппетита – сказала, улыбаясь, медсестра – я за столиком позже зайду, а хотите, сами завезите. У нас сестринская за углом сразу. Она хотела ещё, что-то сказать, но Олесе очень захотелось скорее приступить к чтению, и она прервала медсестру:
- Спасибо, я разберусь со столиком. Медсестра, почувствовав себя неловко быстро ретировалась.
Налив себе ароматный кофе и, откусив кусочек печенья, Олеся вновь открыла роман и погрузилась в чтение.
Глава 9.
Когда Вероника Павловна открыла глаза, за окном уже появились первые признаки сумерек. Снег падал большими пушистыми хлопьями бесшумно и неторопливо, с какой - то обрядовой торжественностью, словно напоминая о предстоящих новогодних праздниках, к которым природа уже начала свои приготовления. Писательница, ещё некоторое время смотрела в окно, как заворожённая, но вдруг, точно осенённая, какой-то мыслью резко отвернулась от него и, схватив мобильник, стала торопливо набирать номер.
- Олег Николаевич? – спросила дама кокетливым голосом - Узнали? Что значит пропадала? Ох, ну как же вам не совестно - продолжила она, подойдя к зеркалу и явно любуясь своей игрой со стороны. – Вот, как только минуточка появилась, сразу вас и набрала! В ответ на слова дамы, Олег Николаевич долго что - то говорил, отчего дама то улыбалась, то заливалась молодым звонким смехом, не переставая любоваться собою в зеркале. Наконец, она, промокнув салфеткой уголки глаз, от импровизированных слёз и, словно отдышавшись от смеха, продолжила: Ну, насмешили, у меня чуть тушь не потекла. А я вас пригласить к себе на пирожки хотела. Представьте себе: сама испекла – в ответ на удивлённый возглас в трубке, решительным голосом отвечала дама. Вам в семь удобно? Тогда жду. Вероника Павловна явно лукавила! Она ничего не пекла с того самого времени, как оставила свой родной город. Но пирожки в холодильнике были, благодаря кулинарным стараниям её помощницы по хозяйству. На удачу писательницы, домработница, приходящая только раз в неделю, была накануне утром и испекла свои вкуснейшие пирожки с капустой. Таким образом, хозяйке квартиры, оставалось только немного прибраться в комнате, привести себя в порядок, накрыть стол на две персоны и согреть пирожки. До прихода гостя оставалось не так уж много времени, а зная его педантичность, Веронике Павловне стоило поторопиться.
Едва стрелки часов дошли до расположения, указывающего на назначенное ею время, как в дверь позвонили. Писательница, облачившаяся к этому времени, в длинное тёмно-синее бархатное платье с высокими манжетами, украшенными тонкой серебряной тесьмой, приветливо улыбаясь, открыла дверь. На пороге стоял высокий, крепкий мужчина с густыми красивыми белыми от седины волосами, в строгом тёмном костюме с большим букетом чайных роз в одной руке и пакетом из супермаркета в другой.
- Олег Николаевич – радостно встречая гостя, нараспев произнесла дама. - Да, как же вы в подъезд то попали?
- Для меня, Вероника Павловна, дверей, закрытых не бывает – отшутился гость, протягивая ей пакт и цветы.
- Даже и не знаю, хорошо это или плохо – принимая цветы и пакет, отвечала хозяйка. – Вы проходите в комнату, а я через минутку подойду, только с цветочками разберусь! Кстати, спасибо большое, букет роскошный! Красота, просто не обыкновенная – уже из кухни продолжала писательница - а запах, запах, просто чудо и это зимой- то. Поставив цветы в высокую, чешского стекла, вазу, она быстро определила пирожки в микроволновку, включила чайник и извлекла из пакета большую коробку шоколадных конфет с бутылкой, её любимого, Токайского вина. Продолжая непринуждённо переговариваться с гостем, она достала большой серебряный поднос и поставила на него вино, пару хрустальных рюмок на высоких ножках, принесённую генералом коробку конфет, две широкие чашки с блюдцами и большую стеклянную вазу с тёплыми пирожками. Но не успела она приподнять, оказавшийся достаточно тяжёлым, поднос, как, внезапно появившийся в кухне, гость подскочил к ней и с юношеским проворством выхватил его из рук хозяйки. Случайно коснувшись, при этом, руки Вероники Павловны, генерал, смутился и, пряча, как нашкодивший ученик глаза, пробурчал:
- Позвольте мне, к чему вам такие тяжести таскать. С этими словами гость направился в зал и писательница, захватив только, что вскипевший чайник, поспешила за ним, как ни в чём не бывало.
Олег Николаевич был отставным генералом КГБ и старинным другом её мужа. Много лет назад, их семьи познакомились в санатории Ялты. Первыми, как это часто случается, познакомились и подружились дети, потом женщины и только после этого – мужчины. Вернувшись в Москву, они не прервали своего знакомства, а продолжили его самым тесным образом, встречаясь не только по праздникам, но и устраивая вылазки на природу по выходным. У мужчин общих интересов оказалось ещё больше, чем у их жён. Так, выяснилось, что они оба являются страстными охотниками, а, следовательно, охота на кабана стала ещё одной причиной для встреч. Олег Николаевич овдовел значительно раньше, чем Вероника Павловна, но дружбу с семейством писательницы не прекратил. Мужчины, продолжали ходить на охоту, пожалуй, даже чаще, чем при покойной супруге генерала. Поэтому, когда овдовела Вероника Павловна, он принял самое горячее дружеское участие в похоронах её мужа и всех полагающихся скорбных церемониях, посвящённых памяти друга. После всех этих траурных мероприятий, они почти не виделись, не только потому, что это могло стать поводом для сплетен, но и потому, что Вероника Павловна давно нравилась Олегу Николаевичу и она об этом знала. Сегодня был особый день. Она сама позвала его, но только потому, что ей нужна была помощь особого рода, которую мог оказать только он.
Они долго и весело болтали о всяких пустяках, он нахваливал её пирожки, она восхищалась его спортивной формой и называла молодцом. Незаметно вечер приближался к концу, а остывший чайник, так и не понадобился.
- Может чаю? – спохватилась хозяйка
- А кофе в этом доме найдётся? – приподнимаясь со своего места, заранее угадывая ответ, спросил гость.
- Конечно, сварить или растворимый?
- Если к плите допустите, я для вас такой кофе сворю, что вы меня ещё долго будете вспоминать!
- Ну, пойдёмте – кокетливо ответила ему Вероника Павловна, и они прошли на кухню. Пока Олег Николаевич колдовал над кофе и расхваливал свой тайный рецепт его приготовления, она напряжённо думала, как бы попросить его раздобыть нужные ей сведения, что бы не вызвать лишних вопросов, но не найдя приемлемого решения своей проблемы, писательница решила действовать по наитию. Наконец, когда кофе был уже готов, и его аромат распространился по всей квартире, смешавшись с запахом добавленной в последний момент, корицы, они сели за стол друг против друга. Вероника Павловна, сделав глоток ещё очень горячего напитка и поставив чашечку на блюдце, вздохнула:
- Да вы просто волшебник - мельком заглянув в глаза своему визави, с лёгкой завистью в голосе, сказала дама и добавила – я так не умею.
- Это я благодаря вам - волшебник – жадно ловя её взгляд, сказал Олег Николаевич и бережно взял кисть её руки в свою руку.
Почувствовав долгожданный момент, столь удобный для задуманного ею, Вероника Павловна, аккуратно высвободила свою кисть из руки генерала, якобы для того, чтобы взять конфету и невзначай спросила:
- А я не говорила вам, о своём новом романе?
Видя, что она ещё не готова принять его роли поклонника, но желая во что бы то ни стало, рано или поздно, получить эту роль, он поддержал предложенную ею тему:
-Нет, чем на этот раз нас порадуете?
- Секрет – сказала она и, хитро взглянув на него, продолжила – Надоело писать про охи - вздохи. Поможете? – вдруг спросила она, с каким - то азартом в голосе. От неожиданности глаза генерала округлились:
- Чем-я-то могу? – удивлённо выдавил из себя гость
- Задумала я одни персонаж – медленно, как бы раздумывая начала она, - он у меня был приговорён к смертной казни, объявлено было, что приговор приведён в исполнение, а он выжил.
- А дело, где происходит? Заграницей?
- Нет, у нас, но не сейчас, а лет двадцать пять – тридцать назад.
- Нет, такого быть не может.
- А если я вам скажу, что мне доподлинно это известно и, что это документальная история? Поможете материал раздобыть? Дело то давнее, вреда никому не будет, а я такое на этом смогу построить, у меня такие на этот счёт фантазии… – ласково произнесла Вероника Павловна, кладя руки на грудь генерала. - Так поможете?
- Ну, если имя фамилию хотя бы дадите, попробую – целуя её руки и преданно глядя в глаза, ответил генерал.
После его ухода , Вероника Павловна, довольная своей актёрской игрой и утомлённая этим же обстоятельством, в полном изнеможении, едва сняв свой бархатный наряд, упала, как подкошенная на постель и почти моментально уснула. Её не тревожили ни убранная со стола в гостиной посуда, ни грязные чашки из-под кофе, оставшиеся на столе кухни. Одна только мысль прозрачной тенью промелькнула в её голове, и то, только с тем, чтобы больше не появиться: она знала, что будет завтра ненавидеть себя за то, что не смыла макияж.
Её утро опять началось поздно. Смыв, наконец, пришедший за ночь в полную негодность грим, она принялась за уборку, мысленно перебирая в памяти вчерашний вечер и улыбаясь. Покончив с делами, дама нанесла маску на лицо и, вальяжно расположившись в кресле с закрытыми глазами, стала размышлять о планах на день. В первую очередь она решила позвонить дочери. Взяв мобильник, лежащий на тумбочке, стоящей возле кресла, Вероника Павловна набрала нужный номер, но на том конце не отвечали. Это её нисколько не расстроило и она, спокойно отложила трубку, зная, что дочь перезвонит, как только появится свободное время. Следующее действие, которое, по её плану, необходимо было совершить, стало посещение магазина, где работал Виталик.
Через полчаса дама уже ехала на своей «ласточке», как любовно называла она свою белую БМВ, в запланированном направлении, с надеждой застать, не только Виталика, но возможно, и Петровича. Но самой сокровенной мечтой, которую она боялась озвучить даже самой себе, была встреча с самим дядей Вовой. О этой мечте она старалась не думать, когда же, невольно мельчайший осколок этого наваждения задевал её мысли, ей становилось нестерпимо больно и чувство беспросветной тщетности повергало Веронику Павловну в депрессию. Когда то, много лет назад, её муж, любящий и благороднейший человек, вытащил её из этого состояния, фактически спас от самой себя, теперь спасать её было не кому. И ей это было хорошо известно, более того, она обладающая именем, связями и деньгами получила шанс исправить то, что когда-то заставило её бросить родной город и обосноваться в Москве.
Подъехав к магазину, дама оставила свою машину на том же месте, что и накануне, исключительно потому, что в свете последних событий, это место получило в сознании писательницы титул счастливого, а всё, что удостаивалось ею такого титула, автоматически приобретало, в её представлении, качества личной собственности. Она легко выпорхнула из машины и через минуту уже здоровалась с Виталиком в пустом магазине.
- Что - то пусто у тебя тут – оглядываясь вокруг, начала разговор Вероника Павловна, сразу после приветствий.
- Так зима ведь – нерешительно оправдался продавец - основные клиенты на праздники уехали
- Уже? - весело спросила дама – а я о праздниках что-то совсем забыла – продолжила она растеряно, точно эта информация застала её врасплох. Продолжая неторопливый осмотр магазина, Вероника Павловна прогулочным шагом дошла до прилавка, как бы невзначай достала пару тысячных купюр из сумочки и, протягивая их молодому человеку, сказала:
- Вот, Виталик, как и договаривались. Спасибо, ваша информация был как нельзя кстати. А как можно с вашим Петровичем увидеться?
-Благодарю, Вероника Павловна, но это много - соблюдая этические формальности, проговорил юноша, пряча деньги в карман брюк. - А Петровича сегодня нет. Сегодня дядя Вова дежурит.
- Дядя Вова? – удивлённо переспросила писательница и, внезапно, пошатнулась.
Заметив это, Виталик выскочил из-за прилавка и, подбежав к ней поддержал её за предплечье.
- Вам плохо? Воды? – испугался продавец. Но Вероника Павловна, быстро совладав с собой, отказалась от воды и насмешливо объяснилась:
-Это всё мои каблуки, Виталик! Мне уже и дочка сто раз нотации читала, а я привыкла и ничего поделать уже не могу. При этом она притопывала ногами, делая вид, что проверяет каблуки на прочность, и как бы, между делом, спросила:
- Так, где вы говорите, эта стоянка находится?
- Прямо за углом – сопровождая свои слова активной жестикуляцией – ответил молодой человек.
Писательница, попрощавшись с ним уже на ходу, быстро шла к выходу.
– Только вы осторожнее, там может быть скользко – крикнул парень ей вдогонку. Но она уже ничего не слышала, стремительно выскочив на улицу, дама направилась за угол магазина, и действительно, чуть в глубине, обнаружила стоянку. Её сердце забилось уже совсем по-особенному, глубоко в груди проснулось трепетное чувство ожидания чуда, к которому примешивалось приторное ощущение страха. Она медленно, громко хрустя снегом, пошла к сторожке, находящейся при въезде на стоянку. Это было небольшое помещение, с большими окнами кое-где закрытыми картонными листами или задёрнутыми плотными шторами. Внутри помещения тускло горела, висящая на проводе лампа. Больше с улицы не было видно ничего. Мысли Вероники Павловны опять, как не послушные мячики, скакали с места на место, прыгали, падали, путались с воспоминаниями, не рождая в итоге ни одной идеи. Остановившись на пороге сторожки, она опустила голову и, бормоча под нос что-то невнятное трижды перекрестилась и сделала первый шаг на ступеньку. В этот момент мобильник в её сумке позвонил так неожиданно громко, что Вероника Павловна вздрогнула. Это звонила Оля. Писательница спустилась со ступеньки, отошла в сторону от сторожки и встала возле какой-то машины.
- Мам, приветик! Прости, не могла сразу перезвонить. Сегодня, просто, сумасшедший день.
- Ничего страшного, я просто позвонила. Голос твой услышать.
- Понятно - вздохнула Оля - не волнуйся, у меня всё в порядке и настроение нормальное
- А голос твой мне не очень нравится
- Мам, у нас половина врачей на больничных. Я просто устала и мечтаю выспаться.
- Если дело только в этом
- Да, мам, только в этом - совсем замученным голосом ответила Оля. - Ты как? Пишешь, что ни будь?
- Пока материал собираю, тема такая… Пока не хочу говорить.
- Ну ладно. Мам, мне бежать надо. Целую тебя
-Да, доченька, конечно… и я тебя
Закончив разговор, Вероника Павловна положила мобильник в сумку, повернулась, чтобы вернуться к сторожке и в ту же минуту, наткнулась на внушительную тёмную фигуру. Надо ли говорить, что это был дядя Вова. Все мысли из её головы вылетели, как вылетают голуби из голубятни. От неожиданности она вздрогнула и выронила сумку. Дядя Вова резво поднял её и, отдавая хозяйке с неловкой улыбкой сказал:
- Простите, дамочка, ради Бога! Я услышал, что мобильник звонит, глянул, вроде нет никого, а тут тень мелькнула - он запнулся и продолжил - думал мальчишки.
Писательница, взволнованно выслушав дядю Вову однозначно поняла, что он её не узнал. Ей очень хотелось разглядеть его получше, но поднять глаза и взглянуть ему в лицо она не смела. Заметив её испуг и, очевидно виня себя в этом, дядя Вова снова принялся извиняться.
- Я вас не видел. Вот тень мелькнула, и я за ней. Вы, может быть, замёрзли? У меня чай есть?
- Хорошая идея - подумала Вероника Павловна, а вслух сказала:
- С удовольствием, а то что- то, мне не хорошо. При этом голос её не слушался, а руки дрожали.
Дядя Вова направился к сторожке, знаками приглашая её следовать за собой и Вероника Павловна, молча приняв его приглашение, послушно проследовала за ним.
Глава 10.
Сторожка дяди Вовы, при более детальном рассмотрении, оказалась обрезанным металлическим контейнером. На высоте полуметра от пола и почти до потолка, железные стены его были аккуратно вырезаны и заменены на стеклопакеты, почти по всему периметру помещения. В противоположном от входа углу стоял топчан, аккуратно застеленный стеганым одеялом, выглядывающим из-под бардового пледа с, уныло свисающей, бахромой. Именно над топчаном окна были закрыты картоном и занавешены шторами. Сама сторожка, нашей героине, показалась жалкой, убогой и крайне неуютной. Вдоль почти полностью застеклённой стены, стоял большой письменный стол, заваленный старыми, местами промасленными газетами с кроссвордами, потрёпанными журналами с судоку, авторучками и заточенными карандашами. Здесь же находилась большая массивная металлическая пепельница, доверху наполненная окурками, возле которой лежала пачка «Нашей Марки», прикрытая листом с начерченным на нём графиком. Под столом стоял большой масляный радиатор с сияющей, на его боку, маленькой красной лампочкой, который служил, по всей видимости, единственным источником отопления сторожки.
-Вот, присаживайтесь – дружелюбно начал разговор хозяин сторожки, вытаскивая из-под стола табурет и, одновременно убирая с него какие-то вещи
- Вы «Форд», наверное, приходили смотреть? – перекладывая со стола на топчан газеты, неожиданно спросил дядя Вова. Вероника Павловна хотела было переспросить его о каком Форде идёт речь, но вспомнила, что машина, возле которой они встретились, была, как раз Фордом, очевидно о котором сейчас и говорил сторож.
- Да, для дочки, присматриваю – стараясь незаметно подробнее рассмотреть хозяина, отвечала она.
- Для дочки не советую, намучается.
- Да? А мне машинка понравилась – делая удивлённое лицо и из всех сил, стараясь скрыть свои душевные опасения, что он её узнает, сказала Вероника Павловна
- Вы выхлопную трубу видели? – усмехнулся дядя Вова, включая чайник и не дожидаясь ответа, продолжил: - Тут не с езды, а с автосервиса начинать придётся. А протектора? Нет, для девочки, точно не советую. Вам чай заварить или из пакетиков?
Вспомнив о странном чайном напитке зэков «чифире» и подумав, что именно его имеет ввиду дядя Вова, предлагая» заварить чай», Вероника Павловна решила остановить свой выбор на чае из пакетиков.
- Пожалуй из пакетиков, - сказала она, улыбнувшись и робко взглянув на хозяина сторожки, - сто лет из пакетиков не пила. Ей хотелось спросить о протекторах, но передумав, она спросила первое, что пришло ей на ум:
- И не скучно вам здесь?
Дядя Вова открыл в нижней части стола деревянную дверцу тумбы, извлёк из неё красивую белую чашку с изображённой на ней веткой лиловой сирени и, кряхтя, выпрямившись, ответил:
- Нет, не скучно. Тут мальчишки балуются. Так, что не заскучаешь. С этими словами он поставил чашку на стол, положил в неё пакетик чая и налил кипяток.
- Увлекаетесь? – спросила вероника Павловна, кивнув на, убранную хозяином кипу газет и журналов с судоку и кроссвордами
- Да, - отчего то замявшись ответил «Дядя Вова» - для мозга, говорят полезно.
Вероника Павловна заметила его замешательство и решила пока эту тему не развивать.
- Да, я тоже об этом слышала – ответила она равнодушно, давая понять собеседнику, что тема уже исчерпана.
- А не страшно вам тут, одному? - принимая чашку, спросила гостья.
- А чего бояться? Двум смертям не бывать, а одной не миновать – отвечал со вздохом хозяин, наливая в красную пузатую, кружку тёмно-коричневый, дымящийся напиток из термоса.
- А это, что у вас? – не удержалась писательница.
В это время её собеседник сел рядом с ней так, что свет не яркой потолочной лампы осветил его лицо мягким, тёплым светом и оно, как будто посветлело. На мгновение Вероника Павловна увидела перед собой молодого человека с весёлыми глазами, то ли синего, то ли зелёного цвета, в которых, казалось, плескалось море или, нет, не море – озеро. Глядя в его глаза, она увидела яркий солнечный день, где-то высоко в небе застыли облака, а перед ними распростёрлась, сияя на солнце, озёрная гладь. Да, перед ними. Рядом с ней сидел молодой мужчина. Он сидел так близко, что она не могла разглядеть его лица. Поправив ей волосы, растрепавшиеся после порыва ветра, он, коснулся губами её уха и прошептал: Ника.
Вероника Павловна, на секунду зажмурилась – видение исчезло. Вернувшись в реальность, она поняла, что её визави уже давно ей отвечает на заданный вопрос, только вот ей, уже было не до этого. Она хотела уйти. На душе у неё, стало так тяжело и горько, что хотелось плакать. Дама сделала большой глоток чая и почувствовав его горький вкус невольно скривилась.
- Горько? А, что ж вы без сахарка? – подталкивая к ней коробочку с рафинадом, спросил дядя Вова и отвернувшись от неё вновь засуетился.
Вероника Павловна, всё ещё находясь под впечатлением от внезапного видения, впервые за весь вечер взглянула на хозяина сторожки открыто. Если бы только, в этот момент, он смог бы перехватить её взгляд, то наверняка подумал бы, что на эту женщину обрушилось страшное несчастье, которое поглотило её, утащило на дно и теперь она глядит на него с этого самого дна, моля о чём-то молча и страстно. Но, хозяин сторожки совсем не смотрел на неё. Он, внезапно вспомнив, что у него есть конфеты, принялся их искать и, вскоре, радостно развернул перед гостьей кулёк, но та, вяло улыбнувшись, отказалась и спросила:
- А вы сможете помочь мне с машиной для дочки? Я имею в виду, консультацию.
- Да, пожалуйста. Записывайте телефон.
- Ой, у меня зарядка почти пустая – соврала писательница – может быть, вы мне на листике запишите?
Дядя Вова достал из кармана рубашки очки, отыскал на столе ручки с листком бумаги и написал номер
- Только, пожалуйста, напишите там, чей номер, а то я такая рассеянная бываю. Мужчина сделал, какую-то приписку и вдруг обратился к ней:
- А вас, как зовут? А то и не познакомились даже, как же я узнаю, если вы позвоните?
- Вероника Павловна – ответила дама, густо покраснев, вновь опасаясь быть узнанной, и протянула руку.
- Очень приятно – пожимая даме руку, ответил мужчина - меня в основном, все дядей Вовой зовут. А на самом деле я - Владимир Сергеевич – и немного подумав, добавил – Константинов.
- Очень приятно, Владимир Сергеевич, благодарю за чай – опуская руку и направляясь к выходу, сказала гостья
- Очень приятно – точно эхо отозвался в след ей мужчина и добавил: Вероника Павловна.
Олеся захлопнула роман. В образе Олега Николаевича, она легко узнала старинного приятеля их семьи –Глеба Евгеньевича, но персонаж «дяди Вовы» оставался для девушки загадкой.
- Мам, ну это же не честно. Кто этот дядя Вова? Это твоя первая любовь? Почему именно я должна заканчивать роман о твоей жизни? Что ты задумала, мама? – задавая вопросы, девушка тщательно вглядывалась в, сильно исхудавшее лицо лежавшей, пытаясь отыскать на нём хоть малейшие признаки реакции, но, их не было. Она разочаровано вздохнула и, совершенно упавшим голосом, обратилась к ней вновь:
- Не обращай внимания, мамочка. Я просто чертовски устала. Вот немного отдохну и во всём разберусь. Я же сильная – последнюю фразу Олеся произнесла грустно улыбнувшись. Затем подошла к маме и, погладив её по голове, поцеловала в щёку.
- Спокойной ночи, мамочка! Я к тебе завтра надолго приду!
Сказав это, девушка взялась за ручку стеклянного столика и покатила его в сестринскую.
Выйдя на улицу, Олеся вызвала такси. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Этот роман, словно выпивал из неё все соки. Сентябрьский вечер лёгкой синей прохладой окутывал её плечи, едва заметным дуновением ветерка, проникал под лёгкую одежду, бодря и охлаждая одновременно. Внезапно, она ощутила, что безумно голодна. Только сейчас ей вспомнилось, что ничего кроме печенья, принесённого медсестрой, не ела. Дома её ждал пустой холодильник. С тоской девушка стала думать, что надо будет заехать в магазин, потом, что-то приготовить. Ни сил, ни желания на это у неё не было. Размышления Олеси прервали подъехавшее такси, в которое она с удовольствием опустилась, и, практически одновременно с этим прозвучавший, звонок мобильника. Это звонила Таня:
- Олесик, привет, ты ещё у мамы?
- Нет, уже домой еду – усталым голосом отвечала девушка
- Зайди, ко мне, ладно? Прямо сразу, не к себе, а ко мне – почти приказным тоном сказала подруга.
- Ой, Танюш, я устала, просто смертельно, а мне ещё в магазин надо. Дома шаром покати
- Вот поэтому и заходи, не надо тебе ни в какой магазин. Отметим посемейному твой приезд, взбодришься немного, а мне список оставишь, я сама всё тебе куплю, мне так и так в магазин надо будет завтра поехать.
- Хорошо. Зайду – устало вздохнула Олеся
Предложение Тани, как нельзя было, кстати, и девушка с радостью согласилась. Пока она добиралась до дома, синий вечер превратился в чёрную бархатную ночь с крохотными, едва различимыми в свете огней мегаполиса, серебряными точками на небе. Олеся редко смотрела на небо, а сейчас, выйдя из машины, случайно подняв глаза чуть выше обычного, заметила в крошечном кусочке небосвода между высотками и деревьями звёздочку. Увиденное, было настолько неожиданно, что заставило её, остановилась на мгновение.
- Какая красота – мелькнуло в голове у девушки - настоящая. Может этой звезды уже давным - давно нет, вглядываясь в чёрный клочок неба, продолжала думать Олеся -- может она уже давно погасла, но свет, которым она светилась не умер вместе с ней, значит она жива, пока жив её свет. А потом? В этих странных раздумьях, Олеся опустила глаза чуть ниже, и тут уже, яркий электрический свет фонаря буквально ослепил её. От резкого света, резанувшего её глаза, точно нож, Олеся сощурилась и, забыв о звёздочке, ощущая, уже совсем не ласковую прохладу ночи, побежала к подъезду.
Она, как и просила Таня не поехала к себе, а сразу пришла к ней. Едва девушка нажала кнопку звонка, как за дверью послышались детские голоса, которые перемежёвывались с голосами взрослых. Когда, изредка, Олеся задумывалась о детях, то представляла их именно такими, какими были дети Тани и Михаэля. Таня, своей вечной суетой и домашними хлопотами, напоминала Олесе квочку, но созданный ею семейный очаг, девушке определённо нравился и вызывал у неё чувство уважения и подспудной зависти. Зачастую, она не знала о чём говорить с подругой, поэтому старалась играть роль благодарной слушательницы. Но не смотря на эти житейские хитрости, Олесе Таня нравилась своей простотой и откровенностью.
Едва девушка нажала кнопку звонка Таниной квартиры, как дверь в неё отворилась и, буквально, всё соседское семейство, одномоментно оказавшееся в прихожей, шумно встретило гостью.
- Проходи, Олесик, в зал – перекрикивая включённый телевизор и болтающих детей, начала распоряжаться Таня и обратившись к старшему сыну продолжила:
-Возьми сумку у тёти Олеси.
- Может, я тебе помогу? – с надеждой на отказ, предложила Олеся.
- Пошли на кухню, я, тебе салфетки дам – не обращая внимания на тон гостьи, ответила хозяйка.
- Михаэль, ты бокалы поставил?
- Поставил - раздался ленивый голос Михаэля за спиной у Олеси.
- На, полотенце, протри на всякий случай - обратилась к мужу Таня и тут же дала поручение гостье: Олесь, проконтролируй, пожалуйста и вот салфетки, положи, а я утку принесу.
Дети радостно вбежали в зал вместе с Олесей и Михаэлем. На столе уже стояли салаты, красиво нарезанные колбаса и сыр, украшенные зеленью. Никаких изысков не было, но на душе у девушки стало уютно, тепло и совсем не хотелось домой. Её радовала вся эта суета, красиво накрытый стол, аромат утки, только, что извлечённой из духовки, смех детей, разговоры ни о чём, но больше всего ей нравилось, что не надо было искать ответы, потому, что никто ни о чём её не спрашивал.
Глава 11.
Поднявшись к себе, Олеся разделась и, совершенно обессиленная, легла спасть, однако сон никак не приходил. Проворочавшись с полчаса, девушка решила продолжить чтение романа, надеясь скорее разобраться в вопросах, ответ на которые мог находиться только на его страницах.
Вероника Павловна вернулась домой, когда на город с неба уже стремительно сползала тьма, но проигрывая, сражение за сражением, иллюминации города и стремясь задержаться в нём до утра, обречённо сворачивалась мрачными густыми клубами и таилась, в таком виде, в углах дворов, подворотен или в стороне от аллей, опустевших парков. Снег, призывно искрясь и отражая свет уличного освещения, загонял этот мрак всё глубже, в самые укромные места, делая их ещё более таинственными. Романтической душе писательницы колдовской мир зимней ночи был всегда близок, но сейчас, она пребывала в таком волнении, что ничего не замечала. Ей еле-еле удалось добраться до дома, несколько раз съезжая к обочине под сигналы недовольных автомобилистов, чтобы выпить воды и вытереть слёзы. Она ни о чём больше не думала. Разум, наконец, проиграл в войне с воспоминаниями и те, вырвавшись на волю, после многолетнего плена, терзали свою тюремщицу и не знали пощады.
Дома, рыдания перешли в истерику, и она выпила столовую ложку корвалола, запив её стаканом воды. В этот момент ей хотелось только одного: успокоиться, чтобы вернуться к контролю, хотя бы над собой. Через пару минут лекарство подействовало и она, сидя на диване, стала видеть все, окружающие её предметы в лёгкой дымке, потом дымка стала сгущаться, превращаясь в плотный туман из которого вдруг стали появляться лица, слышаться голоса…Ещё через некоторое время она вернулась в сою юность, в город N, увидела бабушку, сидящую на табурете и чистящую картошку над помойным ведром. Это была их самая серьёзная ссора, после, которой прежних отношений в их маленькой и до сих пор дружной семье, уже никогда не было. Бабушка узнала о том, что Вероника встречается с Виктором и позвала внучку:
- Ника, зайди-ка, поговорить с тобой хочу– увидев проходящую мимо кухни внучку, крикнула бабушка.
- Что случилось? – продолжая расчёсывать волосы, спросила внучка
- Ты на свидание к этому, к Лихту собираешься?
- Да, а что?
- Как что? Он же женат, у него дети!
- Ну и, что, что женат? Он меня любит, бабушка, понимаешь? Меня!
-Ага, любит…Только живёт не с тобой, а с законной женой!
-А с женой он разойдётся, дочка немного подрастёт...
- Это он тебе так сказал? – бросив на стол не дочищенную картофелину и нож, негодуя, спросила бабушка.
- Это мы с ним так решили.
- Доченька моя, Никочка, прошу тебя, брось ты его. Грех это, понимаешь, очень тяжкий грех, смертный – перейдя на шепот, продолжила бабушка. - Он кабель, перебесится и при жене останется, а ты лучшие годы свои на него изведёшь и кому нужна будешь? А о жене его подумала? Она же тоже женщина! Что ж ты ей пакостишь? За что? Она то, в чём виновата? Пойми, не любовь — это вовсе, а проклятие! Не послушаешь меня всю жизнь расплачиваться будешь, а может и дети твои будут…
- Была б хорошей женой, муж бы у юбки сидел, а не на сторону глядел – ответила Ника, услышанной, где-то бабской мудростью. - И в проклятия твои я не верю, посмотри вокруг, на дворе 20-й век, а ты проклятие!
- Подковалась – зло ухмыльнулась бабушка. Ну а ребёнок тоже плохой или в 20-м веке не грех дитя сиротить?
- А никто его не сиротит. Если мать есть, то ребёнок уже не сирота.
- Глупа ты, Ника – вздохнула бабушка и махнула рукой. - Обо мне, хоть подумай, мне ж совестно людям в глаза смотреть. Прохожу, а спина аж горит от взглядов. Разве я тебя так жить учила? Ни к чему хорошему эта история не приведёт! Сердце всё ноет и карты говорят, беда будет. Бросай его, слышишь, доченька. Не ломай жизнь ни себе, ни людям.
- Бросай! Как у тебя всё просто! Я же люблю его – обнимая бабушку и пытаясь вернуть её расположение к себе, примирительным тоном сказала Ника. Бабушка, не обняв её в ответ и даже отвернувшись, ответила сухо, глядя в окно:
- Можно, по глупости совершить ошибку, можно – повторила она, задумчиво кивнув - но, чтобы не прислушаться к тому, кто указывает тебе, как её исправить, надо быть дурой. Ника разжала объятия и, обижено развернувшись молча, ушла обратно, в коридор. Никогда раньше бабушка не называла её «дурой», они вообще никогда не ссорились. После этой беседы, разговоры между ними стали редкостью, бабушка замкнулась в себе и почти к ней не обращалась. Ника тяжело переживала их разлад, но идти на примирение не хотела, тем более что Виктор занимал в её жизни практически всё пространство, а молчание бабушки давало ей почти полную свободу действий. Бабушка больше не звала её с собой на кладбище и даже не сообщала, что собирается его посетить, не просила, что-то купить и Нике приходилось порой видеть, как она, сгорбившись под тяжестью сумок медленно и тяжело ступая, возвращалась с базара. По - началу Вероника подбегала к ней пытаясь вырвать сумки, но упрямая старуха, так мысленно называла теперь её Ника, вцепившись в них и бурча под нос, что-то вроде: сама разберусь, отдёргивала руки и не глядя на внучку продолжала свой путь.
Девушка жаловалась на их, с бабушкой, конфликт Виктору, в те часы, когда они были вместе, но он только улыбался, нежно гладя её по голове и говорил, что это всё ерунда, просто бабушке не дано понять их любви. Вероника Павловна, вдруг вспомнила, как однажды, когда она, положив голову на плечо Виктору с горечью сказала, что боится окончательного разрыва с бабушкой, он, впервые не улыбнулся, а неожиданно тяжело вздохнул и ответил:
- А ты думаешь я ничего не боюсь? Ты думаешь, что у меня всё просто?
- Как ты не понимаешь, она единственный родной мне человек.
- Эх, Ника, я это понимаю. Только, иногда такая тоска наваливается, что удавиться в пору.
- А как же я?
Он обнял её своими сильными руками и прижав к себе, грустно ответил:
- Вот тот ж…Куда я без тебя денусь? Без тебя мне не жить!
- Бабушка, прости – прошептала одними губами – Вероника Павловна, с трудом приоткрывая веки. - Бабушка умерла – словно ответила она сама себе и опять закрыла глаза. Перед глазами у неё возник образ, лежащей на могиле дочери и зятя, бабушки. Именно там её нашли, через год, после беседы, приведшей к их конфликту. Веронике позвонили из милиции прямо на работу. Начальник выделил ей свою Волгу и девушка, через десять минут после звонка, уже была на кладбище. Она бежала, всё ещё не веря и протиснувшись через столпившихся зевак, увидела её. Она лежала на правом боку, с обращённым к земле лицом. Тёмный платок, завязанный узлом под её подбородком, шевелился от ветра, седые волосы, выбившиеся из него, были разбросаны по лицу и тоже шевелились при каждом порыве ветра, меняя своё положение. Цветочки, очевидно выпавшие из её рук, были беспорядочно раскиданы по поверхности могилы и возле неё. Из-под длинного тёмного платья виднелись худые ноги, в шерстяных серых чулках и тёмно-вишнёвых полуботинках. Ника смотрела, как заворожённая. Бабушка не была похожа на спящую. Эта смерть была так реальна, что не оставляла даже каплю надежды на самообман. Нике сало страшно, горько, больно и стыдно одновременно. Бог знает, какие ещё чувства переполнили её тогда, от их переизбытка она покачнулась и стала оседать, но к счастью её быстро подхватили, не дав ей упасть.
Тяжёлый ночной бред Вероники Павловны медленно, но верно перетёк в не менее тяжёлый сон. Она видела себя маленькой девочкой, стоящей на кухне, перед большим столом, застеленным газетами, за которым сидела бабушка, в своём неизменно длинном старомодном платье и раскладывала карты. Она была без платка, её длинные серые от седины волосы были заплетены в косу и убраны за спину. Вся обстановка кухни была невероятно бедна: серые стены с обрывками обоев и грязными потёками на них, окна без занавесок с едва прозрачными стёклами, сквозь которые пробивался тусклый свет, пустые шкафы с распахнутыми дверцами - всё говорило о запустении и крайнем бедствии, но это была их кухня. Бабушка сидела, погружённая в своё занятие и Веронике Павловне казалось, что она её не замечает, но вдруг, оторвавшись от карт, та подняла голову и, посмотрев сквозь внучку, сказала укоризненно:
- Что ж ты наделала, Ника! Говорила ж я тебе: беда будет! - при этом бабушка вытащила из расклада карту и, протянув её девочке сказала:
- Смотри, туз пик – это твоя карта, ты сама её выбрала.
После этих слов в кухне появилась, какая-то женщина, черты которой показались Веронике Павловне очень знакомыми, и, обижено посмотрев на неё, подошла к бабушке, обняла ту за плечи и сказала:
- Пойдём, мама. Уже утро, жарко становится.
Ника смотрела, как две женские фигуры не касаясь земли, уплывали в свет, пробивающийся из окон. Ей нестерпимо захотелось к ним, в этот мягкий молочный свет, но ноги ее, отяжелев стали похожи на колоды и отказывались слушаться. Тогда она попыталась крикнуть, но и голос, предательски больше ей не подчинялся. Всё, что она могла это беспомощно смотреть им след, до тех пор, пока они не растворились в этом молочном свете. Постепенно, обстановка, вокруг неё стала меняться, превращаясь из кухни в какой-то кинотеатр. Теперь она видела себя в блестящем вечернем платье алого цвета с бокалом шампанского, в руке, сидящей в среднем ряду совершенно пустого зала все сидения, которого были обиты пурпурным бархатом и отделаны золотом. Вдруг, где-то далеко впереди себя она увидела мужчину, одетого в чёрный смокинг. Он на минуту оглянулся, посмотрел на неё и засмеялся. Она с ужасом и восторгом узнала в нём дядю Вову, который вдруг превратился в Виктора и стал спешно покидать зал. Вероника Павловна, одной рукой подбирая подол платья, другую, с бокалом поднимая высоко вверх, чтобы не разлить его содержимое, пыталась, преодолевая бесконечный ряд открытых кресел, догнать его, но мужчина странным образом то, появлялся где-то очень далеко от неё, то опять исчезал. Совершенно выбившись из сил, она остановилась и закричала ему:
-Узнай меня!
Но он только смеялся. Она продолжала кричать ему так громко и так сильно, что почувствовала усталость в горле и проснулась. В комнате было совершенно темно и тихо. Она нащупала телефон и посмотрела, который час. Было два часа ночи. Писательница встала, включила свет и пошла в ванную, чтобы смыть с себя размазанную слезами косметику и рассказать сон воде.
Не прошло и десяти минут, как она, уже в ночной рубашке, уставшая, совершенно опустошённая своими видениями шла в спальню, в надежде больше не видеть снов.
Олеся, дочитав главу о странных снах Вероники Павловны почувствовала, наконец, долгожданную сонливость. Отложив роман до утра и, выключив свет, она почти мгновенно уснула.
Утром девушка никак не могла заставить себя проснуться, сделав над собой усилие, она встала и, подойдя к окну всё поняла. За окном тяжёлые тучи, нависшие над городом и пропитавшие грузной влагой воздух, словно сжимали крохотные островки бледно-голубого неба в своих тяжёлых объятиях, медленно и неотвратимо поглощая его. В такую погоду Олеся всегда чувствовала себя плохо. Накатывала, если не депрессия, то хандра, а сейчас поводов для такого состояния и без погоды хватало. Тучи за окном серьёзно сгущались, поднявшийся ветер приносил первые брызги дождя. Погода за окном полностью соответствовала внутреннему состоянию Олеси. Хоть ночь пролетела абсолютно без снов, но отдохнувшей девушка себя не чувствовала. Она взяла мобильник, позвонила на работу и договорилась об отпуске за свой счёт. После разговора, вернувшись к окну, девушка увидела, как упругие струи дождя уже вовсю поливают город, а небо превратилось в беспросветный свинцовый пласт, распростёршийся над всем обозримым пространством. Олеся прилегла на кровать в раздумьях о предстоящем дне и задремала. Разбудил её сигнал пришедшего голосового сообщения. Она, ещё в полудрёме нажала на прослушивание:
- Доброе утро, моё солнышко. Просыпайся скорее, а то дождь тут всё затопит.
Олеся сонно улыбнулась. Абонент был ещё в сети. Она присела в постели и наговорила ответ:
- Твоё солнышко уже проснулось, спасибо, что разбудил. Я ужасно соскучилась по тебе.
- Я тоже. Давай зайду к тебе после работы.
- Не получится. Я собираюсь сейчас к маме. Пробуду там до вечера. Потом, наверняка устану. Мне кажется, что меня чтение этого романа изматывает.
- Маминого?
- Да.
- Ты ещё не все её романы прочла?
- Не смешно. Это новый её роман, вернее рукопись и она хочет, чтобы я его или её… запуталась уже, закончила.
- Ого. Так у тебя на меня времени не останется, а давай наймём кого - ни будь, пусть закончит.
- Там всё не так просто. Как встретимся, я тебе всё расскажу, может, даже почитаю. Тебе понравится. Правда я обещала маме этого не делать, но для тебя я готова нарушить обещание. Этот роман не похож ни на один, что она писала раньше. Ну, всё, мне надо убегать. Целую.
- А где любимый?
-Хорошо, целую, любимый.
- Этого конечно мало, но продержаться до следующего разговора поможет.
От этого, ничего не значащего, разговора Олесе стало хорошо и светло на душе. Она встала и пошла одеваться. Проходя мимо окна, девушка заметила, что дождь закончился, тучи редкими стайками разбежались по лазурному небосводу, на котором, точно корона ярко и победно сияет солнце. Приведя себя в порядок, она сварила себе очень крепкий кофе и, взяв с собой кроме романа пару бананов, которыми снабдила её Таня вчера и пару, упакованных в фольгу бутербродов, сделанных ею же, Олеся вызвала такси и спустилась к подъезду.
Дорогой она думала о том, как долго ей ещё придётся ездить по этому маршруту и о том, как сможет она понять какой концовки хочет от неё мама. Кроме этих, уже сформулированных, ещё множество вопросов и проблем, которые открывались перед ней в этом романе, ждали своей очереди на ответы и решения.
Глава12.
Олеся, тихонько, не постучав приоткрыла дверь в комнату и заглянула в неё, точно надеясь застать маму не в постели, а в кресле или на диванчике. Но мама лежала, как и вчера , в своей постели, абсолютно неподвижно, закрыв глаза и вытянув руки вдоль туловища. Девушка зашла и вполголоса поздоровалась с ней:
-Добрый день, мамочка! Сняв с плеча увесистую сумку и положив её на диванчик, Олеся подошла к маме и поцеловала ту в щёку. Не обращая внимания на тишину, как ей казалось, звенящую в ответ, она бодрым голосом продолжила:
- Я внизу медсестру встретила, помнишь, ту, что тебе понравилась, она мне рассказала, что тебя вчера искупали и бельё поменяли на свежее. Честно говоря, я сегодня уже собиралась с ними поговорить об этом. Да, она ещё сказала, что завтра к тебе массажист придёт - говоря всё это тоном, максимально беззаботным, девушка подошла к окну и раздвинула шторы. Солнечные лучи, ещё так недавно заточённые в свинцовые казематы туч, но уже обретшие свободу, радостно ворвались в комнату, до сей минуты унылую и даже скорбную, неся с собой если не жизнь, то уверенную надежду на неё.
- Смотри, мамочка, какая красота после дождя. Но, лежащая на кровати, никак не выказывала своего участия в разговоре. Тогда Олеся вытащила из сумки роман и забираясь на диванчик с ногами вновь обратилась к ней:
- Прости, я одну главу без тебя прочла. Но там, кажется ничего важного, просто сон про бабушку и про дядю Вову. Едва она договорила эту фразу, как взор её уловил чуть заметное движение, проскользнувшее по лицу мамы. Олесе показалось, что ресницы её слегка дрогнули, а глазные яблоки под тонкой кожей век сдвинулись, словно она пыталась посмотреть, не открывая глаз. Увиденное, скорее всего, могло бы напугать девушку, если бы дело происходило ночью, но в свете дня, она легко убедила себя, что ей показалось. На всякий случай, Олеся помотала головой, что б выкинуть из головы «всякую дурь», и принялась читать.
После странных видений Вероники Павловны было совершенно не удивительно, что и это утро для неё было совсем не ранним. Несмотря на то, что ей больше ничего ночью не приснилось, настроение у писательницы было подавленное. Она взяла телефон и сделала то, что делала всегда, когда чувствовала себя одиноко и не уютно – написала Оле, единственному близкому её душе человеку, и назначала встречу в кафе. Оля откликнулась сразу коротким »ок». Собираясь на встречу с дочерью, Вероника Павловна, вспомнив о вчерашней записке дяди Вовы, полезла в сумку и нашла её. Листок был немного смят, но номер и текст читались отлично. У неё не осталось и тени сомнения в том, что написавший эту записку и называющий себя дядей Вовой человек, был знаком ей много лет назад под другим именем и играл в её жизни очень важную роль. Неожиданно память, как полноправная хозяйка нынешнего положения писательницы, стала открывать свои потаённые кладовые, из которых являлись на свет перед Вероникой Павловной люди давно, как ей казалось, умершие и похороненные её прошлым навсегда. Плакать она уже не могла. Видимо вчера весь запас её слёз иссяк. Она молча сидела на диване, откинувшись на его спинку, безвольно раскинув руки и закинув голову с устремлённым в потолок взглядом и вспоминала …
Ей слышался молодой мужской голос, словно доносящийся до неё издалека:
-Ника! Она тут же увидела себя совсем молоденькой, в синем, новом платье кружащейся перед зеркалом.
- Это бабушка тебе купила? – продолжал голос.
- Да, красивое, правда? - ещё не видя вопрошающего, отвечала Ника
- А с этим будет ещё красивее. Оторвав взгляд от зеркала, она повернулась на звук голоса. Это был Виктор.
- Странно, что он не отразился в зеркале- промелькнуло в голове писательницы, но Ника этого не замечала
– С днём рождения тебя, - протягивая ей золотую цепочку с жемчужиной в золотом обрамлении, ласково сказал он и, притянув девушку к себе, поцеловал.
- Ой, красотища какая! – рассматривая подарок широко распахнутыми глазами, воскликнула Ника. - Спасибо! Люблю, люблю, люблю! - твердила она, зацеловывая смущённого улыбающегося Виктора.
-Погоди…, посмотри, как к твоему платью подходит. – Прикладывая украшение у груди именинницы, продолжал молодой человек. - Всегда надевай с этим платьем.
Раскрасневшись от возбуждения, Ника вновь повернулась к зеркалу.
-На, помоги. – Весело скомандовала она, протягивая кулон дарителю. Когда же украшение заняло уготованное ему место и замочек сомкнул цепочку на её шее, девушка, непроизвольно коснулась пальцами кулона, точно желая ещё раз убедиться, что это не сон, затем, она повернулась к Виктору, положила руки ему на плечи и серьёзно глядя прямо в его сине-зелёные глаза, сказала клятвенным тоном:
- Я никогда с ним не расстанусь.
Вероника Павловна, всё ещё находясь в плену своих воспоминаний прошептала:
-Его подарок.
И, точно очнувшись, резко распрямилась и, растеряно глядя по сторонам, спросила, очевидно, саму себя:
- Где же он? Где же он может быть? С этими словами она отправилась в спальню и стала поочерёдно выдвигать ящики комода, судорожно шаря по ним, безжалостно выкидывая вещи, но в пылу поиска, даже не замечая этого. Позже, вспомнив о, подаренном мужем ей на первую годовщину свадьбы, зеркальном шкафе для хранения украшений, она подошла к нему и, нервно дрожащими пальцами, открыла собачку замка. На чёрной бархатной обивке, давно не видящие света, засияли различные украшения, о которых она уже давно успела позабыть. Среди всего этого блестящего многообразия были ожерелья, украшенные тяжёлыми камнями, янтарные, жемчужные, коралловые и бирюзовые бусы, подходящие к ним серьги, браслеты и кольца. Кроме того, на полочках шкафа находилось несколько стареньких цветного бархата коробочек и крошечный свёрток из пожелтевшей салфетки. В коробочках оказались золотые серьги мамы Вероники Павловны, кулон в виде медальона с выгравированным крестиком, который до последнего дня носила её бабушка и их с мужем обручальные кольца. Почти без надежды, развернув маленький свёрток, писательница обнаружила, тот самый жемчужный кулон на тонкой золотой цепочке. Она мысленно поблагодарила мужа, за сохранность этой реликвии, так надолго ею позабытой. Только теперь, Вероника Павловна, почувствовала невероятное облегчение. Она долго любовалась своей находкой то, рассматривая её на весу в солнечных лучах, то перекладывая из одной ладони в другую. В конце концов, в волю насладившись созерцанием своего внезапного приобретения, наша героиня раскрыла замочек украшения и вновь застегнула его, когда цепочка с кулоном сомкнулась кольцом вокруг её шеи. Теперь, она твёрдо решила не расставаться с ним. Нежно поглаживая рукой своё вновь обретённое сокровище, которое, точно согревала ей грудь, писательница опять зашла в спальню и стала одеваться для встречи с дочерью.
Через пару часов она уже сидела за столом уютного кафе и смотрела за окно, пытаясь в сутолоке уличной жизни угадать знакомый силуэт Ольги. За окном заметно стемнело. Свет жёлто оранжевых фонарей заливал улицу неестественным тёплым светом и делал лица, торопливо спешащих мимо прохожих похожими на маски. Глядя из тёплого кафе на холодную улицу с бесконечным потоком людей, Вероника Павловна задумалась, что, наверное, было бы очень здорово иметь возможность — вот так сидеть и смотреть на свою жизнь, со стороны, как зритель. Угадывать её повороты, заранее предсказывать ошибки, предостерегать саму себя, при этом находиться в полной безопасности и комфорте. А может всё так и есть? … Не успела она завершить свою мысль, как услышала:
- Мам, привет! - за приветствием последовал поцелуй.
- Приветик, родная! Как ты мимо меня прошла? Я тебя выглядываю, выглядываю…-
- А я тебя, через окно увидела, раз помахала, два помахала, вижу – не реагируешь, думаю: ну ладно, всё равно сейчас встретимся. А я сразу с работы, голодная, просто ужас.
- Выбирай – подвигая дочке папку с меню, отреагировала дама. - Как дела у тебя, как дома?
Оля не успела ответить, потому, что именно в этот момент к столику, за которым сидели наши героини, подошла официантка и они, точно, вдохновившись её появлением, стали делать заказы, оживлённо советуя друг другу блюда, которые уже когда-то пробовали. После того, как с заказами было покончено, и официантка удалилась на кухню, Вероника Павловна повторила свой вопрос:
- Как дела дома, как на работе?
- Всё нормально, мам. Хотим с Вадиком летом в Венецию полететь. На работе тоже всё не плохо, на следующей неделе, у нас новый зав отделения выходит, переполох, все волнуются, разговоры, сплетни… а я слышала умный мужик и врач грамотный, порядок любит. Так, что мне бояться нечего. А у тебя как дела? Что случилось то?
- Так, ничего особенного. Просто бабушка мне приснилась.
- Что ж ты раньше не сказала? Надо было вино заказать, помянуть.
- Да, не надо. Не любила она вина.
- А, что она любила?
-Компот яблочный. Знаешь, Оленька, у меня из головы всё разговор наш не идёт.
- Забудь, мамочка, всё в прошлом.
Вероника Павловна, взяла дочь за руку и, посмотрев в глаза спросила:
- Что ты решила с Вадимом?
Высвободив руку и отведя взгляд в сторону, делая вид, что ищет официантку, Оля беззаботно ответила:
-Я ж сказала, в Венецию собираемся, туроператора подбираем, гостиницы смотрим…
Заприметив официантку, Ольга, помахала ей и подозвав её, спросила:
- А у вас компот яблочный есть?
- Есть, - несколько удивлённо ответила та
- Тогда добавьте графинчик к нашему заказу. Официантка кивнула и что - то записала в блокнот.
- Какой миленький кулон, купила? – спросила Оля, глядя на украшение мамы.
- Нет. Это подарок из прошлого. Случайно нашла в зеркальном шкафчике. Нравится? – точно хвастаясь, спросила Вероника Павловна
- Очень миленький. Никогда его раньше не видела, сейчас такие не делают.
- Какие такие?
-Изящные. Правда, очень красивый. Папа дарил?
- Нет, другой человек. Этот ответ очень удивил Олю. Она посмотрела на маму вопросительно и недоумённо одновременно. Всю свою жизнь девушка и представить не могла, что у кого-то из родителей могла быть связь на стороне. Но ответ матери дал ей повод усомниться в этом. Родители не скрывали от Оли, что когда-то у отца была жена, но задолго до их с мамой встречи она утонула в путешествии, на каком-то круизном лайнере. Подробности этой истории девушку никогда не интересовали. Мама же была слишком молода, когда познакомилась с отцом и, как казалось девушке, безоглядно влюблена в него. Мысль о том, что её мать имела любовника при жизни отца, потрясла девушку. В надежде, что кулон подарен недавно, кем-то из её почитателей, она спросила:
- У тебя, что появился любовник?
-Ты с ума сошла, Ольга! Это так пошло! Как ты могла? Нет у меня никакого любовника!
- А при папе был?
Оля была взволнована и даже несколько раздражена. Вероника Павловна, пожалев, что сказала правду, решила больше ничего дочери не рассказывать.
- Да, что с тобой, в самом деле? Что за фантазии. Это бабушка мне подарила. Я сегодня, случайно нашла. Сама про него забыла.
- Прости меня, пожалуйста – сказала, покраснев и глянув на мать исподлобья Оля, принимаясь за еду - сама не знаю, что на меня нашло.
Они больше не возвращались к этой теме, но и разговор на отвлечённые темы тоже не клеился. Вечер прошёл скучно. Обе женщины спешившие на эту встречу со жгучим желанием поговорить о чём-то глубоко личном, что было спрятано в самых укромных уголках их душ и требовало немедленного обнародования, теперь, оставшись наедине и имея все условия для такого разговора, избегали его всеми возможными способами, оказавшись не готовыми к откровениям друг друга, поэтому, когда вечер был окончен и настала пора прощаться, обе вздохнули с облегчением.
На обратном пути из кафе и даже уже находясь дома, Вероника Павловна всё думала: как же могло так получиться, что она не рассказала дочери то, для чего, собственно и назначала эту встречу. Писательница долго и безуспешно, пыталась вспомнить тот момент вечера, когда что - то пошло не так. Эти размышления, каким-то странным образом, вернули её к воспоминаниям о сне, а потом и о бабушке. И тут в памяти Вероники Павловны всплыл один случай, который произошёл, когда ей было лет шестнадцать или семнадцать, и она ещё училась в школе. Ранней весной, едва сошёл снег, они с бабушкой пошли на кладбище. На подходе к воротам, им встретились несколько женщин, идущих то ли с кладбища, толи со двора часовни, что находилась за кладбищенским забором. Все они были в потрёпанной грязной одежде явно с чужого плеча, с красными и, казалось, раздувшимися лицами, одним словом с такими, при виде которых хочется отвернуться. Ника так и сделала. Неожиданно, одна из женщин подбежала к бабушке и схватила её за рукав. Как ни странно, было девушке в тот момент, но бабушка руки не одёрнула, а полезла в сумку за кошельком и, достав из него зелёную бумажку трёшки протянула её, не твёрдо стоящей на ногах, женщине со словами:
- Не стыдно тебе, Наташка? Посмотри на себя, разве так можно?
-Это ты меня стыдишь? – развязно ответила та вопросом на вопрос, грубо выхватывая из рук бабушки трёшку. А не ты мне со своей доченькой жизнь сломала? Теперь любуйся на свою работу! Что не нравится? Да ты глаз то не уводи…
Бабушка, как показалось тогда Нике, виновато опустила голову и, понизив голос ответила:
-Ты, что ж теперь, до конца жизни нас проклинать будешь?
- А что, кто-то вам спасибо говорит? Может муж мой, который по вашей милости в могиле лежит или я вас благодарить должна, что одна осталась, что сынок мой света белого не увидел? – при этом женщина подняла рукава и Ника, которая пряталась за спиной бабушки, выглянув, отчётливо увидела шрамы на грязных запястьях женщины.
Увиденное, очевидно, не произвело на бабушку столь сильного впечатления, как на Нику, возможно от того, что видела она эти шрамы уже не в первый раз.
- Что ты мне шрамы свои показываешь. Не ты первая, кого муж бросает, и никто тебя не заставлял себе вены резать. Мужиков много, другого бы нашла. Ко мне пришла бы, я бы помогла, если сама мужика удержать не можешь – рассержено и даже грубовато отвечала бабушка.
- Ты мне помогла бы? – разделяя каждое слово, спросила женщина и, при этих словах резко, отшатнувшись от бабушки, точно бабушка была прокажённой, а она только что это заметила. - Сколько на кладбище лежит тех, кому ты помогла? Что, может думаешь, что меня там не хватает? Нет, меня Бог из могилы вытащил, не для того то бы ты меня туда уложила!
Неожиданно женщина, повернулась к Веронике и оказалась так близко к ней, что девушка хорошо рассмотрела её лицо, похожее на розовую с фиолетовыми паутинками подушку. Опухшие веки её, складками нависали над изрядно поблекшими утопленными, в этой подушке белёсыми глазами, которые, как показалось Нике, были настолько обесцвечены алкоголем, что ничего не выражали. Вдобавок ко всему от женщины ужасно пахло пивом и немытым телом.
- Ты следующая будешь, если от них не отделаешься – одарив Веронику размытым взглядом, почти прошипела женщина и, бросив в бабушку скомканную трёшку, отвернулась и пошла пошатываясь, догонять своих подруг.
Ника подняла трёшку и отдала бабушке. Та, разгладила её, встряхнула и, положив обратно в кошелек, молча продолжила путь.
- Это кто? – спросила Ника, стараясь не отставать.
Бабушка шла угрюмо глядя себе под ноги. Услышав вопрос Ники, она остановилась и, серьёзно посмотрев на неё, ответила:
- Дома поговорим.
Никогда раньше, для Ники, время на кладбище не тянулось так долго. Придя же домой и, помыв руки, девушка напомнила бабушке её обещание.
Глава13.
Бабушка никогда не заставляла долго себя упрашивать. Посмотрев на Нику оценивающе, точно примеряясь, достаточно ли та взрослая для такого разговора, она со вздохом села на свой любимый табурет и начала рассказ:
-С чего и начать то не знаю – и, махнув рукой, продолжила – С самого начала начну. Проклятие в нашем роду на бабах. Откуда повелось, даже и не знаю. Может с западной Украины? Вроде бы наши корни оттуда. Женщины у нас все красивые, умные, хозяйственные, как на подбор, только счастья ни у кого нет. И мужики у всех рано помирают.
Нике очень хотелось спросить о маме, неужели проклятие распространялось и на неё, как всех женщин в роду? В душе Ника всегда считала, что родители были счастливы, ведь они даже умерли с папой в одни день, как в сказке, однако известие о каком-то неведомом проклятии внесло в уверенность девушки некоторое сомнение. Но, помня, что бабушка страшно обижается, когда её перебивают и, вполне, может передумать рассказывать, Ника сдержалась и вопроса не задала. Поймав на себе любопытный взгляд внучки, бабушка продолжила:
Кто- то крепко наших женщин проклял. Не умеют наши бабы любить по - человечески. И вот, что интересно влюбляются, они, почему-то всегда в женатых и, пока на себе не женят, не угомоняются. А любят то как, точно бес в их сердце вселяется. Голову теряют, до одури. Одним словом, как одержимые становятся. Вот эта, Наташка, что сегодня встретили - была первой женой твоего отца. Видела б ты её тогда: и видная, и ладная, и семья у них хорошая была. А мама твоя, Люда, как увидела Павла, мужа её, так всё, пропала девка! Она у меня девка красивая была, ещё какая красивая. - задумчиво вздохнула бабушка - только Павел на неё не смотрел. Зачем ему? У него жена – умница-красавица. А Люда, с того дня, как увидала его, точно сумасшедшая стала. Глаза стеклянные и только он в голове. И про жену ничего слышать не хочет.» Мой», говорит и всё. В нашем роду все женщины ведуньями были: травки знали, заговоры всякие, ну и гадали, конечно же, ворожили. А это – большое искусство, Ника, и не всем это искусство по зубам. Тут, кроме знаний, ещё и способности иметь надо. Гадать, да ворожить Людочка не хуже меня умела, я ж её сама научила, а способности у неё от природы, «будь здоров», какие были. Так, что в том, что знания наши, семейные не пропадут, я была уверена. Только, когда она в Павла –то влюбилась, меня слушать совсем перестала. И сколько я её просила, что б отстала она от него, ан нет, приворожила всё-таки! И всё молчком, мне ни звука! Но я-то знаю, когда мужик под чарами, а когда нет. Столько хороших парней на неё заглядывалось, сватались даже двое, только она и слышать ничего не хотела. А отец твой, уходить из семьи не хотел, Наташка уже на сносях была…. Бабушка перекрестилась, пробормотав какую-то молитву себе под нос и продолжила: -А после ворожбы, мужик сам не свой становится. Дома всё ему не так, всё не эдак и жена, какая б золотая не была, только бесить будет. До кулаков дойти может. Вот и Павел не устоял, решил к матери твоей, Людмиле, уйти, а Наташка, с пузом на порог выскочила, что б помешать ему, только привороженного то мужика, разве кто-то удержит? Он её толкнул в сердцах, что б с дороги убрать и ушёл. Может сильно толкнул, а может от раны душевной, любила она его сильно, только у неё скоро, мальчонка мёртвый родился. Павел то с Наташкой развёлся и на Люде моей женился, она уже тобой беременна была. Правду сказать, с того дня она даже карт в руки не брала и всё в церковь ходила, хоть и на работе неприятности были, а она всё грехи замаливала. Вот и замолила.
Бабушка замолчала и, вздохнув, посмотрела на внучку. Та сидела, широко раскрыв глаза, и вопросительно смотрела на бабушку.
- Это папа Наташиного мальчика убил? Сына своего, значит?
- Да, Бог с тобой, доченька! Наташка сама виновата, что лезла под горячую руку. О ребёнке думать надо было, а не о мужике.
- Она ж его любила, бабушка – жалобно, почти плача проскулила Ника, и подбородок её задрожал.
Бабушка, кряхтя, встала с табурета и, подойдя к внучке, обняла её, прижав к своей мягкой груди.
- Проклятие это такое, доченька. Вот и у меня не лучше было. Всё, вроде, понимала, а поделать с собой ничего не могла. Потому не буду я тебя ничему учить, может хоть тебя это проклятие пощадит.
Вероника обнимала бабушку и горько плакала. Весь мир её словно перевернулся. Мама и папа, которых она всегда вспоминала с теплом теперь казались ей монстрами и убийцами.
- Не пойду я к ним больше на кладбище - задыхаясь от слёз, сказала Ника, чувствуя себя преданной и раздавленной.
- Да, что ты, доченька? Так нельзя даже думать. В чём они виноваты? Не по своей же воле! Погоди ка, воды принесу. Бабушка достала кружку и, налив воды из крана, протянула Нике. Та с жадностью вцепилась в неё дрожащими пальцами и стала пить, успокаиваясь, как ей казалось, с каждым глотком.
- Ох - продолжила бабушка - такое с каждым случиться может. Вот я, чуть старше тебя была, когда к нам, на автобазу новый шофёр пришёл. И не красавец, и женатый, и дети мал мала меньше, а на меня как накатило. Вот увижу его, так сердце и заходится. И не объяснишь. Ночи белугой реву, руки не слушаются, ноги не слушаются. Мне мать про жену его и детей, а я слушаю, да не слышу, только он в голове. Не выдержала, да и приворожила его, горемычного.
- Почему горемычного? - всхлипывая, спросила Ника.
- Да потому, что не честно это. Да и не любил он меня по-настоящему, приворожила, заговорила его, чтоб ушёл ко мне, что б любил только меня. Вот он и ушёл, только радости от того не было. Пить он стал. А, как мама твоя родилась, так он, аккурат через три года, в аварию попал. Вот так Бог то наказывает. И мужа потеряла, и дочку. Я тебе потому это всё рассказываю, что бы ты осторожней была и мужиков женатых десятой дорогой обходила. Нельзя женатых любить, за них Господь скорбит! А нам, так особенно! Проклятие на нас доченька, проклятие – повторила бабушка и крепко прижала Нику к себе.
Олеся отложила роман, взглянула на маму, заметив, что солнечные лучи вот- вот доберутся до её лица, встала с дивана и направилась к окошку поправить шторы. Вид, открывающийся из окна маминой комнаты, привлёк её внимание, и она посмотрела вниз. Окно выходило во двор. Человеку, привыкшему из своих окон видеть проезжую часть или асфальтированную улицу, такой двор больше напоминал бы парк. Было что- то невероятно трогательное и щемящее в облике этого парка. Мокрые, после дождя деревья, вяло шелестящие на ветру своей, ещё упругой, но стремительно теряющей жизненную силу, листвой, уже церемониально торжественно, меняли свой зелёный наряд на, столь же недолговечные, золото и медь. Дикий виноград, изящно обвивающий их массивные стволы и расползающейся по стенам забора, отгораживающего двор от улицы, причудливым узором, призывно алел и багровел, дополняя и скрашивая уходящую натуру, так внезапно печально, закончившегося лета. На сиротливо жмущихся к кустарникам скамеечках уже лежали ржавые листья, точно приклеенные, недавним дождём, а в грустных серых лужах отражалось, уже совсем не жаркое солнце. Со двора, в комнату, чуть слышно, проникал лёгкий запах сырости и прели. Осень, ещё только вчера первоначальная, сегодня уже решительно распрощавшись с наивной юностью и оставив сентиментальность восторженным поэтам, вступила, наконец, в яркую пору зрелости. Вид из окна не отвлёк Олесю от размышлений, которые не могли не навеять описанные в романе события, напротив дарил им шарм обречённости. Попытавшись придать звуку своего голоса мажорные нотки, она, вернувшись на прежнее место, обратилась к маме:
-Знаешь, мам, мистика, всякая там чертовщина - это не моё. А Баба Аля, только без обид, ладно? Обыкновенная тёмная старуха. Конечно, я ей благодарна, что она тебя вырастила, понимаю, как тяжело ей пришлось. Но когда она гадала всяким там дурочкам, что б деньги заработать, не могла же она серьёзно верить в свои гадания! Зачем же пугать тебя, ещё школьницу этим «дурацким» проклятием»?! Даже если твоя мама отбила у этой Наташки — мужа-это жизнь, мне жаль её ребёнка, но даже его смерть - это всего лишь часть жизни.
Олеся на минуту замолчала и пристально взглянула на маму, но выражение лица той оставалось неизменным. Убедившись, что её слова никоим образом не повлияли состояние лежащей, Олеся продолжила:
- Я знаю, ты сейчас думаешь, что я – циник. Нет, мамочка, я просто не верю в проклятия, как и ты. Помнишь, как ты мне сказала однажды: - Люди сами себе проклятия. Сказав это, Олеся внезапно вспомнила тот случай, когда мама и произнесла эту фразу. Это было зимой, перед самым Новым годом, когда Олесе было лет шесть или семь. Они с мамой стояли возле магазина игрушек и рассматривали празднично украшенную, витрину, коротая время в ожидании отца. Вдруг к ним подошла, неизвестно откуда, появившееся цыганка в старой засаленной дублёнке с пожелтевшим мехом, одетой поверх цветастого платья и небрежно накинутым на голову узорчатым платком из-под которого виднелись чёрные, как смоль волосы, гладко разделённые ровным пробором посередине. В одной руке она держала плотно завёрнутый свёрток из пикейного одеяла, в котором, очевидно находился младенец, другая же рука её была свободна.
- Красавица, дай ребёнку на хлеб, всю правду расскажу - сказала она, низким густым голосом, обращаясь к маме и бесцеремонно выставив свободную от младенца, смуглую руку ладонью вверх.
- Не надо мне ничего говорить, я тебе и так дам – ответила мама, удивив фамильярным обращением свою, отчего то присмиревшую, дочь. Пока мама, сняв перчатки рылась в сумочке в поисках мелочи, молодая цыганка, перевела взгляд своих чёрных, как ночь глаз на Олесю и спросила:
- Дочь твоя?
- Да – не глядя на неё и продолжая рыться в сумочке, ответила мама.
Услышав такой ответ, цыганка ловким, как у фокусника, движением сорвала с руки Олеси варежку и повернув кисть руки девочки ладошкой вверх, сказала:
- Береги дочку, проклятие на ней.
- А ну, отстань от ребёнка! Сказала же: ничего мне говорить не надо! – ответила мама, одной рукой вкладывая в руку цыганки, найденную, мелочь, а другой стараясь завести Олесю себе за спину.
- Как знаешь – ответила цыганка, пряча мелочь в почерневший от грязи карман и неохотно отходя от них - я же вижу: тяжесть на твоей на душе…
- Я сейчас полицию позову – испугано, как показалось Олесе, крикнула мама.
Такой аргумент, как вызов полиции, подействовал на цыганку моментально, и она, бурча что-то на своём языке, скрылась за углом дома.
- Мам, что такое проклятие? - спросила Олеся, когда, проводив цыганку взглядом, мама обернулась к ней.
- Нет, никакого проклятия! Это цыганки придумали, чтобы людей пугать. А на самом деле, всё от самих людей зависит. – Спокойно, словно только, что ничего с ними не случилось, ответила мама, одевая на ей руку варежку.
- Что зависит?
- Вот подумай сама: если человек живёт честно, людям помогает, не жадничает, ни ругается, животных любит, стариков уважает, никого не обижает – будут такого человека люди любить?
- Будут –уверено отвечала Олеся, держа маму за руку.
- А, если человек хитрый, обманщик, пьяница, жадина, ругается, дерётся – будут такого любить?
- Нет, такого не будут – рассудила Олеся.
- Правильно, не будут, а будут что? Ненавидеть и проклинать, вот и выходит, что такие люди сами себе проклятия... - Ответила на свой вопрос мама и продолжила, ласково улыбнувшись: мы же не такие, а значит, нам с тобой бояться нечего, поняла? Смотри, вон папа идёт!
Это воспоминание, на мгновение отвлекло Олесю, от мыслей, связанных с романом, но ей всё же не терпелось поделиться своими мыслями с мамой, и она продолжила:
-Баба Аля права была: нечего за мужика цепляться, если он хочет уйти, то пусть идёт. От любимых не уходят, понимаешь? Значит, не любит больше, разлюбил. Это ж ясно, как белый день! На сильно мил не будешь, помнишь? Народная мудрость, между прочим. Не понимаю, как можно держаться за человека, которому ты опостылела. Жена это, что, приговор? Нет. Это жизнь, а в жизни всякое бывает. Например – счастье, а за него надо бороться, понимаешь? Говоря всё это Олеся, поднялась с диванчика, и стала прохаживаться по комнате, активно жестикулируя, точно пытаясь кому то, что-то доказать. Она так волновалась и возмущалась, что не составило бы большого труда догадаться, что говорит она не о бабе Але, а о себе. Речь её была не складна, а от того больше походила на возмущение отчаявшегося человека. Возможно, её монолог длился бы дольше, но в дверь постучали и молоденькая медсестра, появившаяся на пороге, спросила:
- У вас всё хорошо?
-Да - ответила Олеся, немного покраснев. - Роман маме читаю.
- Может кофе или чай?
-Кофе, пожалуйста, только без сахара и сладкого ничего не надо.
- Глава14.
Перекусив Таниными бутербродами с кофе, Олеся, вновь забралась на диванчик и, подобрав ноги под себя, развернула папку с романом. Ей, вдруг стало крайне неловко перед мамой за свои высказывания о бабе Але.
- Прости, мамочка, глупо высказывать своё мнение, не разобравшись до конца. Я это знаю и больше не буду, вот увидишь – как в детстве, обратилась к ней Олеся.
После этих слов, девушка взглянула в лицо матери, и ей показалось, что черты той смягчились и расслабились, словно она спала. Олеся внезапно поймала себя на мысли, что уже давным - давно не видела, как мама спит. Вот так, безмятежно, разбросав волосы по подушке. Вглядываясь в черты её лица, девушка уже отчётливо угадывала в них то юное, нежное, лицо Ники с огромными серыми глазами, то узкое, испещрённое морщинами лицо бабы Али. Солнце, прощаясь до утра, покидало комнату. Всё более сгущающиеся тени, выползая из углов и заполняя освободившееся от света пространство, придавали комнате скорбный и унылый вид. Списав свои видения на игру теней, Олеся возобновила чтение романа:
Никогда Ника не чувствовала себя так подавлено. Это состояние не было сравнимо ни с чем. Даже, когда она осталась без родителей, в душе её кроме бесконечно саднящей раны, крохотной лампадкой теплилась добрая память о них, которая согревала сердце, и усмиряла боль потери. Теперь же не было ни боли, ни тёплой памяти, а только пустота, огромная, всепоглощающая, которая с пугающей быстротой, овладевала её душою и мыслями. Ей казалось, что из-под ног, внезапно, ушла земля и всё, на чём стоял её мир, от чего она могла оттолкнуться для старта в «большую жизнь» оказалось болотом, из которого она уже никогда не сможет выбраться. Вся её, ещё такая не долгая, жизнь, казалась ей пустой и никому не нужной. Впервые Ника пожалела, что не погибла тогда, в машине вместе с родителями, которые, теперь для неё стали совершенно чужими людьми. Ей не хотелось ни о чём думать, единственное желание девушки было внезапно исчезнуть, раз и навсегда. Она, всё ещё, сидела на кухне, прямо глядя перед собой, по её щекам струились слёзы. Бабушка, с печальным вздохом, поцеловала её в макушку и тихо сказала:
- Я тебе сейчас чаёк на травках заварю, в раз успокоишься. С этими словами она, отошла к печке и занялась приготовлением чая. Через несколько минут по кухне разнёсся мягкий обволакивающий запах травяного отвара. Ника сидела, точно оцепенев, без малейшего движения и, казалось абсолютно не замечала хлопот бабушки.
- Вот, я тебе тут медок поставила, только в отвар не клади, так, с ложки кушай. Ничего, доченька, это сейчас тебе всё так страшно кажется, а время пройдёт… С бедой надо ночь переспать. Ты, как чаёк попьёшь сразу спать ложись.
Нике не хотелось отвечать. Сейчас даже бабушка, ей казалась чужой. Идея со сном, однако, ей показалась весьма подходящей и, выпив отвар, девушка отправилась в свою комнату, не спеша разделась и прямо в комбинации залезла под одеяло. Плакать ей уже не хотелось и она, закрыв глаза незаметно для себя уснула.
Когда Ника проснулась, только - только занималась заря. Стены комнаты, освещённые бледным светом рождающегося утра, казались чужими и не знакомыми. Вспомнив все обстоятельства вчерашнего дня девушка уже не чувствовала той обречённости, что так угнетала её перед сном, но необъяснимое чувство тоски проснулось в ней вместе с воспоминаниями о вчерашнем вечере.
- Как же жить теперь? – думала Ника – Сколько же женщин нас всех ненавидят? А может уехать отсюда? Куда? А как же мамина и папина могила, зарастёт же? А школа? Там, кажется, никто ничего не знает? А может, просто, вида не подают? Нет, знали бы, так уж кто - то проболтался б.
Мысли, поначалу, хаотичные и сумбурные постепенно успокоились и упорядочились. Она облегчённо вздохнула, убедив себя в том, что никуда ехать не надо и эту историю практически никто не знает.
Пролежав ещё некоторое время в постели, Ника услышала за дверью знакомое шарканье тапочек и вскоре на пороге её комнаты появилась бабушка в ночной сорочке с накинутым на плечи платком. Она вошла, тихо ступая и прижимая к груди плотно сжатую в кулак руку.
- Проснулась? Ну, доброго утречка! – присаживаясь на кровать рядом с внучкой, ласково произнесла она и поцеловала Нику в лоб.
- Доброе утро! - отозвалась девушка, заспанным голосом.
- Вот, смотри, что я тебе принесла – с этими словами бабушка оторвала руку от груди и раскрыла ладонь, на которой лежал старинный оловянный ажурный кулон в виде полого сердца ,в отверстии ушка, которого, подобно серой змейке, извивалась цепочка. При виде украшения сонные глаза Ники расширились, и руки сами потянулись к нему.
- Ого, ба, какая красота! Откуда это? – Присев мгновенно на постели и приложив его к груди, воскликнула окончательно проснувшаяся Ника.
- Давай помогу! – прищурив глаза в поисках замочка, сказала бабушка. Изловчившись, она легко застегнула его и продолжила:
- Это наш семейный талисман, по женской линии передаётся. Но Ника её слушала уже в пол-уха. Вскочив с кровати, она босиком выбежала в коридор, где висело большое старинное зеркало в тяжёлой деревянной оправе.
- Вот это вещь! - крутясь перед зеркалом, восторженно произнесла девушка и, подбежав, к только что подошедшей бабушке, стремительно обняла её и крепко поцеловала. Настроение у Ники мгновенно поднялось, и вчерашняя история теперь ей казалась неприятным сном, который к обеду вовсе забылся. В школе она продемонстрировала кулон соседке по парте и к концу занятий все девчонки обоих параллельных классов, знали о её новом приобретении. Ника с удовольствием демонстрировала своё украшение, и снисходительно улыбалась всякий, раз ловя то восхищённые, то завистливые взгляды сверстниц. Но, так хорошо начавшийся школьный день, закончился для неё неожиданно грустно. Завуч школы, Валентина Терентьевна, непонятно откуда узнала о кулоне и вызвала её в кабинет. Разговор был не долгим и сводился к тому, что в школу украшения не носят и если Ника не хочет замечания в дневник или вызова бабушки в школу, то украшение надлежит немедленно снять и впредь в школу не надевать. Что ей оставалось делать? Только подчиниться, что она и сделала. Придя со школы, домой девушка всё рассказала бабушке за обедом.
- Не чего было хвастаться! – неожиданно поддержала бабушка Валентину Терентьевну. – Этой вещи знаешь сколько лет?
- Сколько?
- А я почём знаю, но уж больше ста — это точно. Вот сама считай: мне мама подарила, ей её мама, а той её… а откуда у моей прабабушки не могу точно сказать, но возможно, что тоже от мамы. В общем, не знаю на каком этапе, а легенда такова: Одна из наших прабабок была красавица, просто писаная, все, мужчины, кто хоть раз её видел, влюблялись в неё без памяти, только она своё сердце никому не отдавала, гордая очень была. Но, однажды влюбилась она в парня, а он на неё никакого внимания. Она ночи не спит, худеет, а он, как заговорённый не видит её и всё. Стала она думать, да гадать: в чём тут дело? Почему он её не замечает? И узнала, что есть у него, в соседнем селе невеста. Тогда пошла наша прародительница в лес, к колдунье, что прежде жила в их селе. Люди, в те времена очень нечистой силы боялись, а про колдунью эту шла молва, что она с нечистой силой знается, вот и выгнали её из села люди. С тех самых пор она в лесу и проживала, в какой - то избушке их еловых веток. Вот к ней - то наша прабабка и направилась. Всё ей выложила, как на духу, а та поглядела в какой-то чан с водой и говорит:
- Сделано твоему суженому, что б он с тобой не встретился. Прабабка наша, чуть в обморок и не рухнула, а колдунья своё продолжает:
- Ты не бойся, я ту страшную магию разрушу, а тебе талисман приготовлю. Ты с ним всё преодолеешь и всё по-твоему будет. Кого захочешь в мужья – никто не устоит. И показала ей вот этот кулон. Прабабка только руку за ним протянула, а колдунья и говорит:
- Э нет, погоди пару денёчков, на третий приходи, я, как раз всё сделаю!
С тем и ушла наша прародительница. На третий день приходит, а колдунья ей этот самый кулон на цепочке на шею надевает, а сама приговаривает:
-Носи, не снимай, только в бане с ним не мойся, а если потеряешь или украдёт кто то, твоя женская сила от тебя уйдёт навсегда. Вышла она от колдуньи и вспомнила, что не заплатила. Зашла опять в избушку, глядь, а там и нет никого. Она позвала-позвала - никто не отозвался.
-Ладно - думает, - завтра зайду. Пришла в свою деревню, а прямо навстречу ей тот парнишка идёт. Увидел её и глаз отвести не может. На следующий же день уже её сватал. Она счастливая, а на сердце всё кошки скребут, что колдунье не заплатила. Взяла она с собой все деньги, что у неё были и в лес пошла. Бродила, бродила, а ту избушку так и не нашла. Много раз она потом пыталась отыскать колдунью, только никто ничего о ней не знал, а от избушки той, даже брёвнышка не осталось. Бабушка вздохнула и добавила:
- Ты в школу не носи, не надо. Скоро уж закончишь, тогда и наденешь.
- А эта, твоя прабабка замуж вышла за того парня?
- Ясное дело, вышла – угрюмо ответила бабушка - только свадьба у них была не весёлая. Невеста того парня, которую он из-за нашей прабабки бросил прямо под окном их спальни, на берёзе повесилась. А потом и он, на той же берёзе удавился, так, что даже не узнал, что дочь у него родилась.
Ника, до окончания школы больше ни разу не надела своего талисмана и бабушке казалось, что внучка уже забыла о нём, но собираясь на выпускной вечер девушка, достала кулон, бережно завёрнутый в кусок газеты, из выдвижного ящика письменного стола и надела его. С того дня она больше не расставалась с украшением. С ним Ника, реально ощущая повышенное внимание к себе, не только мужчин, но и женщин, желающих поучаствовать в её судьбе. Талисман, не смотря, на свой почтенный возраст действовал безотказно.
Вероника Павловна давным – давно подарила этот талисман Ольге и единственное о чём сейчас жалела дама, что не рассказала эту таинственную легенду дочери.
- Ничего – подумала писательница - ещё будет время. И почему я этого сразу не сделала? – спросила она саму себя, но тут же вспомнила…
Оля позвонила ей, как то, вскоре, после ухода из дома и сказала, что ненадолго заедет после института. Стояла промозглая серая осень, голые мокрые деревья послушно гнулись на ветру, набухшее от влаги небо готово было разрыдаться в любой момент холодным дождём, а бесконечное количество луж напоминало о неизбежности этого небесного рыдания. То ли от этой осенней хандры, то ли от чувства одиночества, последовавшего за уходом дочери, но настроение нашей героини было грустное и даже подавленное. Известие о том, что Оля через пару часов приедет домой её очень воодушевило. Ей очень захотелось маленького семейного праздника. Она накрыла стол, опустошив холодильник и, даже, достала бутылку Цимлянского. Что бы сделать их встречу незабываемой для дочери она решила подарить ей кулон, который получила от бабушки. Когда пришла Ольга, они долго болтали о всякой ерунде, точно не виделись тысячу лет. Но в тот момент, когда Вероника Павловна открыла бархатную коробочку с талисманом, успев только сообщить, что это бабушкино наследство, вернулся с работы глава семейства, а при нём рассказывать семейную легенду, ей не хотелось.
- Боже мой – думала теперь писательница - сколько же лет прошло, а я так и не рассказала. Завтра же всё расскажу! Нет, завтра не получится. Не по телефону же такое рассказывать? Может на следующей неделе?
С этими мыслями она легла спать и уснула довольно быстро. Утром её разбудил телефонный звонок. Это был Олег Николаевич.
- Алло! – с большим трудом открывая глаза, сонным голосом сказала дама
- Вероника Павловна, добренького утречка, не разбудил я вас?
- Нет, нет, что вы! - моментально оживившись, ответила она
- У меня для вас новости. Но по телефону не хотелось бы.
- Конечно, конечно. Я бы вас к себе пригласила, но у меня сегодня уборка генеральная, уже и домработница пришла. - Соврала писательница, даже не покраснев.
- Я вас хотел в ресторан пригласить вечерком.
- Ой, вечерком, никак не могу. Мы с Оленькой встречаемся. А давайте днём, в кафе, возле моего дома. Там прекрасная кухня. Я угощаю. - Продолжала врать Вероника Павловна, заранее предугадывая даже то, что Олег Николаевич ни за что на свете не разрешит ей заплатить.
Они договорились встретиться в кафе не далеко от дома писательницы в четыре часа. Взглянув на часы, дама сладко потянулась и стала мысленно перебирать свой гардероб, пытаясь отыскать в нём, наряд, способный помочь ей вскружить голову генералу.
Глава15.
К назначенному часу к кафе подъехало такси, из которого важно вышла дама в шикарном манто из золотистой норки. У кафе её встречал солидный, в летах кавалер с букетом алых роз в одной руке и увесистым кожаным портфелем в другой. Приветственно поцеловавшись, они проследовали внутрь заведения, где заняли столик у окна. Сделав заказ дама, едва сдерживая своё нетерпение, обратилась к своему визави:
- Олег Николаевич, так чем вы меня порадуете?
- Ох, Вероника Павловна, вы мне задачку задали. Если б не мои связи…
- Я к вам, потому и обратилась. Только вы, с вашими связями и вашим необыкновенным талантом могли меня спасти. – Последнее слово она произнесла с особенным трагизмом в голосе. Это явно понравилось генералу и он, одарив её масляным взглядом, достал увесистую папку из своего портфеля.
- Ого! Это же целый клад! – молитвенно сложив ладони, восхитилась Вероника Павловна.
- Это всё копии, сами понимаете. Дело секретное. Но вы оказались правы: его действительно не расстреляли. - добавил генерал почти шёпотом. - Я думаю, что вы сами разберётесь с этой папкой, а в кафе мы поговорим о чём- то более приятном. Да, только прошу вас, никому, ни об этой папке, ни о моей помощи, ни слова и как только закончите, то сразу всё верните, до последней бумажки. Список всей документации я сделал в двух экземплярах. Один вы найдёте в папке, второй остался у меня.
- Конечно, Олег Николаевич! Ну, как вы могли подумать, что я могу разболтать или не вернуть… Даже обидно, ей Богу! – надув притворно губы проговорила дама и бросила на генерала обольстительный взгляд.
Она играла, но как красиво, она играла! В сущности, можно ли было осуждать её за эту игру? Разве не этого ждут все мужчины от своих или не своих женщин? Сколько бы представители сильного пола не рассуждали на тему честности в отношениях, на самом деле им хочется игры. Неожиданной, способной оживить болото обыденности, и кому, как не писательнице было знать об этом. Веронике Павловне приходилось часто играть. Когда она писала очередной роман, то примеряла на себя роль каждой своей героини, при этом говоря и даже думая, как они. Сейчас она была в роле одной из собственных героинь и чувствовала себя в этой роли очень комфортно.
Генерал не знал о её игре или, что, скорее всего, не хотел знать. Ему было невероятно приятно, что не только его связи, но и он сам оказался нужен женщине, которая давно уже ему нравилась.
Больше к теме папки они не возвращались. Генерал рассказывал смешные случаи из своей жизни, изо всех сил стараясь вызвать смех, или кокетливый взгляд Вероники Павловны, как первое, так и второе удавалось ему довольно часто. В её же душе он вызывал только жалость. Слишком легко поддавался он на все её женские уловки. Она почти не слушала его рассказы, мечтая, как можно скорее остаться наедине с этой папкой и предвкушая новости, которые она в себе таила. Слова генерала о том, что его не расстреляли, заставляли её волноваться, но она вынуждена была делать вид, что ни о чём, кроме баек генерала не думает.
Когда же, наконец, за окном кафе совершенно стемнело дама, сославшись на встречу с дочерью разрешила генералу вызвать такси, и нежно поцеловав его в щёку, наконец, осталась наедине с заветной папкой. Нужно ли говорить, что едва дверь квартиры захлопнулась за спиной писательницы, как она, точно одержимая, скидывая с себя на ходу манто и отбрасывая в сторону сумочку, устремилась в зал, к столу, где тут же разложила содержимое папки.
В папке лежали распечатанные на принтере листы, соединённые между собой скрепками разных цветов. Верхний лист, самой первой подборки, гласил:
Личное дело заключённого 11287 Лихта Виктора Оттовича. Далее стояла дата рождения.
Прочитав вслух первую строку, Вероника Павловна почувствовала, как сердце её бешено забилось, а в горле появилась страшная сухость! Сколько же лет её губы не произносили ни этого имени, ни этой фамилии? Она отстранилась от стола и откинулась на спинку стула, почувствовав внезапную слабость во всём теле.
- Виктор – прошептала она еле слышно – прости меня.
Глаза её наполнились слезами, сделав совершенно не возможным дальнейшее прочтение. Писательница, опираясь рукой на стол, медленно поднялась со стула, и осторожно переставляя, ставшие ватными ноги, направилась к кухне. Там она машинально налила себе воды в прозрачный стакан, потом, достав корвалол, накапала в, лежащую на столешнице, ложку несколько капель и так же машинально выпила, непритворно скривившись. Совершенно ослабев, писательница бессильно опустилась на кухонный стул и, обхватив голову руками, тихо заплакала. Мысли короткие, невнятные, похожие на обрывки смятых и разорванных в клочья писем разлетались в её голове гонимые ураганом воспоминаний, который обрушился на неё, едва она дочитала первую строку.
Но явственнее всех проступали воспоминания о сне. Они вызывали у писательницы ощущение странной обречённости, словно, всё, что происходило с ней, в последнее время было, чьим-то замыслом, в котором она выступала послушной марионеткой. Плохо разбираясь в терзающих её сердце чувствах, Вероника Павловна вернулась в зал и продолжила чтение. Всё, что было написано в деле, ей было известно много лет назад. Она быстро пробежала глазами материалы дела, выхватывая отдельные слова или фразы:» по подозрению в убийстве дочери», «ранее не судимый», «на основании экспертизы», «вину не признал», «приговорить к исключительной мере наказания», «приговор приведён в исполнение». Последнее словосочетание было обведено, ярко красным.
- Так – вытирая слёзы, попыталась собраться с мыслями писательница – Эта обводка, видимо и обозначала, что его не расстреляют. А куда, в тюрьму, на зону? Нет, - продолжала она размышлять, перебирая бумаги – Тут же ясно написано, что «приговор приведён в исполнение», значит, по бумагам, он убит.
Следующая подборка бумаг, объединённых одной скрепкой, начиналась с фотографии Виктора Лихта, сделанной, вероятнее всего, уже в тюрьме. Очевидно Олег Николаевич или тот, кому он поручил делать копии этих документов, пользовался хорошим принтером, потому, что с фотографии на Веронику Павловну смотрело до боли знакомое, хотя уже немного измождённое тюремным бытом, лицо, которое, как ей казалось, было забыто ею навсегда. Она некоторое время просидела, внимательно вглядываясь в фотографию, словно надеясь, в этом портрете найти разгадку мучавших её тайн.
- Как же ты, Виктор, стал дядей Вовой? – перебирая и бегло проглядывая листы, думала писательница. Вдруг в её руке оказался лист со списком сотрудников лаборатории, номер или опознавательный знак, которой был тщательно замазан корректором. Под четвёртым номером там числился Константинов Владимир Сергеевич.
- Дядя Вова – задумчиво произнесла вслух писательница, продолжая искать, что могло превратить Виктора Лихта во Владимира Константинова, а в том, что это был один и тот же человек, у неё не оставалось даже капли сомнений.
Она вздохнула и стала вчитываться в каждую бумагу. Вскоре ею было обнаружено личное дело лаборанта Константинова с той же датой рождения, как и у Лихта, вот только места рождения у них были разные и семейное положение не совпадало. В отличие от Виктора, у дяди Вовы, как мысленно продолжала про себя называть Константинова, Вероника Павловна, судимости не было. Появился он в лаборатории в том же году, в котором» расстреляли» Виктора Лихта.
- Как-то всё это странно. - Подумала писательница. - в благодетеля я не верю, не та обстановка была. Тогда что? - вслух спросила она, вновь вглядываясь в портрет Виктора.
Вероника Павловна ещё раз перелистала дело и в самом конце его обнаружила листок, в котором сухо, казённым языком было написано, что справка о смерти была выдана Лихт Светлане Тихоновне, в скобках было пояснение – жена. Руки писательницы задрожали, но сердце, успокоенное корвалолом, отозвалось только глухими и тяжёлыми ударами. Воспоминания опять растревожили писательницу своей безжалостной откровенностью. Память вернула её в город N, в то самое летнее время, когда она впервые увидела жену Виктора. Это была молодая, немного располневшая после недавних родов, женщина со светло-русыми волосами, аккуратно заплетёнными в косу и собранными в пучок на затылке. Причёска выглядела, немного старомодно, но ей шло. На женщине было лёгкое, кажется шифоновое платье, с яркими мелкими цветочками на тёмном фоне и чёрные лаковые босоножки на широком каблуке. Она шла лёгкой походкой, с беспечной уверенностью, держа под руку Виктора и улыбаясь, что-то говорила кудрявому малышу, на его руках. Другой рукой, женщина держала за руку девочку лет восьми, очень похожую на неё. Ника, спрятавшись за кустами сирени, следила за ними. Это было воскресенье. День, который Виктор, по их с Никой, договорённости посвящал дому. Раньше она неукоснительно соблюдала это правило и никогда не следила за ним. Она просто сидела дома, смотрела телевизор и вспоминала их встречи, но последние полгода этот единственный день в неделе, который девушка проводила без него, стал для неё каторгой. Последний месяц дался ей особенно тяжело. Каждое воскресенье, она с утра не находила себе место и металась по квартире, как раненый зверь, мечтая только об одном, что бы скорее настало завтра и они встретились. В это воскресенье, она не выдержала и пришла в парк, что б увидеть его. Вчера Виктор, отвечая на её привычный вопрос о планах на единственный день в неделе, который он проведёт, без неё, ответил, кроме обычного «буду скучать», что, если погода будет хорошей, то пойдёт с детьми в парк. Погода стояла великолепная. Но, настроение у Ники было катастрофически испорчено увиденным. Она, не замечаемая ни кем, пришла увидеть Виктора, а увидела - семью. Маленький щекастый карапуз, похожий на Рубенского Купидона, на его руках, женщина, так буднично держащая его под руку, и эта маленькая девочка, которая всё время его о чём-то спрашивала, вся эта группа людей была настолько гармонична, что приводили её в отчаянье. Они улыбались, о чём то, переговариваясь и каждая улыбка, каждый счастливый взгляд делал Нику всё несчастней и несчастней. До этого дня она не думала о его семье, а теперь, увидев, поняла, что ненавидит её. Первый раз в жизни Ника испытала это чувство.
Она ненавидела эту женщину в красивом шифоновом платье, за то, что та имела право держать его под руку, этих детей за то, что они имели право на его любовь и за то, что их родила не она… а больше всего ей ненавистно было то, что она никак не вписывалась в эту гармонию, в это тихое чужое семейное счастье, к которому она не имела никакого отношения и, возможно, от совокупности всех этих, ранее не известных ей ощущений, она теперь чувствовала себя в жизни Виктора, инородным и неизбежно отторгаемым телом. Ника стояла и плакала, кусая губы и машинально крутя в руке талисман, подаренный бабушкой.
Теперь, когда Вероника Павловна прочла о том, что извещение о смерти получила жена, она ясно представила эту женщину с закрученной на затылке косой в шифоновом платье рыдающей над бумагой, провозглашающей её вдовой. От этого видения сердце писательницы сжалось, и она подумала:
- Жива ли она ещё? Что с ней? Как сложилась её жизнь? Что с мальчиком?
Вероника Павловна, совершенно разбитая своими воспоминаниями и вопросами, которые были ими, вызваны, решила, что без помощи генерала ей не обойтись. Она взглянула на часы.
- Начало второго. Так поздно я давненько не ложилась. Она переоделась, смыла макияж и легла в кровать.
- А ведь я даже не знала, как её зовут. Светлана, Света, простите меня, пожалуйста – думала Вероника Павловна, медленно погружаясь в сон. Но, точно в ответ она услышала голос бабушки: - Ишь, чего захотела. Такое нигде не прощается. Гореть тебе, Ника, в аду!
- Это уже сон – подумала Вероника Павловна, пытаясь понять, где же бабушка. Наконец разглядев нечёткий силуэт, стоящий возле двери, она приподнялась, опершись на локоть и спросила:
- Что мне делать, бабушка? Я хочу всё исправить.
Бабушка укоризненно покачала головой и, подняв указательный палец вверх грозно сказала:
- Такое нигде не прощается ни здесь, ни там! Поспеши, Ника, нам с тобой скоро идти надо
- Куда идти?
Но бабушка уже исчезла, а Вероника Павловна уже больше ничего и никого до утра не видела.
Глава16.
Вероника Павловна и в этот день проснулась поздно. Долго лёжа в кровати, она думала о том, что последнее время бабушка к ней стала являться слишком часто во сне.
- К чему бы это? – спрашивала себя писательница и сама же отвечала себе на этот вопрос: Не к добру, однозначно не к добру. Эту житейскую мудрость наша героиня усвоила ещё в далёком детстве, опять же, от бабушки. Если не считать недавних сновидений, то в последний раз Веронике Павловне бабушка являлась во сне, перед самой кончиной мужа. В том видении, она не разговаривала с писательницей, а молча складывала в чемодан его вещи. Когда, всё уже было тщательно упаковано, она деловито закрыла замки на чемодане и подошла к кровати, терпеливо ожидавшего её приближения, супруга Вероники Павловны. Он послушно встал ей навстречу, взял у неё из рук чемодан и, не оборачиваясь на следящую за этим действом жену, удалился вместе с бабушкой. Тот сон для Вероники Павловны закончился звонком из больницы с сообщением о том, что её муж скончался на рассвете. И теперь она мучительно ломала голову, откуда ждать беды, а то, что беда непременно будет, в этом писательница нисколько не сомневалась. Бабушка с детства обучала внучку искусству прислушиваться к внутреннему голосу и знакам, но Ника, как комсомолка и атеистка считала это всё мракобесием и, только из любви к родному человеку, прощала бабушке все её гадания и ворожбу. Бабушка никогда не упрекала её в неверие и всегда крестила перед выходом на улицу. Заранее зная, что Ника не суеверна, всё равно считала своим долгом рассказывать ей семейные предания, частенько отвечая на её упрёки в ереси своими назиданиями:
-Без Бога не помудреешь, Ника – это ты хорошенько запомни. Я тебе потому, всё это сейчас рассказываю, что б запомнила, потом пригодиться. Это пока тебе всё глупостью кажется, да сказками, а помудреешь – поймёшь, только рассказывать тебе эти премудрости уже не кому будет.
Собственно говоря, всё так и случилось. Чем старше становилась Вероника, тем чаще она вспоминала бабушку. Её рассказы из собственной или чужой жизни, похожие на сказки, с возрастом, всё чаще приходили на ум писательнице и даже находили место в её романах. Вероника Павловна, встала с постели и подошла к столу, на котором лежала вчерашняя папка. Взглянув на нее, писательница припомнила слова бабушки: Гореть тебе в аду, и взяв портрет Виктора в руки ответила:
- А я уже горю. Вот мой ад.
С этими словами она положила портрет на место и молча вошла в ванну, решив ограничиться принятием душа. Выйдя из неё, освежившаяся писательница, направилась в кухню, чтобы приготовить себе кофе, как вдруг взгляд её упал на окно, за которым сильнейший ветер сгибал уснувшие ветви деревьев, точно пытаясь их пробудить. Ветки упруго гнулись, почти ломались, но страстно сопротивлялись пробуждению. Неожиданно перед глазами Вероники Павловны возникла совсем другая картина, рисуемая теперь её памятью. Это были похороны бабушки. Начало осени. Ветер холодный, такой же, как и сегодня за окном, шумел, ломал ветви, опрокидывал венки и разбрасывал цветы. Кучка людей в чёрном, в своём большинстве состоящая из женщин, терзаемая ветром у края могилы, стояла молча, так же как эти ветви за окном, сопротивляясь ветру. Никто не плакал. Даже Ника. Лица скорбящих, как ей казалось тогда и виделось теперь, были похожи друг на друга: серые, мрачные и чужие. Впервые она ощутила чувство щемящего одиночества, поймав себя на мысли, что в этой толпе она глазами ищет бабушку. Так одинока она не была ещё никогда. Вдруг, девушка почувствовала, что кто-то подошёл к ней сзади и стал так близко, что пронизывающий ветер больше не дул ей в спину, отчего сразу стало теплей. Ей так хотелось, что б это был Виктор, только в надежде на это она обернулась, но вместо Виктора перед ней стоял Геннадий Сергеевич в чёрном костюме с огромным букетом каких-то ярко жёлтых цветов.
- Примите мои соболезнования, Вероника Павловна – сказал он, совершенно незнакомым ей тоном, которого ранее девушка от него никогда не слышала. Это был тон не начальника, приносящего соболезнования своей подчинённой, а тон близкого человека, разделяющего в равной степени с ней утрату. Ника и сама не могла понять, что произошло с ней после этих слов, но она разрыдалась искренне, горько. Геннадий Сергеевич обнял её и, гладя тёплой мягкой рукой по голове приговаривал:
- Поплачь девочка, поплачь! Легче будет!
Она не могла говорить. Каждая её попытка, хоть что-то сказать тут же захлёбывалась слезами. Он, очевидно, всё понимая, ласково посмотрел на неё и тихо сказал:
- Не надо ничего говорить, я всё знаю, Ника.
Он впервые так её назвал, но в тот момент она даже не удивилась. Кто - то из женщин дал ей успокоительное и, всё происходящее дальше девушка помнила, как сквозь туман. Когда пришло время для прощания, Геннадий Сергеевич подвёл Нику к гробу и отошёл. Ей показалось, что на лице бабушки застыло выражение беспомощного сожаления. Ветер безжалостно трепал её совсем седые волосы, выбившиеся из-под платка, от чего она выглядела ещё трогательней. Ника, ласково пригладив их рукой, наклонилась над гробом и поцеловала её в лоб. Внезапно ощутив мертвенный холод на своих губах, девушка отшатнулась от гроба, едва не упав. Геннадий Сергеевич, всё это время, не спускавший с Ники глаз, подхватил её и крепко обнял за плечи, что-то нашёптывая. Слов, которые он ей говорил она не запомнила. Помнила только ощущение спокойствия и надёжности, которое обеспечивало его присутствие рядом.
- Спасибо вам, большое – тихим голосом произнесла Ника и больше ничего уже не помнила.
В себя Ника пришла уже дома. Она лежала в гостиной на диване. Очевидно, было уже поздно, потому что комната была погружена во мрак и только на столе горела настольная лампа. За столом девушка разглядела мужской силуэт, приподнявшись и, вглядываясь в освещённое лампой пространство, она спросила:
- Кто здесь?
- Не бойтесь, Ника! Это я, Геннадий Сергеевич!
- Геннадий Сергеевич? – попытавшись встать, переспросила Ника
- Лежите, Ника, ради Бога не вставайте! - направляясь к ней, взволнованным голосом произнёс гость. - Как вы себя чувствуете? - спросил он, присев на краешек дивана.
- Голова болит. Сильно. - Отвечала девушка, прикладывая ладонь ко лбу.
- У вас термометр есть? Где искать?
- Посмотрите, в буфете, за стеклом на верхней полке, слева…
- Так, нашёл – бодрым голосом, встряхивая градусник, рапортовал мужчина. - а теперь, измерим вашу температуру.
Ника взяла из его рук термометр и, засунув его подмышку, закрыла глаза. Ей казалось, что прошло одно мгновение, но мягкий мужской голос уже звал её по имени:
-Ника, Ника, дайте термометр, я посмотрю
Девушка молча достала термометр и вновь в бессилии закрыла глаза.
Когда Ника проснулась, было уже утро. Серое небо тяжело и грустно смотрело в окно, делая комнату безликой и не уютной. Ника отвела взгляд от окна и увидела, спящего, прямо за столом Геннадия Сергеевича. Девушка огляделась. Подушка, на которой она лежала, была принесена из бабушкиной комнаты, оттуда же был взят и большой оренбургский платок, которым, очевидно ночью её укрыл начальник. Она спустила ноги на пол и, не обнаружив тапочек, стала искать их глазами. В это время Геннадий Сергеевич проснулся и, увидев сидящую на диване девушку, встал из-за стола и подошёл к ней
- Доброе утро! Как вы себя чувствуете, Ника?
- Не знаю, как-то ещё не хорошо. Голова болит, - слабым голосом пожаловалась она.
Он приложил руку к её лбу, и вдруг быстро поцеловал её в лоб
Девушка задохнулась от неожиданности, но ничего не успела сказать.
- Нет у вас уже никакой температуры - заключил гость.
- А можно мне тапочки? – растеряно запинаясь, спросила Ника
- А я вчера смотрел, но не догадался, какие тут ваши – уже выходя в коридор, отвечал мужчина
- Малиновые, с полоской
- Нашёл, вот.
- Спасибо - одевая тапочки, поблагодарила девушка. – А вы, что, тут всю ночь были?
- Вам плохо было, не мог же я вас одну оставить. А теперь, пожалуй, уже можно идти. Да, ещё вот, что Ника, завтра на работу не выходите и вообще, если будете плохо себя чувствовать…
- А как же ваш доклад? Я же ещё не все материалы обработала…?
- Не волнуйтесь об этом. Я справлюсь. Если вам нужна будет моя помощь, звоните мне в любое время.
Ника чувствовала себя человеком, оказавшимся в неловком положении. С одной стороны, она была бескрайне благодарна Геннадию Сергеевичу за помощь с похоронами, за поддержку и, даже за то, что в самую страшную ночь своей жизни она была не одна, но, что могло бы послужить вознаграждением, за все эти хлопоты она не знала, но ощущение долга перед этим человеком уже начинало давить на её совесть.
Глава17.
Внезапное воспоминание серьёзно испортило настроение Веронике Павловне, и она решила отказаться от идеи варить кофе. Дама чувствовала, как тоска, словно аспид заползла ей в душу и свернулась там тяжёлым клубком. О, это состояние ей было хорошо знакомо, ещё с юности и грозило затяжной депрессией, от которой, как ей казалось, она избавилась давно и навсегда. Писательница решила, во что бы то ни стало уйти из дома туда, где много людей. Да, в такие минуты Вероника Павловна предпочитала находиться в среде незнакомцев. Она быстро собралась и менее чем через час уже была во дворе. Холодный, пронзительный ветер дул ей в спину, точно подталкивая к машине. Очевидно из-за разгула стихии улица совершенно опустела. Снежный покров, кое- где безжалостно сорванный ветром с тротуара, обнажал чёрный асфальт, который теперь был похож на проступившие на белой крахмальной скатерти, бесформенные пятна чернил. Этот нелепый контраст дерзко и бесцеремонно нарушал зимнее великолепие и бесстыдно обнажал всё то, что оно так помпезно прикрывало прежде. Вероника Павловна на минуту остановилась, заворожённая возникшей в её мыслях, аллегорией:
-Вот так и моя жизнь – подумала она с горечью – стоило только подуть ветру, как вся серебряная мишура, которой я так надёжно, как мне казалось, замаскировала все её мрачные тайны, улетела в неизвестном направлении, а на её месте появилась такая неприглядная, чёрная нагота, которую уже ничем не прикрыть.
Тяжёлые мысли не отпускали Веронику Павловну ни в машине, ни в кафе, где она, заказав кофе с круассаном, одиноко сидела за стеклянной витриной и смотрела на прохожих вынужденных бороться со стихией. Это зрелище немного отвлекало её от мрачных мыслей, но тяжести в груди не уменьшало. Вскоре миловидная девушка принесла ей заказ и писательница, успокоенная ароматом кофе и, почувствовав долгожданный аппетит, с удовольствием, принялась за завтрак.
Покончив с ним, она стала обдумывать свой звонок генералу, как вдруг её мобильный зазвонил. Это была Оля.
- Привет, доченька! – стараясь говорить бодро, поздоровалась Вероника Павловна.
В ответ сквозь всхлипывания она услышала плачущий голос Оли:
-Мамочка, пожалуйста, можешь приехать?
- Что случилось?
- Ой, мам… Плач девушки перешёл в рыдания, и речь её перестала быть членораздельной
- Успокойся, доченька! Я уже еду! Куда мне ехать на работу, домой?
- Домой! Сквозь рыданья ответила Оля.
- Выпей, что - ни будь успокоительное, хорошо? Вадик дома?
В ответ писательница услышала только гудки, но это было уже не важно, потому, что она к этому времени уже сидела в машине. До дома Ольги было не более десяти минут.
- Хорошо, что они квартиру взяли в этом районе – подумала писательница – пробок, практически нет.
Добравшись до места, она припарковала машину у подъезда. На этот раз парадное было открыто, когда же лифт привёз её на нужный этаж, то дверь в квартиру дочери оказалась открытой. Свет в коридоре был выключен. Писательница, решив его не включать, осторожно вошла, прикрывая за собой дверь, но тут же из темноты услышала тихий голос Оли:
- Не закрывай двери, мама.
- Почему? – пытаясь разглядеть в темноте дочь и одновременно нащупывая выключатель, спросила Вероника Павловна.
- В доме покойника дверей не запирают – равнодушно ответила Ольга.
Глава18
Олеся встала с диванчика, громко захлопнув роман.
- Знаешь мама, это уже слишком! – обижено воскликнула она.
После бессонной ночи девушка чувствовала себя устало и подавлено. Она подошла к окну, одёрнула штору и, с изумлением увидела, как робкие утренние лучи солнца пробиваются сквозь стальной занавес осеннего неба.
- Как не заметно ночь пролетела – уже успокоившись, сказала Олеся, потягиваясь и всё ещё всматриваясь в бледный осенний небосвод. Затем, точно спохватившись, она резко отвернулась от окна и подошла к маме. Устало улыбнувшись, девушка низко склонилась над ней и, поцеловав её тёплую щёку, поздоровалась:
- Доброе утро, мамочка. Прости, что не сдержалась. Но зачем ты об этом? Ты ж ничего не знаешь…
Едва распрямившись, Олеся внезапно буквально физически ощутила, как стены комнаты сузились, заметно уменьшив пространство и стали давить на неё. Ощущение загнанности и, какой-то жалости не то к себе, не то к маме делало её слабой и уязвимой. А уязвимости Олеся позволить себе не могла.
- Я устала – прошептала она, глядя в окно.- Мне надо отдохнуть, мам – продолжила Олеся, уже твёрдо решив ехать домой, что бы восстановиться. Она ещё раз, на прощание, поцеловала маму и, пообещав вернуться после обеда, поспешила удалиться.
Уже в такси, по своему обыкновению, удобно расположившись на заднем сидении, девушка мысленно вернулась к последним событиям романа. О, эти события Олеся, названная в романе Ольгой, забыть не смогла бы, даже если б очень хотела. Всё было именно так, как описывалось в рукописи: день был очень холодный и ветряный. Ночью столбик термометра опустился до минус двадцати пяти, но к утру поднялся до двадцати двух ниже нуля. Это было воскресение и, можно было вообще, никуда не выходить, но Алёша, Олесин муж, пообещал друзьям поехать, с ними, на рыбалку. Договаривались они заранее, поэтому, Алёша с вечера приготовил снасти, палатку, обогреватель и другое оборудование, которое всегда брал с собой для рыбной ловли зимой. Не смотря на мороз и сильный ветер, Олеся не стала его отговаривать. Отношения, последнее время, между ними стали прохладными, если не сказать холодными и провести выходной в одиночестве, ей казалось куда приятнее, чем в компании с Алексеем.
Что знает о любви любовь? Эти слова, когда-то услышанные Олесей, последнее время часто приходили ей на ум. Она, как истинный врач, пыталась поставить диагноз их с Алёшей отношениям, выявить патологию и назначить лечение. Для этого, она не редко доставала их семейный альбом и, по долгу, рассматривала фотографии времён их давней любви. Они познакомились на море. Да, да, потом, рассказывая об этом своим знакомым, они сами нередко шутили, что у них был самый настоящий курортный роман с продолжением. После завершения первого курса, Олеся с родителями поехала отдыхать на море. Жили они в прекрасном пятизвёздочном отеле с видом на залив. Завтракали в ресторане гостиницы, а каждый вечер отправлялись на прогулку в поисках нового ресторана, таков уж был каприз её мамы, впрочем, который всё, не многочисленное семейство, радостно поддержало.» Одним чудесным августовским вечером, мы забрели в небольшой ресторанчик, с немодным названием «Встреча». И там я увидела, а точнее сначала услышала парня, который, как Бог играл на гитаре и пел так, что моё сердце улетало в космос и летало там до тех пор, пока звучал его голос» - так, в своих мечтах рассказывала Олеся о своей встрече с Алёшей их будущим детям. Весь вечер она смотрела только на него. Он тоже её заметил и при каждой встречи глазами улыбался ей так, точно знал её всю свою жизнь. После его выступления, пела красивая девушка с длинными волосами так долго, что Олеся начала злиться. Но вот он, сказав, что-то ансамблю, взял гитару и, глядя прямо ей в глаза запел» Yesteday». Это звучало, как признание в любви, во всяком случае так эта песня была услышана её сердцем. Едва он закончил петь, родители расплатились с, подошедшим официантом, и, увлекая Олесю за собой, ушли из ресторана. Всю ночь девушка не спала, вспоминая все подробности этой встречи, и задремала лишь под утро.
Весь день она провела в ожидании вечера, предвкушая их встречу и мечтая о том, что б он подошёл к ней. Но вечером всё пошло не по плану и ей так и не удалось уговорить родителей пойти во вчерашний ресторан и она, совершенно без настроения сразу после ужина вернулась в номер, легла на кровать и уставилась в потолок, представляя, как он сейчас поёт и, наверное, глазами ищет её в ресторанном зале. Слёзы холодными солёными струйками медленно стекали по щекам. Скорее всего, она так пролежала бы до самого утра, если бы не Лена, девушка, с которой Олеся познакомилась в день приезда. Новая знакомая Олеси, ставшая в последствии её подругой, была на редкость рассудительна уравновешена. Несмотря на то, что она была всего на пару лет старше Олеси, Лена была уже довольно серьёзной и целеустремлённой. Она училась в пединституте и так же, как Олеся приехала на море с родителями. Девушки быстро сдружились и нередко вместе проводили время, особенно на пляже. В этот вечер, Лена пришла пригласить Олесю на дискотеку, но Олеся никуда идти не хотела. После долгих уговоров родителей и самой Лены, она нехотя оделась и всё же пошла.
На дискотеке было шумно и весело. Но ни громкая ритмичная музыка, ни яркие мигающие огни дискотеки, ни уговоры подруги не могли разжечь в Олесе желание танцевать. В конце концов, Лена сдалась и пошла, танцевать одна. Дискотека располагалась на крыше бара и, с неё открывался удивительный вид на море и пляж. Олеся засмотрелась на огромную жёлтую, как головка сыра, Луну, так низко нависшую над морем, что блестящая, полоска её света, изящно разрезав тёмную гладь воды , как на картинах Куинджи, казалось сливалась с ней, где-то на морском горизонте. Неожиданно, возле девушки оказалась пьяная компания. Олеся попыталась отстраниться от развязно ведущих себя парней, как вдруг один из них, долговязый увалень с красным лицом и рыжими взлохмаченными кудрями, схватил её за руку и потащил танцевать. Она, не на шутку испугавшись, упиралась, кричала, плакала, но пьяный бугай, выкрикивая, что-то в ответ на её протесты, продолжал тащить её через всю площадку. Лена, увидев свою подругу в беде, тотчас подбежала к ней и, попыталась высвободить её руку, но видя, что попытка не приносит нужного результата, стала громко звать полицию, и в этот момент хулиган коротко дёрнул её руку и разжал пальцы, отлетев, куда- то в сторону. Не успела Олеся опомниться, как увидела, что над её обидчиком склонился какой - то парень и, ударив, распластавшегося на полу, увальня ещё раз, обернулся к ней и спросил:
- С вами всё в порядке?
- Да, - ответила, растирая по щекам чёрные, от потёкшей туши, слёзы, испуганная и потрясённая девушка. Перед ней был тот самый певец из ресторана. Домой они шли уже втроём. Когда же, Лена, попрощавшись, зашла в свой номер, они вышли на террасу ресторана и разговаривали почти до утра. О чём? Никто из них уже давно не помнил, возможно потому, что память частенько сохраняет не события, а наше к ним отношение и, возможно по этой причине, в памяти обоих осталось только ощущение бесконечного счастья от того, что они были вместе. Расстались новые знакомые только под утро. Родители Олеси дважды за ночь выглядывали на террасу, думая, что молодые люди их не замечают, чем вызывали у тех смущённые улыбки. Утром мама, присев на край её кровати ласково спросила:
-Как его зовут?
- Алёша! – блаженно улыбаясь, ответила девушка.
Он не был ни певцом, ни музыкантом, хотя музыкальную школу окончил. Здесь, на море он подрабатывал. Такой уж у него был характер, независимый. Страстью Алёши, на тот момент, были компьютеры. С появлением в его жизни Олеси, компьютеры отошли на второй план. Вернувшись в Москву, они твёрдо решили жить вместе. Олеся часто вспоминала их первый день на съёмной квартире, когда Алексей, одел ей на палец тоненькое золотое колечко, ради покупки которого ему пришлось целый месяц разгружать вагоны по ночам. Он смотрел ей в глаза так нежно и преданно, а потом вдруг совершенно серьёзно сказал:
- Клянусь тебе всегда быть с тобой рядом. В богатстве и бедности, в болезни и здравии пока смерть не разлучит нас. Олеся, точно эхо повторила клятву, не потому, что не хотела его обидеть, а потому, что ей хотелось быть всегда с ним рядом и, она была уверенна, что так и будет.
Она знала точно, когда разлюбила его, хотя это утверждение едва ли отражает действительное положение дел. В действительности она не могла разлюбить его, потому, что никогда не любила. Теперь ей виделось это так ясно, что вся их совместная жизнь представала перед ней каким-то досадным недоразумением, ошибкой, которую надо было непременно исправить, в кратчайшие сроки и любой ценой. Общество Алексея с некоторых пор, стало тяготить её, а вскоре это тяготение переросло в раздражение. Он не мог не чувствовать отчуждения с её стороны, но разговора об этом боялся не меньше, чем Олеся. Трудно себе представить с какой скоростью достоинства человеческой натуры мужа, которые, только не давно, приводили в восхищение влюблённую супругу, могут стать поводом для раздражения и ненависти. Но, Олеся ничего не могла с собой поделать, а, впрочем, и не пыталась. Их отношения постепенно перешли в стадию добрососедских и каждый из них дорожил этим положением по - своему. Он, скорее всего, в надежде на возвращение прежних чувств, она - напротив, рассчитывая на мирное расставание. Хотя, сколько бы Олеся не пыталась представить себе их разрыв, у неё ничего не получалось. Думая о технической составляющей предстоящего развода, она знала точно, что все их друзья и даже её мать будут на стороне Алексея. Этот факт особенно злил её. Она не знала, как и чем можно объяснить близким разрыв с таким человеком, как Алексей. Он был слишком порядочен, слишком душевен, слишком отзывчив и слишком любил её, чтобы сыграть в спектакле, действия которого регулярно разыгрывались в её воображении, роль отрицательного героя. Значит эта роль отводилась ей, но Олеся не могла представить себя отрицательным персонажем, потому, что она красива, успешна и влюблена. Сколько бессонных ночей провела она в поисках выхода из этого лабиринта, сколько слёз пролила, но выход так и не находился. Она должна была оставаться на высоте, а он …Что, он? Ответа на этот вопрос у неё не было.
- Вот если бы он однажды просто бы исчез! Бывает же так, что люди не возвращаются с работы домой или пропадают в горах…- мечтала Олеся. – Или на голову ему упал бы кирпич…
Подобные мечты, как правило незаметно приводили её к мысли о неизбежной гибели мужа.
Так, однажды, когда она лежала в темноте и, оплакивала своё незавидное положение, страшная мысль о том, что единственным выходом из этой западни была бы его смерть, промелькнула в её голове уже не в виде бесплотной мечты, а реально рождающимся планом, чем напугала её. Но, через какое-то время, когда эта мысль снова её посетила, она уже не испугалась, а спустя ещё какое-то время она привыкла к этой мысли и даже придумывала разные варианты, способствующие её претворению в жизнь.
Абсурд этой ситуации заключался в том, что она, врач не только по профессии, но и по призванию мечтала, о умерщвлении мужа, считая это единственно возможным благом для них обоих.
Как знать, будь у Олеси возможность поговорить, с кем ни будь о своих проблемах, вероятно, всё сложилось бы совсем по-другому. Хотя вряд ли, кому-то было бы под силу отговорить её от того, что виделось ей избавлением от последствий ошибки, которая называлась браком. Нет, даже маме, Александре Анатольевне Герц, которая прославилась сочинением своих любовных романов, это было бы не под силу.
- Разве способна мама, прожив всю жизнь с папой в любви понять, что, когда любовь заканчивается, то с ней заканчивается и жизнь?! – думала девушка. – Нет, никто меня понять не сможет. Такое никому не объяснить. Значит всё должно произойти так, чтоб не пришлось, потом никому ничего объяснять.
Идею с несчастным случаем, девушка отвергла сразу, в виду сложности осуществления такой затеи, к тому же она вообще хотела обойтись без крови. Таким образом, отбросив всё, что по разным причинам её не устраивало, она остановила свой выбор на отравлении. При переезде, Олеся наткнулась на давно забытый гербарий, собранный ею ещё на первом курсе института, и, рассматривая коллекцию растений, увидела свой доклад о Цербере с приложенными к нему ядовитыми листьями растения. Тогда идея избавления от мужа таким страшным способом ещё не приходила ей в голову поэтому, она просто перечла доклад и спрятала гербарий в антресоли. Когда же крамольные мысли овладели её сознанием окончательно и бесповоротно, она вспомнила о цербере и, достав листья из гербария, измельчила их до состояния порошка с целью добавить мужу в еду или питьё. Поэтому, когда Алёша собрался ехать на рыбалку, Олеся расценила это, как тот самый шанс, который она ждала с таким нетерпением. Играя роль заботливой жены, она с вечера приготовила для него хлеб и консервы, яд, Олеся решила добавить в кофе, который он, обычно, брал с собой в маленьком термосе-кружке. Алексей, как на зло, долго возился, укладывая продукты в рюкзак, но на конец, завершив это дело, обратился к ней:
- Можешь мне завтра с утра сделать кофе покрепче с собой? Я, конечно, и сам могу, но, ты же знаешь, у меня так вкусно не получится! – сказал Алёша, точно извиняясь и, улыбнувшись своей детской улыбкой, взглянул на неё. Страшно представить, но Олеся, если б только это было возможно, готова была по - детски радостно скакать и хлопать в ладоши, от того, что он сам предложил ей сварить кофе и она завтра не должна будет искать момент, чтобы всыпать в напиток ядовитый порошок. Тщательно скрыв истинные чувства под маской показного безразличия, она устало вздохнула и равнодушно ответила:
- Хорошо, сварю.
Утром, пока он умывался, Олеся сварила смертельный кофе, затем не спеша перелила его в термос и позвала Алексея завтракать. Всё было так буднично, что ей даже не верилось. Утро проходило совершенно обыкновенно. Не было ни каких знамений или знаков, способных предупредить Алексея о готовящемся преступлении. Он был безмятежен и немного рассеян, каким обычно бывал по утрам. Она спросила его, как он спал, Алёша отвечал, что хорошо и снов никаких не видел. Они молча закончили завтрак и так же молча пошли в прихожую.
- Мне кажется, кофе получился слишком крепкий, добавь сахар, если, что – сказала она, когда он одевался в прихожей.
- Не страшно, ты ж знаешь, из твоих рук и яд – лекарство – весело ответил он и, чмокнув её в щёку ушёл.
Нет, он, конечно ни о чём не догадывался, но как метко была брошена им эта последняя фраза. Именно она будет впоследствии не раз всплывать в памяти Олеси.
Он ушёл так же буднично, как уходил всегда. Не было ни многозначительных взглядов, ни пафосных слов, он даже не обернулся на пороге, а она не пошла его провожать, потому, что уже давно не делала этого.
Когда же дверь за Алексеем закрылась, она вернулась в кровать и стала думать:
- Неужели он ничего не почувствовал или всё же почувствовал? Нет, это было просто совпадение. Он и раньше так говорил. Вот, если бы он бросил бы меня… Как бы всё хорошо бы сложилось… Рассуждая, таким образом, она незаметно погрузилась в тяжёлый и продолжительный сон. Когда же девушка проснулась, то грань между событиями утра и сном была уже основательно размыта и ей, было трудно понять, что было сном, а что происходило на самом деле. Ещё не стемнело, когда на её мобильный позвонил друг Алексея и сообщил об аварии, в которой её муж погиб. Он ещё что-то говорил о морге, в который повезли Алёшу, но она вдруг, точно оглохла. Слова звонившего, долетали до неё, словно эхо, с многократным повторением и наложением друг на друга. Она что-то ответила и нажала кнопку отбоя. Трудно передать, что почувствовала Олеся. То, к чему она так готовилась, о чём она так мечтала, сбылось, но что теперь с этим делать? Ей стало страшно, радостно и мучительно тоскливо одновременно. Она вдруг вспомнила, как вчера вечером, прося приготовить ему кофе, он улыбнулся своей детской улыбкой, которая последнее время так её раздражала.
- Я больше никогда не увижу, как он улыбается – вдруг пронеслось у неё в голове. И неожиданно для себя она заплакала, но вскоре горло у неё перехватило, и она отчаянно зарыдала, упав лицом на подушку.
Воспоминания Олеси прервал звонок Тани:
- Олесь, ну как ты там? Мама как?
- Ой, Тань, не спрашивай. Устала, спать хочу.
- А ты ещё у мамы?
- Нет, в такси, уже минут через пять дома буду
- Может, к нам зайдёшь, позавтракаешь?
- Спасибо, Танюш, ну не могу, всю ночь не спала.
- А мама то как?
- Да как? Без изменений, состояние стабильное.
- А ты почему не поспала, негде?
- Да, нет, диванчик, кресла, всё есть. Я всю ночь роман ей читала.
- Ты прям Шахрезада наших дней.
- И не говори, только сил уже никаких нет. Мечтаю упасть в кровать и заснуть.
- Ладно, пока. Если передумаешь, то мы до вечера дома будем.
- Пока, хорошо, учту. Привет семейству передавай.
Олеся была настолько уставшая, что не хотела ни пить, ни есть. Единственным её желанием было выспаться. Поэтому придя домой, она буквально скинула с себя одежду и нырнула под одеяло.
Когда Олеся проснулась и взглянула на часы, то оказалось, что проспала она всего два часа. Девушка прикрыла глаза и попробовала ещё раз заснуть, но не на шутку разбушевавшееся солнце, проникнув в комнату, сквозь щели между неплотно задёрнутых штор, своим безудержным оптимизмом сводило эту попытку к нулю.
- Надо вставать – лениво потягиваясь, подумала Олеся и не сдвинулась с места. Она лежала и разглядывала комнату, радостно, расцвеченную тёплыми солнечными лучами и ни о чём не думала. Но это продолжалось не долго.
- Надо вставать – вновь подумала Олеся и, на этот раз встала. Раздвинув шторы, она впустила в комнату целый сноп лучей, который мгновенно преобразил её.
- Как хорошо то – подумала девушка и, закрыв глаза, улыбнулась навстречу лучам, которые ласкали её ресницы, грели щёки, скользили по губам и прятались в волосах. Постояв так пару минут, она неожиданно вспомнила, что с момента приезда ни разу не позвонила своей подруге, Лене. Олеся взяла телефон и набрала её номер :
- Ленчик, привет!
- Ой, какие люди! - пьяно весёлым голосом ответила Лена. - А я-то думала, ты меня из армии подруг уже уволила в запас!
- Мне сейчас не до шуток! У меня мама при смерти!
- Как? Александра Анатольевна? – протяжно, быстро трезвея, спросила Лена
- Да так! Возвращаюсь из отпуска, а у неё четвёртая стадия. А ты, что опять выпила?
- Да, что я… Ужас то какой, Олеська. В какой она больнице?
- Она не в больнице, а в доме престарелых.
- Почему в доме престарелых? Ей же уход нужен.
- Уход там, что надо, не волнуйся. Только маме своей не говори, ладно?
- Конечно, не скажу. Ты мне адресок скинь, я поеду, проведаю. Ей из еды, что можно?
- Не надо, Ленок. Она без сознания уже. Я с ней только один день успела пообщаться.
- Может давай, я к тебе приеду, встретимся, обсудим всё нормально, а?
- Прости, Ленок, мне к маме надо. Я домой то заскочила поспать.
- Это ты меня прости, надо ж было ляпнуть. А может, я тоже подъеду, и мы вместе к ней пойдём?
- Нет, не надо. Я сама должна, потом всё объясню. Ты мне лучше скажи, по какому поводу ты опять пила?
- Да не пила я.
- Я, что не слышу?
- Ну, это вчера, чуть-чуть.
-Знаю я твоё» вчера чуть- чуть». Повод -то, хоть был?
Лена на некоторое время замялась
- Не повод, а причина – сказала она дрожащим от слёз голосом. – Мама вчера нашла у себя инструмент Кирилла… Он к ней приносил, когда ремонт делал, и привезла мне…
- Лен, я всё понимаю, но так нельзя, сколько времени уже прошло, а? Ты же себя убиваешь. Я не хочу тебе читать морали, но
- Не трудись, Олесик. Я и так всё про себя знаю, просто я не такая сильная, как ты – продолжая тихо плакать, заключила девушка.
- Прости меня, Ленок, я не хотела тебя обидеть, а утешительница из меня плохая.
- Всё нормально, Олесик – всхлипнув ответила Лена- ты там держись, обо мне не думай, у меня всё нормально.
-Хорошо, всё, буду собираться. Целую.
- И я тебя.
Глава19.
Войдя в комнату мамы, Олеся коротко поцеловала её и приоткрыла окно. Свежий, чуть прохладный воздух проник в комнату, наполнив её светлым и, немного печальным очарованием золотой осени.
- Сегодня погода, просто чудо, мам! – сказала Олеся, устраиваясь на диванчике и мысленно добавила – Надеюсь, что ты меня слышишь.
Она открыла роман и продолжила чтение с того самого места, на котором остановилась в последний раз:
- Какого покойника? Господи, что ты такое говоришь, Оля? - Запинаясь, спросила Вероника Павловна, включив, наконец, свет.
Напротив, неё, опершись на стену, стояла Оля с совершенно распухшим от слёз лицом, тихая и несчастная. Глаза её были уже сухие и, как тогда показалось писательнице, опустошённые.
- Вадик погиб, мамочка, на машине разбился - спокойно сказала девушка и подняла глаза к потолку, стараясь сдержать слёзы.
Ошарашенная известием Вероника Павловна кинулась к дочери и, крепко обняв её дрожащими руками, заплакала.
Оля обняла её и уже не сдерживаясь, зарыдала, как когда то, в детстве, уткнувшись лицом в мамино плечо. Они долго стояли молча, обнявшись не в силах ничего сказать друг другу. Вдруг, в конце коридора, писательница увидела знакомую фигуру Олиной подруги, Гали, с которой они познакомились, отдыхая всей семьёй на море много лет назад. С тех пор она редко видела эту девушку, но знала, что Оля и Вадим так и продолжали дружить с ней, . Веронике Павловне было так же известно, что Галя, не так давно, вышла замуж и теперь Оля с Вадиком и Галя с мужем, чьё имя писательница, благополучно забыла, дружили семьями. Поэтому её присутствие в квартире дочери, нисколько не удивило Веронику Павловну, а даже обрадовало, если только возможно употребить такой оборот в свете столь печальных обстоятельств.
- Галочка, как хорошо, что ты здесь - обратилась к ней, вытирая слёзы бумажным платком, Вероника Павловна – Тебе Оленька позвонила?
- Нет мне Рома сказал – отвечала девушка и, отреагировав на вопросительный взгляд писательницы, добавила - Мой муж. Они же с Вадиком лучшими друзьями были. Вадик даже помог Роме на работу устроиться. Они на выходных часто что-то затевали, вот сегодня они с коллегами на рыбалку ездили. А когда стали разъезжаться Вадик впереди Ромы ехал, вдруг резко свернул и в кювет… Рома к нему подбежал, сразу в службу спасения позвонил, что мог сделал… Но было уже поздно. Он Оле позвонил, а потом мне… Я вот, вещи привезла. Закончив рассказ, Галя показала на бесформенную кучу, лежащую под зеркалом в коридоре.
- Что мне теперь с этим делать? – спросила Оля, беспомощно пожав плечами.
- Не думай ты об этом, не надо – обнимая подругу, сказала Галя.
- Столько вещей - точно удивляясь, растерянно пролепетала Оля – а хозяина нет.
- Не надо, Оленька, не рви душу. А вещи надо раздать или в церковь отдать. Помнишь, когда папа умер, мы все вещи раздали. А у Вадика же столько друзей…
- Было – продолжила Ольга.
- Вот и будем им память. Подумай, доченька. С этими словами она достала куртку из рюкзака и вопросительно посмотрела на дочь. Та сидела и с предельным безразличием следила за действиями мамы.
- Галя, твоему Роме не подойдёт? – ожидая реакции дочери, спросила Вероника Павловна, но никакой реакции не последовало, и тогда к ней обратилась Галя, украдкой поглядывая на писательницу:
- Можно, Оль? Просто на память, ты же знаешь у Ромки этих курток…
Оля равнодушно махнула рукой и отвернулась:
- Делайте, что хотите. Ещё не похоронили, а вы уже добро делите! - обессилено тихо сказала она
- Да, ты, что такое говоришь, доченька? Я ж хотела, что б они тебе на глаза лишний раз не попадались! Галя, выкинь их на помойку, пожалуйста! – решительно с вызовом скомандовала Вероника Павловна.
Совершенно растерявшаяся Галя стояла в полном замешательстве и смотрела на Олю:
- Что, прямо всё и рюкзак? – нерешительно спросила она, глядя на писательницу испуганными глазами.
- Да! Надо избавиться от всего этого, как можно быстрее!
- Но тут снасти, крючки…?
- Не важно. Уноси всё. Кому надо – заберут.
- А можно, хоть термос оставить? – явно сожалея о таком решении матери подруги, спросила Галя.
- Какой ещё термос?
- Хороший, японский, Оля Вадику на день рождения дарила. Если вам не надо, то я могу сразу в свою сумку переложить, и он Оле точно на глаза не попадётся.
Вероника Павловна полезла в рюкзак и извлекла из него термос, который, судя по весу, был полон.
- Хорошо, но остальное, Галочка, вынеси на помойку, а я пока вымою термос.
Обрадованная Галя, бросив короткий взгляд на, потерявшую всякий интерес, к возне вокруг вещей, Олю, сгребла всё в охапку и прильнув к уху Вероники Павловны тихо спросила:
- А можно куртку я тоже заберу?
- Можно, но только так, что б Оля не видела.
Галя, обременённая вещами, вышла в коридор и вскоре дверь за ней закрылась.
- Может поспишь, доченька? – спросила Вероника Павловна, убирая с лица дочери спутанные пряди волос
- Нет, мам не хочется. – глядя прямо перед собой, отвечала Оля
- Понимаю – вздохнула Вероника Павловна и встав с дивана направилась на кухню, по путно открывая крышку термоса. Внезапно она остановилась, уловив необычно приятный аромат, доносящийся из него и спросила:
- Оленька, ты что в кофе добавляешь, жасмин? - спросила писательница
- Какой ещё кофе? - устало, повернув голову, на её голос, отвечала Оля. Вдруг, увидев в руках мамы термос, она подскочила и выхватила его из её рук, едва не расплескав содержимое. Термос оказался практически полным. Глаза её сделались круглыми не то от удивления, не от испуга, словно она увидела приведение.
- С жасмином - Не отрывая взгляда от термоса, медленно произнесла девушка и быстрыми шагами направилась на кухню. – Только он его кажется не попробовал. - донёсся оттуда её глухой голос.
- Это потому, что я Роме большой термос колумбийского кофе сделала, что б он ребят угостил. - Извиняющимся тоном отреагировала, вернувшаяся из своего похода и уже переобувающаяся в тапочки Галя.
Оля, всё ещё держа термос в руке, перевела удивлённый взгляд на Галю. По её взгляду можно было понять, что ответ Гали для неё имел большое значение. В глазах Оли вновь заблестели слёзы. Вероника Павловна, заходя на кухню и заметив слёзы в глазах дочери, предложила:
- А давайте, я его сейчас подогрею, и мы им помянем им Вадика …
- Нет! – коротко и решительно, ответила Оля, повернувшись к раковине и моментально вылив содержимое термоса в раковину.
- Оля, что ты делаешь?
Услышав голос матери, она рефлекторно развернулась в её сторону, и Вероника Павловна увидела перед собой, не убитую горем дочь, а испуганного, загнанного в угол маленького зверька, смотрящего на неё со страхом и мольбою, своими огромными серыми глазами. То ли от испуга, то ли от неловкого поворота, термос из рук Ольги выскользнул и упал, на каменную плитку пола, нарушив паузу, воцарившуюся ненадолго между женщинами, громким звоном разбившийся колбы. Ольга, посмотрев растеряно на разбитый термос, тихо сказала:
- Ну вот, теперь, надо выбросить. И подняв его с пола, бросила в мусорное ведро.
Вбежавшая на звук битого стекла ничего не понимающая Галя, остановившись в дверном проеме, спросила её:
- Что случилось? Но, не дождавшись ответа от Оли, переадресовала свой вопрос Веронике Павловне
- Что случилось?
Вероника Павловна, ничего не ответив, посмотрела на дочь.
- Ничего страшного, термос уронила. – Почувствовав на себе вопросительный взгляд матери, ответила Оля.
Галя демонстративно, облегчённо вздохнула, почувствовав, в этой тяжёлой тишине, возникшей в кухне, что-то странное и вышла из неё, оставив дочь и мать наедине.
- Оленька, что происходит? Может расскажешь? – спросила Вероника Павловна.
- Нечего рассказывать, мама
Вероника Павловна, уже ясно понимала, что спровоцировало столь неадекватное поведение дочери и, сейчас, больше волновалась, не о том, что Оля чуть не натворила, а о том, чтобы подруга, ставшая невольной свидетельницей этой неприятной сцены, ни о чём не догадалась. Поэтому, она, оставив дочь в кухне, направилась разыскивать Галю.
Писательница нашла девушку в спальне за разбором простыней, полотенец и наволочек. Разложив их на большой двуспальной кровати, Галя отбирала наиболее старые из них, что б продолжить занавешивать зеркала.
- Как квартира сразу изменилась – оглядывая спальню с занавешенным зеркальным шкафом и трельяжем, начала разговор, Вероника Павловна.
- Да, я раньше и не замечала, что тут так много зеркал – не отрываясь от своего занятия, ответила Галя.
- Не нравится мне состояние Оли – понизив голос, почти до шёпота и оглянувшись, словно опасаясь, что дочь её услышит, продолжила беседу Вероника Павловна.
- Не волнуйтесь, я с ней сегодня останусь, а надо будет и завтра, и вообще сколько надо будет, столько и останусь. Я уже с Ромой договорилась.
Вероника Павловна, прохаживаясь по комнате и разглядывая фотографии на стенах, вновь обратилась к Гале:
- Мне кажется, надо убрать с её глаз фотографии Вадика.
- Мне тоже так кажется, я даже вас просить хотела забрать их к себе и, особенно альбом.
- Почему «особенно альбом»?
- Вы только не волнуйтесь, но когда я приехала, то мне даже показалась, что Оля с ума сошла.
- Почему?
- Дверь настежь, это я её прикрыла, закрыть она мне так, и не дала. Оля сидит на диване в зале свадебный альбом листает, рыдает, каждую фотографию с Вадиком целует и бормочет: прости, прости меня. Хорошо, что я с собой целую аптеку захватила. Отпоила её пустырником, валерьянкой, настойкой пиона и, когда она успокоилась, потихоньку альбом забрала и спрятала. Боюсь, теперь, что если найдёт, то опять рыдать начнёт. Наверное, переживает, что помириться не успели.
- А они, что в ссоре были?
- Думаю да – воровато оглядываясь и перейдя на шёпот, ответила Галя.
- Это почему же?
- Рома рассказал, что Вадик сегодня всю рыбалку, как в воду опущенный был.
- Нууу, это не причина. Может у него на работе проблемы – неуверенно парировала Вероника Павловна.
- Не было у Вадима никаких проблем, кроме Оли.
- Он, что- то твоему Роме о их с Олей отношениях рассказывал?
- Думаю, что рассказывал, правда со мною Рома это не обсуждал, знает ведь, что я на Олиной стороне буду. Но один раз, правда сказал: Боюсь я за Вадима, как бы твоя подруга его совсем уничтожила. А я думаю, что это был просто кризис среднего возраста. Переросли бы… Галя нежно посмотрела на Веронику Павловну и, едва сдерживая плач, тяжело вздохнула:
Если честно, то в голове не укладывается. Такая любовь, как у них, только в кино бывает. Кому не рассказывала – не верят. Не представляю даже, как Оля без него будет. Такого, как Вадик, второго не бывает.
- А Рома твой придёт?
- Нет. Он сейчас сам в поддержке нуждается, куда ему Олю утешать.
Вероника Павловна обняла девушку и, крепко прижав к себе поблагодарила:
- Спасибо тебе, Галочка. Я всегда была спокойна, когда ты и Вадим были с ней. Теперь только ты…
Ей было уже совершенно ясно, что Галя ни о чём не догадалась, а странное поведение Оли, подруга приняла за проявление нервного потрясения. От этих мыслей Веронике Павловне стало легче, напряжение, не дававшее её душе подчиниться горю, так внезапно вошедшему в её жизнь, спало и, она заплакала.
Когда Вероника Павловна вошла на кухню, Ольги там уже не было, это обстоятельство немного встревожило писательницу и та, не дозвавшись, дочери, заглянула в гостиную, где и обнаружила её спящей на диване, скрутившуюся калачиком и уткнувшуюся лицом в мягкую спинку. Вероника Павловна смотрела на неё влажными от слёз глазами, и вспоминала, как в далёком Олином детстве, она всегда сворачивалась вот так же, калачиком или закрывалась с головой одеялом, когда уходила спать обиженной или наказанной. Сердце писательницы сжалось. Ей стало невыносимо больно, что она ничем не может помочь своей девочке, именно сейчас, когда той так тяжело и больно. Вероника Павловна сходила в спальню и, вернувшись оттуда с пушистым пледом, накрыла им Олю. Было абсолютно ясно, что разговора, в ближайшее время не получится, да и она сама была опустошена сегодняшними событиями и не имела сил ни для поддержки дочери, ни для трудного разговора с ней.
Поддавшись уговорам Гали, Вероника Павловна, забрала свадебный альбом, фотографии в рамках с изображением Вадима и поехала домой с тем, чтобы заняться организацией похорон. Проезжая мимо магазина с яркосветящейся надписью» Клаксон», писательница заметила, в свете уличного фонаря, фигуру дяди Вовы, очевидно, кого-то поджидающего. Вероника Павловна, испугавшись, что он сейчас узнает её и тогда придётся остановиться или, если не останавливаться, то хотя бы, притормозить, чтобы поздороваться, вжалась всем телом в сидение, сгорбилась, втянув голову в шею и, постаралась проехать, как можно незаметнее. Ей практически это удалось, дядя Вова её не заметил, сосредоточив свой взгляд на магазине, он не смотрел на дорогу, но в последний момент из магазина вышел Виталик и, узнав её машину, приветственно помахал ей рукой. Дядя Вова обернулся, что б посмотреть, кого поприветствовал его приятель, но машина Вероники Павловны уже проехала мимо и он, наверняка не успел её разглядеть.
Вернувшись, домой, она приняла, по своему обыкновению травяную ванну и, успокоившись, решила позвонить генералу.
-Добрый вечер, Олег Николаевич! Хотя, какой же он добрый! – произнесла она со слезами в голосе. Сейчас ей вовсе не хотелось играть. Ей нужно было простое человеческое участие.
- У нас горе! Оленькин муж, Вадик, погиб! Да! Сегодня.
Генерал, очевидно, приносил свои соболезнования, сетовал на ранний уход Вадима, Вероника Павловна тихо всхлипывала, промокая глаза салфеткой и поминутно за что-то его благодаря.
- Так вы нам поможете, а то, верите, никаких сил нет. Остались мы теперь без сильного плеча
Получив от Олега Николаевича уверения в том, что все хлопоты по устройству похорон он возьмёт на себя, она ещё раз его поблагодарила. Решив, что пора уже заканчивать этот разговор, в виду того, что поставленная ею цель уже была ею достигнута, она, ещё раз громко всхлипнув, доверительно, призналась ему, в том, что после смерти мужа, у неё нет никого, кроме него, кто был бы ей так близок и, что только к нему она могла позволить себе обратиться в этот жуткий, для неё час. Оппонент Вероники Павловны был явно доволен тем местом в жизни писательницы, которое она только, что озвучила и готов был свернуть горы, чтобы не утратить его.
Сама же писательница, почувствовав невероятную усталость, легла в постель, прихватив с собой свадебный альбом дочери.
- Неужели она решилась на убийство? Нет, нет, Оля на такое не способна! Или...? Это, и впрямь, проклятие какое-то? Надо было раньше рассказать ей об этом! Только когда? Она ж не я, замуж по такой великой любви вышла. Кто бы подумать мог? Вопросы сменялись рассуждениями, а рассуждения, в свою очередь, новыми вопросами. В прочем, что одни, что другие, в свете последних событий уже не имели смысла.
- Спасибо тебе, Господи, что отвёл Ольгу мою от греха! – вслух сказала Вероника Павловна и, трижды осенив себя крестом, напомнив при этом самой себе бабушку, выключила свет ночной лампы, стоящей на тумбочке и вскоре заснула.
Вероника Павловна ещё долго не решалась заговорить о мучавших её сомнениях, с Ольгой, но разговор, всё же состоялся. Это случилось на сороковой день, после кончины Вадима. Когда все гости разошлись и в квартире остались только они вдвоём, Вероника Павловна, помогая Оле собрать посуду обратилась к дочери:
- Может ко мне поедем?
- Нет, не надо, со мной всё в порядке.
Действительно, весь вечер Оля держалась совершенно обычно, она была любезна с гостями, внимательно следила за порядком на столе и поддерживала каждый тост, хоть почти ничего не пила. Она больше не дрожала, как осиновый лист при упоминании имени покойного супруга и не заламывала рук принимая соболезнования.
-Оля, я хотела бы тебе задать один прямой вопрос и ответ, хотела бы получить тоже прямой и честный.
Оля подняла на неё слегка удивлённые глаза и ответила спокойно, точно ожидала этого.
- Хорошо.
- У меня не идёт из головы эта история с термосом. Что было в нём кроме кофе?
- Жасмин – не меняя интонации, отвечала Оля.
- Но ты ведь нарочно его разбила!
- Да, не хотела Галке отдавать. Ты ж ей пообещала, а я услышала. Напрямую отказать ей не могла, вот и разбила. - глядя прямо в глаза маме, ответила Оля.
- А почему Рома не пришёл, он же был другом Вадима?
- Не знаю.
- Что и Галя ничего сказала?
- Не помню, сказала, что уехал куда то, кажется.
- Странно, он так хорошо говорил о Вадике на поминках, на девять дней...
Оля молчала, явно тяготясь этим разговором.
Вероника Павловна опустила голову и продолжила собирать тарелки…Продолжать разговор было бессмысленно. Оля говорить не хотела.
Глава 20.
Олеся, закончив читать очередную главу, по своему обыкновению, закрыла роман, заложив его случайным листком и, с горечью, посмотрела на маму. Та лежала, как и прежде неподвижно, но лицо её, во всяком случае, так показалось девушке, было значительно бледнее обычного и выглядело напряженным.
- Она всё слышит – промелькнуло в голове у Олеси. Теперь, девушка не просто надеялась, а абсолютно точно это чувствовала и знала. Отложив в сторону рукопись и, взяв маму за руку, она заговорила, едва сдерживая слёзы:
- Да, мам, разговор так и не состоялся. Не могла я об этом тебе сказать, никому не могла, понимаешь? Сама подумай, ну как бы я тебе сказала: мама, я хочу убить своего мужа, потому, что у меня нет другого выхода? Убить! Это даже звучит страшно. Я вообще не хотела его убить, я только хотела, что б его не стало.
Олеся пересела почти на самый край дивана, оказавшись ещё ближе к маме и наклонившись к ней, быстро зашептала, точно боялась не успеть выговориться, поминутно глотая, уже не сдерживаемые, слёзы:
- Это только со стороны так кажется! Развод, разъезд … всё просто. А жить с этим как? Мне жить с этим как? Разве, кто-то может это понять? Все бы от меня отвернулись! Все! Даже ты! Вы же с папой, меня растили победительницей, а тут я проиграла, получается? А ещё, мама я поняла, что любовь – это одержимость, а к Вадиму я такого никогда не чувствовала. Да, может быть, я его любила, но … это была не та любовь, в которой я нуждалась.
Она отпустила мамину руку и, закрыв лицо ладонями зарыдала. Воспользовавшись секундной паузой в истерике, и чтобы привести себя в чувство, девушка вытащила из сумки бутылку минералки и сделала несколько больших глотков прямо из горлышка. Это помогло ей немного успокоиться, и она продолжила, периодически всхлипывая:
- Я думала, что любила его. Я честно так думала. Я была уверена в этом. Он был всегда рядом, мне было с ним спокойно.Да, спокойно, я бы даже сказала, что слишком спокойно... Господи, да как же это всё тебе объяснить? – внезапно подняв глаза к потолку, обречённо спросила девушка, явно не находя нужных слов, для своего признания, и, вновь, взяв маму за руку продолжила:
- Когда я встретила того, парня …Я не знаю, что случилось. Но я вдруг совершенно чётко поняла, что абсолютно несчастна, мама. Рядом со мной жил, ел, спал человек, который больше не приносил мне ни радости, ни счастья. Иногда я смотрела на него и, он мне казался настолько чужим, словно это не тот человек, с которым я прожила в любви, столько лет, а случайный прохожий, который, по какой-то причине забрёл в мою квартиру и теперь ходит по ней, сидит за моим столом… И в то же время я понимала, что Вадик просто хороший парень, классный друг, но его любовь… Я уже ничего не хотела. Нет, не так! Я больше не могла терпеть всего, что было связано с ним, даже его любовь. Но это была не ненависть, а что-то другое. Сначала я чувствовала себя птицей в клетке, но, чем больше времени проходило, тем тяжелее мне становилось. В конце концов я превратилась в узника, скованного по рукам и ногам тяжёлыми кандалами. Я их физически ощущала. Мне дышать было трудно. Я надеялась, что он всё поймёт и оставит меня, но он не уходил…
Олеся замолчала.
- Знаю, мне нет оправдания. Да мне оно и не нужно.Но я, хотя бы, попыталась объяснить.
Она подошла к раковине, отрыв кран несколько раз плеснула себе в лицо и, промокнув его полотенцем, обернулась к лежащей. Грустно улыбнувшись, девушка, ласково посмотрела на неё и сказала:
Ты не представляешь, насколько мне стало легче. Как камень с души упал. - С этими словами она глубоко вздохнула перед тем, как продолжить: - Знаешь, а ведь, если бы я видела твои глаза, чувствовала на себе твой взгляд, я бы не смогла. Мне бы духа не хватило бы. Просто, так не хотелось тебя разочаровывать. Я же должна быть всегда на высоте. Но иногда, со мной происходят вещи, которые, меня пугают. Особенно, после того, что я прочла в твоём романе об этом проклятии. Мне кажется, я начинаю верить во всю эту чертовщину и мне страшно, мам, потому, что я по-прежнему люблю человека, который женат, у него хорошая семья, а я всё это видя, не могу остановиться и не знаю, чем это всё закончится. Как странно, мамочка, мы ведь почти никогда не говорили о жизни. Я расскажу тебе то, чего не будет в твоём романе, потому, что об этом никто, кроме меня не знает, даже Он.
Олеся уже не вглядывалась в лицо мамы, пытаясь различить на нём знаки негодования или согласия, она знала, что мама слышит её, а ей хотелось быть услышанной.
- После того, как он выписался из нашей больницы, я раздобыла его адрес, навела справки и узнала, где он работает. Я стала следить за ним. То есть я так это не называла, но видеть его каждый день стало для меня такой же естественной потребностью, как дышать. При этом сначала, я ужасно боялась, что он меня увидит, придумывала всякие причины, на случай, если он вдруг меня заметит…, но каждый раз всё обходилось. Если задуматься, то чего мне было бояться? Моей машины он не знал, да и обо мне, наверняка, уже не помнил. Это если задуматься, но я не думала, поэтому мне казалось, что все вокруг видят, как я поджидаю его, сидя в машине, напротив парковки или смотрю на него через отражение в витрине магазина, возле дома его матери. Да, благодаря этой слежке я узнала о нём многое, очень многое. Но чем больше я видела его, тем больше я хотела быть с ним. Даже нет, не так! Это было больше, чем просто хотеть быть с ним. Он постепенно становился частью моей жизни. Однажды мне неслыхано повезло и я, подъехав к его дому, увидела баннер с объявлением о продаже квартиры находящейся прямо над его квартирой. Это не могло быть простым везением! Это был знак свыше!- сказала Олеся, подняв указательный палец вверх и продолжила: Помнишь, ты сама мне рассказывала о таких знаках? И это был именно он! Ты не представляешь, мама, какой это был праздник для меня. Я летела домой и плакала от счастья. Вадика мне даже уговаривать не пришлось, в наших отношениях уже был холодок, и он был готов на любой мой каприз, лишь бы я стала прежней. Я понимала, что этого уже никогда не случиться, но воспользовалась его надеждой. Да, я знаю, что поступила с ним подло, но мне уже не было никакого дела до его чувств. Я думала только о том, что скоро я буду счастлива, как никогда. Когда мы с Вадимом приехали смотреть квартиру, единственно, чем была занята моя голова, так это мыслями, о том, что теперь я буду с жить с Ним рядом. Я ходила и представляла, как Он по - утрам чистит зубы, как за столиком на кухне пьёт кофе, что видит из окна…, наверное, со стороны это выглядит, как сумасшествие. Но это было так сладко, мама. Я сама занималась ремонтом, сама выбирала обои, мебель, шторы и всё это представляя, как однажды он войдёт ко мне и останется навсегда. Я ещё не обдумывала детали того, как это произойдёт, просто мне становилось хорошо от этих мыслей…
Олеся глубоко вздохнула, из чего можно было бы заключить, что рассказ девушки подошёл к самому важному.
- При переезде, когда мы с друзьями выносили вещи из машины я,неся стопку с книгами,встретилась с ним и его женой,но он не узнал меня.Тогда все чувства во мне смешались.Я была счастлива тем, что теперь всегда смогу вот так запросто видеть его,здороваться с ним и в то же время предвкушение чего то прекрасного будило во мне страх и любопытство. Когда мы переехали окончательно, я всё ещё, боялась встретиться с ним, наверное, по привычке, в то же время мне очень хотелось с ним встретиться. Находясь дома, я всегда прислушивалась к тому, что происходило в квартире ниже этажом. Мне опять повезло: слышимость была отменная, и я была невидимой свидетельницей его семейной жизни. Я слышала, как его жена читает сказки его детям, по запахам я узнавала, что у них на завтрак или на ужин. Я погружалась в его семью всё глубже и глубже. Но они об этом даже не догадывались. Однажды, когда у нас не работал лифт, мы с Алёшей столкнулись с ним и его женой на лестнице. От неожиданности, моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а он меня снова не узнал, но для меня это уже не имело значения. Я была счастлива, потому, что впервые почувствовала, что он будет моим. Потом ещё пару раз я встречала его на парковке, в лифте, но он меня так и не вспомнил, а я ему не напомнила о себе. Это случилось, после смерти Алёши, на сороковой день, когда все разошлись, после поминок, а ты пыталась разузнать не хотела ли я отравить своего мужа. Было уже довольно поздно и во дворе никого не было. Свет в окнах домов почти нигде не горел, а тишина была настолько пронзительная, что казалась, будто весь мир оглох. Но её мне, как раз и не хватало. Дома находиться было просто не выносимо. Стены давили. Я вышла во двор, захватив с собой бутылку виски и плитку шоколада. Мне захотелось напиться. Что б забыть обо всём, отдохнуть от всего. Представляешь, никогда в жизни не напивалась, а тут захотелось. Только так, что б никто не видел, тайно. Оглядела я двор и поняла, что спрятаться в нём можно, только в домике с горкой. Поднялась я туда легко, там не высоко совсем. Пила, пила, а забыться всё не получалось. Опьянела я быстро, но легче мне от этого не стало. Неожиданно я увидела одинокую мужскую фигуру с чемоданчиком, идущую через двор. Мне показалось, что это был он и, что бы рассмотреть идущего получше я решила встать с лавочки на которой сидела и подойти ближе к выходу на горку. Это была большая ошибка и удача одновременно, потому, что у меня подвернулась нога и я упала позорно, прогремев стеклянной бутылкой по металлическим деталям домика и вскрикнув от боли. Дальше случилось то, чего я не могла даже вообразить себе. Он по горке ворвался в домик и, увидев меня оторопел. А я, увидев его, разревелась, как дура, потому, что мне было так обидно…, ведь нашу встречу я представляла себе совсем не так… я была пьяная и, скорее всего, некрасивая от слёз. В общем мне пришлось оправдываться, что у меня муж умер, что вообще то я не пью…Потом мы вместе с ним поминали Алексея и пили вдвоём из горлышка. Не знаю, как долго мы оставались в домике, и кто из нас решил, что пора уходить. Но, когда я встала, то почувствовала боль в ноге и он вызвался меня проводить. Целоваться мы начали ещё в лифте. Кажется, я его поцеловала первая. Так целуясь, мы и ввалились ко мне. Всё остальное было настолько прекрасно, что мне казалось, что я сплю и вижу сон. Эту ночь он провёл у меня. Его жена осталась без сюрприза, который он собирался ей сделать, вернувшись раньше из командировки, но мне не было никакого дела ни до неё, ни до кого-то ещё. Теперь я точно знала, что он создан только для меня, и только я могу сделать его счастливым. Мы стали любовниками, но, спустя какое-то время, мне этого было уже мало.
Не успела девушка договорить последнюю фразу, как в дверь постучали.
Глава21.
Войдите - отозвалась на стук Олеся и тут же увидела на пороге новую, совсем ещё молоденькую, медсестру, держащую в руках аккуратную прозрачную вазочку из голубого стекла с чудесным букетиком свежих ромашек!
- Можно? – точно извиняясь, спросила медсестричка.
- Да, да конечно.
Вдруг, лежавшая до сих пор совершенно неподвижная Александра Анатольевна изменилась в лице и застонала. Медсестричка, резким отработанным движением быстро поставила вазу на стол и убежала, кинув на бегу:
- Не волнуйтесь, я за шприцем.
Олеся подбежала к маме. Глаза той, были, как и прежде плотно закрыты, но лицо женщины,до этой минуты абсолютно безучастное,теперь искажало невыносимое страдание.Не разжимая губ, она уже не только стонала,но и металась по кровати из стороны в сторону, словно ей снился тяжкий и мучительный сон, от которого она никак не могла избавиться.
- Мамочка - стараясь одной рукой удержать её за плечо, а другой,нежно погладить по голове, сказала Олеся – Не бойся, сейчас всё закончится.
Не успела девушка договорить, как из коридора донёсся топот спешащих ног. Почти в то же мгновение, дверь рапахнулась и в комнату, кроме, уже знакомой ей, молоденькой, вошли две, не знакомые, медсестры постарше и доктор. Одна из вошедших, судя по виду, являлась его помощницей. Сделав ей знак, доктор, не теряя ни минуты, направился к, уже, слабо стонущей Александре Анатольевне в сопровождении дух медсестёр. Получившая же, от него, знак помощница, направилась к Олесе, профессионально оттесняя её к двери и произнося явно давно заученный текст:
- К сожалению, я вынуждена вас просить, выйти из комнаты, чтобы не мешать работе врача. Не переживайте, ваша мама в надёжных руках специалиста и с ней всё будет хорошо.
Опешив от такого напора и пятясь при этом назад, Олеся не сразу нашлась, но робко возразила:
- Я врач, я могла бы…
Но помощница, у которой, по-видимому, был заготовлен текст на все случаи жизни, прервала её с дежурной улыбкой, ответив:
- Мне очень жаль, но у нас правила. Если вы не согласны, то можете написать жалобу на имя Главврача, а сейчас, прошу не мешать нам, делать нашу работу.
Олеся, постояла некоторое время, возле двери стараясь прислушиваться к тому, что за ней происходило, но ничего не услышав, решила выйти на балкон. То, что все называли балконом, больше походило на веранду, отделанную деревом и обставленную кожаной мебелью, цвета шоколада с круглыми столиками между кресел. На стенах висели репродукции Левитана, Шишкина и Саврасова. Олеся любила живопись, поэтому с любопытством стала разглядывать картины, стараясь не думать о происходящем в комнате мамы. Закончив осмотр картин, она подошла к балюстраде и посмотрела вниз. Вид внутреннего парка, открывающийся с веранды, был великолепен. Между багровеющих и желтеющих деревьев, с ещё не опавшей листвой, проглядывали аллейки, выложенные цветастой плиткой. Кое - где виднелись деревянные скамейки с массивными спинками и стоящими рядом фонарями, стилизованными под старину. Чуть поодаль, сквозь поредевшую листву, виднелся, ещё работающий, фонтан, в котором цветными тряпицами плавали и тонули, сбиваемые струями воды, опавшие и принесённые ветром, листья. По парку не спеша, парами или поодиночке, прогуливались гости пансионата, дополняя своим присутствием щемяще - печальную картину, так искусно создаваемую осенью. Задумавшись, Олеся не сразу услышала голос молодой медсестрички, зовущей её по имени.
- Можете вернуться, уже всё в порядке.
- Как мама?
- Всё хорошо, ей поставили перфузор с морфием.
- Уже? - почти не слышно, произнесла Олеся, осознавая, что времени у неё осталось совсем мало.
Медсестра, очевидно не услышав вопроса, ничего не ответила, но предложила Олесе, забрать мамины вещи, если та хочет. Для, уже всё понимающей, Олеси слова этого юного создания звучали, как приговор. Она глубоко вздохнула и вошла в комнату, чтобы скорее продолжить чтение.
Ночью, Вероника Павловна, опять видела бабушку, только на этот раз та была в чёрном бесформенном балахоне с головой, прикрытой прозрачной чёрной шалью и держала за руку, какого-то неопрятного парня с низко опущенной головой. Свободной рукой бабушка указывала на неё пальцем и в чём - то укоряла. Внезапно, Вероника Павловна, ощутила себя Никой и, ей очень захотелось увидеть лицо юноши, руку, которого бабушка властно сжимала в своей руке, словно боясь, что тот убежит. Но голова парня слишком низко была опущена и сколько Ника не пыталась заглянуть, ничего не могла разглядеть.
- Покажи мне его – взмолилась она
- А то, ты его не знаешь? – с укором пробурчала бабушка. – Смотри за дочкой своей, а за ним я присмотрю. С этими словами бабушка отвернулась от Ники и повела за собой парня, который, послушно семенил за ней, как маленький мальчик, но вдруг обернулся и помахал Нике рукой.
- Вадик – узнав его, закричала она во сне, но ночные гости уже растворились в молочном не то свете, не то тумане, который внезапно возник, непонятно откуда.
Вероника Павловна вскрикнула и проснулась. В комнате было темно. Она, немного успокоившись, закрыла глаза, вспоминая сон и, пытаясь понять, о чём он.
- Неужели проклятие добралось до Оли? – думала писательница. – Говорить с ней об этом – бесполезный труд, но как же её спасти?
Да, наша героиня силу этого проклятия знала не понаслышке. Теперь, спустя столько лет, она лежала и вспоминала, как однажды поняла, что они с Виктором должны быть вместе навсегда. Бабушка к тому времени уже умерла, и Ника жила в полном одиночестве. Её избранник частенько тайком к ней заглядывал, впрочем, они не сильно скрывались, и весь город шептался об их отношениях. Возможно, если бы Виктор не был бы парторгом завода, а она не работала бы секретарём в Обкоме, то их связь была бы никому не интересна, но в силу значимости занимаемых ими должностей, слухи о их аморальном поведении дошли до начальства. Первым пропесочили Виктора, вызвав его для разговора сначала в Горком, а затем и в Обком. Особенно досталось ему, когда он заявил, что готов развестись. Начальник Ники, а по совместительству его друг, Геннадий Сергеевич, почти до полуночи беседовал с ним, но убедил, что разводиться и оставлять двоих детей безотцовщинами коммунисту не подобает. Пригрозив утратой партбилета, как последним и самым веским аргументом, Геннадий Сергеевич пожал руку, ставшему на истинный путь товарищу и отпустил его домой, взяв, напоследок, с того честное слово коммуниста, что Виктор не бросит семью и оставит Нику в покое. На следующий день, в более мягкой форме он поговорил и с Никой, но успеха не добился. Девушка кивала, краснела, но сияние в её глазах и собственный опыт, подсказывали Геннадию Сергеевичу, что все разговоры с ней бесполезны и он сдался.
После беседы с начальством, Виктор стал избегать встреч с Никой. Он не звонил ей, а когда она звонила ему, то говорил, что очень занят и клал трубку. Каждый вечер, сидя в пустой квартире, она доставала из ящика письменного стола его фотографию и, целуя, горько плакала от обиды, думая о происходящем между ними приблизительно так: Неужели всё кончилось? Вот так, без объяснений? Нет, не может быть. Он, наверное, так же, как и я, сейчас, только тайно, где-то целует мою фотографию.
От таких мыслей ей становилось тепло на душе, и надежда возвращалась в её сердце. Время шло, а он всё не приходил. Теперь, доставая его фотографию она вглядывалась в его глаза и пыталась отыскать в них что-то, что могло бы объяснить ей его отступничество. Но ничего не находила. Он не мог разлюбить её. Потеряв терпение и не найдя больше никакой возможности, увидеть его, она решила встретиться с ним, после работы у проходной. Но, его машина в тот вечер проходную не покинула, что было очень странно. Однако уже на следующий день Виктор сам позвонил ей и совершенно холодным тоном сказал, что готов встретиться у неё дома вечером, но только для серьёзного разговора. Весь день Вероника волновалась и думала о предстоящем вечере. Она пыталась представить, о чём будет разговор и как он его начнёт. Но глубоко в душе, девушка была уверена, что стоит ему её увидеть и все разговоры будут уже не нужны. Но для этого ей надо потрясающе выглядеть. И её обеспокоенность перекинулась на заботу о том, в чём она должна быть одета для такого разговора. Ника, давно уже, не играла роль маленькой и кроткой красавицы Суламифи, её нынешнее амплуа было ярче и могущественней прежнего. Посмотрев однажды вместе с Виктором фильм «Клеопатра», она увидела, как ей показалось, поразительное сходство в характере и повадках между собой и египетской царицей. Само наличие этого сходства было дерзко и амбициозно, но именно такой и была Ника. Их с Виктором любовь, ей виделась теперь, любовью Антония и Клеопатры. И, она не намерена была уступать своего» Антония « никому. Ника отпросилась с работы пораньше, чтобы привести себя в порядок и успокоиться. Она выбрала то самое синее платье, которое ей подарила бабушка и, в котором она была, просто, не отразима, тёмно-синие туфли на шпильке. Завершала образ - жемчужина, которую он ей подарил и, которая так чудесно гармонировала с платьем. К его приходу, она достала бутылку шампанского и зажгла свечи в высоких латунных канделябрах, предварительно погасив свет во всей квартире. Едва щёлкнул последний выключатель, как безмолвие её квартиры нарушил резкий и оглушительный дверной звонок. Ника, взяв один из канделябров, пошла открывать.
На пороге стоял Виктор. Девушка потянулась, что б обнять его, но он молча отстранил её и включил свет.
- Не люблю полумрак – пробурчал он, стараясь изо всех сил избежать встречи с ней глазами, точно совершил, что-то подлое и теперь боится быть разоблачённым. Неловко помявшись гость предложил:
- Давай в комнату войдём, что б соседи не слышали.
Они молча зашли в комнату и сели за стол напротив друг друга. Он повернулся, что б дотянуться до выключателя, но она его остановила.
- Не включай свет, я люблю полумрак – сказала Ника, сделав акцент на местоимении
- Пойми меня, - начал Виктор, опять пряча глаза, как нашкодивший юнец - я очень тебя люблю. Я никого и никогда так не любил, как тебя. Думаю, что и не полюблю больше. Но, ты же знаешь, у меня жена, дети. Не могу же я их оставить. Да и тебе надо жизнь свою строить, мужа искать…
Он запнулся и изподлобья посмотрел на Нику. Та сидела молча, глядя на него так, точно видела его впервые и не понимала, зачем он здесь.
- Ты понимаешь меня? Ника, пожалуйста, мне хорошо с тобой, но то, что мы делаем - не правильно...Жизнь- это не только… Нам надо расстаться – заключил он и, немного помолчав, добавил: Совсем.
Нике стало обидно и горько. Мысли, которые она так старательно гнала от себя, становились жестокой реальностью, с которой ей, возможно, придется жить. Ей хотелось плакать, но больше, чем плакать ей не хотелось быть жалкой в его глазах. Она не спеша встала, словно задумавшись о чём то, так же неторопливо вышла из-за стола и, медленно, подошла к окну. Свет от свечей канделябра не доставал так далеко, поэтому Виктор мог видеть только её стройный силуэт на фоне, освещённого уличными фонарями, окна. Она стояла, молча отвернувшись от него, и глотала слёзы, которые предательски, горячими ручейками струились по её щекам. Он подошёл к ней и, крепко взяв за предплечья, развернул к себе.
- Ника, не бойся. У тебя всё будет хорошо. Ты встретишь хорошего парня, влюбишься, выйдешь замуж…
- Да кому я нужна буду, с ребёнком на руках – убирая его руки, совсем буднично, даже как-то по бабьи, ответила девушка и, вернувшись к столу, спросила тоном полным удивления:
- А, что же ты шампанское не открыл? Такое событие отметить надо. С этими словами она подняла пустой бокал и повернулась к окну, возле которого ещё стоял её гость. Он сделал несколько шагов ей навстречу и, наконец, оказался в зоне света свечей канделябра. В их мерцающем свете лицо Виктора казалось необыкновенно красивым и грустным. Ника теперь, словно впервые, увидела его синие, почти сапфировые глаза с отражающимися в них трепещущими огоньками свечей, смотрящие на неё с растерянностью и мольбою.
- Ребёнок? - переспросил он.
- Да, у меня будет ребёнок. И как я поняла, мой ребёнок будет расти без отца, без бабушек и без дедушек.
Ника сказала всё это так уверенно, как говорят о свершившемся факте, лишив своего собеседника простора для фантазии. С этими словами она сама открыла шампанское и разлила его по бокалам.
Он сел на своё прежнее место и обхватив голову руками медленно и беспомощно произнёс:
- Господи, только не это.
Ника, отпив немного из бокала, с жалостью посмотрела на него и продолжила:
- Не так я представляла нашу встречу. И о ребёнке не так хотела тебе сообщить.
Она говорила спокойно, с достоинством, но в душе, ей хотелось кричать, бить посуду и топать ногами. Возможно от обиды на него, на себя, от того, что не послушалась бабушку, которая теперь оказалась права, а может быть потому, что она была, действительно беременна и то, что раньше казалось ей, уколом булавки, теперь ощущалось кинжалом, пронзающим сердце?
- Прости меня – неожиданно сказал Виктор и, подойдя к ней обнял. – Забудь всё, что я наговорил. И это не твой ребёнок, а наш! – добавил он, улыбаясь и прижимая её к себе.
Вероника, уткнувшись в его плечо ответно улыбнувшись, спросила:
- Что ж теперь будет?
- А что будет? Жить будем. Ребёнка растить.
- А твои как же?
- Разберусь, как - ни будь. Поговорю с женой, с дочкой старшей… а шампанское отставить – уже совсем повеселев сказал Виктор и отобрав у Ники бокал поставил его на стол.
- А как же мы отметим это? - растеряно спросила Ника
- Ну, у меня есть кое - какие соображения по этому поводу.
Глава 22.
Если бы в тот вечер, Ника так бессовестно не соврала бы Виктору, то жизнь её потекла бы совсем по иному руслу, впрочем, как и жизни, ещё многих людей, которые, по странному стечению обстоятельств, в тот момент, оказались в фатальной зависимости от вранья девушки, одержимой своей страстью к, увы, несвободному мужчине.
После ухода Виктора, она долго лежала в своей кровати, сладко улыбаясь, перебирая в памяти подробности прошедшего вечера. Ни о своём вранье, ни о возможных его последствиях, она не задумывалась. Собственно, зачем ей было думать об этом? Перед ней открывались горизонты совсем иной и абсолютно не знакомой ещё жизни. Воображаемые ею реалии будущего были настолько идеальны, что на свете не было ничего, чтобы могло стать причиной её отказа от них.
Их отношения возобновились, при этом перейдя на, какой-то новый уровень. Звонки, в которых Виктор справлялся о её самочувствии, участились. Приходя к ней теперь, он помимо цветов, приносил фрукты или что- то молочное, обнимая, всегда клал руку на её живот и улыбался. Однако разговор с семьёй всё время откладывался по разным , но вполне объективным причинам. Последней, из которых, был отъезд старшей дочери Виктора, Кати, в пионерский лагерь.
- Тогда, поговори с женой – надувая обижено губки и поглаживая демонстративно живот, сказала Ника.
- Не хочу без дочки. Если она всё раньше узнает, то дочку так обработает, что она меня видеть не захочет.
- Ну и ведьма, она у тебя – не унималась Ника.
- Да никакая она не ведьма – грустно улыбаясь возразил Виктор – просто её тоже понять надо…Ну да ничего, повинюсь, поклонюсь, авось простит.
- Всем кланяться, голова отвалится – пробурчала, знакомую с детства поговорку, Ника
- Ух ты, злюка моя – сказал он, смеясь и обнял её.
После таких встреч, у Ники на душе всегда оставался, неприятный осадок. Спустя какое-то время, это ощущение исчезло, но его сменило ещё более неприятное чувство – сомнение. Ей, вдруг стало казаться, что , отношения,в каторых они, уже давно,состояли с Виктором, могут никогда не перейти во, что-то большее. Это проклятое, сомнение, точно ража разъедало её душу и отравляло радость встреч с любимым.
Мысли о его жене и детях, как о препятствии их счастью, стали для неё просто навязчивыми. Она еле сдерживала своё негодование, когда Виктор упоминал о семье. Былое безразличие к его семье, незаметно вначале переросло в лёгкую зависть, затем в язвительную ревность и, в конце концов, в непреодолимую ненависть. Возможно к формированию этих чувств руку приложил, сам того не подозревая, Виктор. Так однажды, лёжа с нею в обнимку, он поцеловал её и в шутку сказал то, что потом долго не выходило у неё из памяти:
- И зачем я тебе нужен? Из партии попрут, алименты всю жизнь платить…Намучаешься со мной и бросишь…
Конечно, она уверила его, что деньги его ей не нужны, и, что она его никогда не бросит, но эти слова были правдой, лишь частично. Тогда она серьёзно задумалась: а ведь действительно, он больше не сможет быть парторгом, пожалуй, что и просто коммунистом тоже. Значит и с карьерой будет покончено. Зарплата инженера, после уплаты алиментов будет совсем смешной…
Эти мысли с какого времени не оставляли Нику. Она придумывала всякие варианты, но все они заканчивались одинаково печально. Для осуществления её мечты, жена Виктора, вместе с детьми, должна была, куда-то деться. Его жена должна была, либо выйти замуж и, её новый муж усыновил бы её детей, но тут возникало много препятствий: во-первых, ей не за кого было выходить, во-вторых – Виктор никогда бы не дал разрешение на усыновление своих детей, а в-третьих найти мужчину, который взял бы на себя содержание чужих ему детей при живом отце – непосильная задача, либо вся семья Лихтов, кроме Виктора, должна исчезнуть. На этом варианте, Ника и остановила свой страшный, но в её понимании единственно верный, выбор.
Спустя неделю, после восстановления их с Виктором, внезапно оборванных отношений, шеф Ники, попросил её задержаться ненадолго после работы, для беседы. Девушка, конечно же, догадывалась, о чём пойдёт речь. Впрочем, об этом было совсем не сложно догадаться, ведь мужчины давно, ещё до появления в их жизни Ники, не взирая, на солидную разницу в возрасте, были друзьями. Беседа обещала быть неприятной. Поэтому, как только рабочий день был закончен, девушка, дабы не оттягивать сомнительное удовольствие серьёзного разговора с начальством, постучалась в кабинет шефа и, услышав в ответ приглашение, войти, робко отворила массивную дверь.
- Заходите, Вероника Павловна – нарочито официально, обратился к ней Геннадий Сергеевич.
Она молча вошла и скромно остановилась у двери в ожидании дальнейших предложений.
- Да, что с вами, Ника – уже совсем дружелюбным тоном продолжил шеф – Проходите, садитесь. Я же вас пригласил поговорить, так, что не покусаю. С этими словами, он вышел из-за стола, обошёл его и, выдвинув стул, знаком пригласил Нику сесть. Она подошла и села, не проронив ни слова.
Геннадий Сергеевич выдвинул другой стул и сев рядом с ней и, облокотившись на стол, спросил:
- Вы догадываетесь, по какому вопросу вы здесь?
- Да.
- Мне хотелось бы услышать ваше решение, но только, после того, как я вам кое-что объясню. Прошу вас, меня не перебивать, даже, если у вас возникнут вопросы. Возможно, они сами собой отпадут, к концу моего объяснения.
Вероника послушно кивнула, сложив покорно руки на коленях и, приготовилась слушать.
-Я знаком с Виктором очень давно, с его студенческих лет. Сначала я был его шефом по комсомольским делам, потом я лично рекомендовал его в партию, помогал ему после института. Наши отношения за эти годы перестали быть формальными, и перешли в настоящую мужскую дружбу. Я знаю и люблю его родителей, я близко знаком с его женой…У них хорошая семья, Ника. Будет неправильно разрушить её – Сказав это, он посмотрел на девушку, но выражение её лица не выдавало никаких эмоций. Тогда Геннадий Сергеевич продолжил: - Когда моя семья погибла, вы не представляете, как Виктор меня поддержал. Не знаю, сидел бы я в этом кресле, если бы не он. А теперь я вижу, что нужен ему…Он, по вашей милости, не только семью может потерять, но и карьеру. Это же аморалка, понимаете? Жена у него, очень хорошая женщина, прекрасная мать, сейчас в декретном отпуске… И вот такую женщину бросает муж, да не просто муж, а парторг завода! Как вы думаете, простит его общественность? – задав вопрос, Геннадий Сергеевич встал со стула и, наклонившись, к сжавшийся в комок Нике, повторил:
- Простит?
Девушка молчала, изредка поднимая глаза на начальника.
- Не прос -тит – по слогам произнёс он. А это значит, что выгонят его, к чертям из партии и с работы попрут, да ещё такую характеристику напишут, что ему даже дворы мести не доверят. Мне тоже, конечно не поздоровится. Я ж рекомендацию давал, вот и начнётся, мол: Как же вы, Геннадий Сергеевич, проглядели, что рекомендованный вами товарищ Лихт скатился до морального разложения? Какой пример он подавал молодым коммунистам?» Это минимум – выговор. И никакого повышения уже никогда… При этих словах, он махнул рукой и снова сел на стул.
- Вы, поймите, Ника, для вас тоже всё будет не просто. Вас выгонят из комсомола за аморалку, значит, вы не сможете продолжать здесь работать. И я, увы, помочь вам, при всей моей симпатии, уже не смогу.
- Я не буду делать аборт – почти прошептала Ника
- А я и не прошу вас об этом. Я предлагаю вам, стать моей женой. Не отвечайте мне сразу, подумайте хорошо. Только учтите, приказ о моём переводе в Москву уже на стадии подписания. Если вы не примите моё предложение, то я, скорее всего никуда не поеду, а слечу с этой должности, так же, как и вы со своей. Но если вы примете моё предложение, то поедете со мною. Разумеется, вы больше не будете моим секретарём, скорее всего, вам не придётся вообще работать. Зато вы сможете перевестись и закончить обучение уже в московском ВУЗе, ваш ребёнок ни в чём не будет нуждаться, у него будет моя фамилия, и я вам обещаю, что никогда и никто не узнает, о том, что я не являюсь, его биологическим отцом. Ника, я должен вам сказать, что вы мне очень нравитесь. - Заметно волнуясь, продолжил Геннадий Сергеевич - Я понимаю, что в моём возрасте объясняться в любви такой молодой и красивой девушке, как вы, пошло. Но я могу спасти вас. Если вы примите моё предложение, то спасёте не только себя, но и Виктора.
Закончив свою речь, он встал, отошел на пару шагов, но, очевидно вспомнив, что-то очень важное, повернулся к Нике и сказал:
- Прошу вас о нашем разговоре ничего не говорить ему. Я не тороплю вас с ответом, но и затягивать не в ваших интересах.
- Спасибо, Геннадий Сергеевич, за предложение, я подумаю. И не волнуйтесь, пожалуйста, я ничего не скажу Вите.
Всю дорогу домой и весь свой, одинокий, вечер, Ника думала не только о предложении Геннадия Сергеевича, но и обо всём разговоре в целом. Вечер выдался душным. Жара, истомившая город за день и особенно набравшая силу к вечеру плотным маревом заползала в открытые окна домов, предвещая ночную грозу. Тяжёлый воздух был наполнен стрёкотом цикад и густым ароматом позднего цветения липы. То ли от духоты, то ли от волнения голова у девушки разболелась и она, решив избавиться от этой боли с помощью таблетки анальгина, полезла в стоящий в бабушкиной комнате, шифоньер, где по традиции установленной его хозяйкой, всегда хранились лекарства. Надо сказать, что после смерти бабушки, Ника ни разу не воспользовалась её аптечкой, поэтому не знала, какие именно препараты в ней хранились, но анальгин, по мнению нынешней, хозяйки квартиры, в ней должен был быть точно. Она выгребла всё содержимое импровизированной аптечки, в поисках нужного лекарства, попутно проводя ревизию всего её содержимого. Отыскав анальгин, Ника выпила таблетку, запив её стаканом воды из холодильника и, продолжая размышлять о предложении Геннадия Сергеевича, вернулась к разбору таблеток.
- Любая девчонка, на моём месте – Думала Ника – сума бы от счастья сошла. А я…
Никины размышления внезапно были прерваны воспоминанием, которое, невзирая на всё ещё не окончившуюся, головную боль, заставило девушку улыбнуться. Она вспомнила, как прибежав после первого своего рабочего дня, домой, увидела на празднично убранном кухонном столе, кроме стеклянной вазочки с цветами огромное блюдо с капустным пирогом, который был ещё совсем тёплым, отчего его аромат распространялся не только на всю квартиру, но и за её пределы. Рядом со столом стояла бабушка, со свисающим с плеча полотенцем и протирала чашки, перед тем, как поставить их на стол. Увидев Нику, она оставила своё занятие и, раскрыв объятия, пошла ей навстречу.
- Кормилица пришла – целуя внучку в щёку, в шутку воскликнула бабушка – Иди руки мой, сейчас чай пить будем. Я ещё сладких пирожков напекла.
Когда они сели за стол бабушка, разлив чай и раскладывая пирог по тарелкам спросила:
- Как день прошёл? Начальник, строгий?
- Ой, бабушка, я сегодня за почтой пошла, а на обратном пути на лестнице споткнулась и всё рассыпала – начала отпив чай из чашки девушка, - Хорошо мужчина один помог.
- А начальник, что? Не ругал тебя?
- Да, он и не узнал ничего. Знаешь, мне кажется, что он не злой. - Потом подумала и добавила- Не злой, но строгий.
- Не приставал? Глазами там … знаков никаких не подавал?
Ника, не удержавшись, рассмеялась:
- Да ты что бабуля, Он же старый
- И, что с того, что старый. Тебе его чай не варить? Много ты понимаешь. Знаешь, какие случаи бывают. Потому волнуюсь за тебя. Если, что почувствуешь, то сразу уходи.
- Да, не волнуйся, ба, знаю я про эти случаи, но Геннадий Сергеевич не такой.
- Поживём – увидим – Вздохнув ответила бабушка и светло улыбнулась. - Ты, талисман то свой не забыла надеть?
- Вот он – ответила Ника, доставая из-под платья ажурный кулон.
- Молодец. Носи не снимай, что б твоя сила всех завистников одолевала и мужиков в ягнят превращала.
- Ты ж говорила, что так нельзя?
- Это в любви нельзя, а на работе даже нужно.
Ника никогда не получала повода подозревать своего начальника в каком-то двусмысленном отношении к себе. Ей всегда казалось, что он относился к ней, как к дочери. В работе был терпелив и внимателен, делая замечания не унижал и никогда не повышал голоса, даже после смерти бабушки, когда Геннадий Сергеевич всю ночь провёл в её квартире сидя за столом и наблюдая, как она спит, девушка так и не догадалась о его чувствах. А может, не хотела догадываться.
Ника сидела на бабушкиной кровати, перебирая медикаменты, извлечённые ею из шифоньера, машинально отсортировывая просроченные таблетки от ещё пригодных к употреблению. Головная боль, постепенно проходила, но из-за духоты, которая никак не заканчивалась, несмотря на усилившийся ветер за окном, облегчение не наступало. Вдруг, она обратила внимание, что из просмотренных ею на пригодность упаковок с таблетками, много одинаковых.
-«Люминал» - шёпотом прочла Вероника, вспомнив, как бабушка, мучаясь бессонницей, принимала какие-то таблетки.
Внезапно, приоткрытое окно спальни, с грохотом распахнулось от порыва сильного и прохладного ветра, мгновенно распространив ощущение влаги и свежести по всей комнате. Вероника вздрогнула, как в тоже мгновение небо озарилось свечением разрезавшей его молнии, вслед которой прогремел оглушительный гром. Ника вскочила и, борясь с ветром, принялась закрывать неподдающиеся окна. Внезапно хлынувший прохладный дождь, точно пытаясь привести девушку в чувства, брызнул ей в лицо несколькими крупными капелями, прежде чем ей удалось одержать победу в своей борьбе. Задёрнув шторы, Ника села на кровать и взяла в руки все таблетки с люминалом. Теперь она знала, как можно спасти не только Виктора и себя, но и их любовь!
Глава 23.
После известия о смерти Вадима, жизнь, Вероники Павловны стала идти, как будто быстрее. А может быть, ей только так казалось? Навязчивой идеей писательницы стал серьёзный разговор с дочерью. Но стоило ей только остаться наедине с Олей, как все, заготовленные заранее ею слова и доводы рушились от одного только несчастного, потерянного вида дочери. В конце концов, Вероника Павловна отказалась от этой идеи в пользу новой, пришедшей ей в голову почти сразу после похорон зятя. Она решила достучаться до разума дочери единственным подвластным её таланту, способом. Романом, прочитав который её дочь, осознав, что проклятие, наложенное, скорее всего колдуньей, которой их прародительница, не заплатила денег, докатилось и до неё, оставит свои притязания на чужую семью. Новая идея требовала серьёзного осмысления, но собраться с мыслями Веронике Павловне, никак не удавалось, поэтому она решила описывать свои воспоминания и, вести что - то вроде дневника, заранее зная, что в процессе этой работы к ней придёт понимание, как лучше оформить этот труд, чтобы Оля не просто прочла его, а прониклась тайным смыслом, который будет в него вложен её матерью.
Писательница достала пачку листов белой не линованной бумаги для ксерокса и, положив один из них перед собой, стала думать:
- С чего бы начать? Тут на память ей пришёл случай в магазине, и она вспомнила о «дяде Вове». Отложив в сторону пустой лист, она достала папку, переданную ей генералом, и ещё раз стала просматривать её содержимое. Неожиданно, на глаза ей попалась странная записка, написанная на, оторванном под линейку, кусочке тетрадного листа в клеточку:
Прошу зачислить в штат лаборатории Владимира Сергеевича Константинова, на любую вакантную должность, не требующую специальной медицинской подготовки.
Записка была подписана начальником тюрьмы Росиным А.А.
- Как я раньше её не увидела? – спросила мысленно себя Вероника Павловна и решила тут же позвонить генералу. Она не по возрасту резво вскочила, чувствуя необычайный прилив бодрости и, быстрым шагом направилась в зал, где на столе лежал её мобильник:
- Олег Николаевич, добрый день! – с ноткой лёгкой усталости начала дама
- Какой приятный сюрприз! Доброго денёчка! Как вы? Как Оленька?
- Уже лучше и всё благодаря вам, вы нас просто спасли. Даже не представляю, как бы мы сами, в таком состоянии этим бы всем занимались. Вы- наш добрый ангел-хранитель – не скупясь на лесть, продолжала разговор писательница.
- Ну, что вы такое говорите, Вероника Павловна…
- После такого трогательного вашего участия в нашей судьбе, я настаиваю, что бы вы звали меня только по имени.
Явно ошеломлённый таким заявлением Олег Николаевич растерялся и смущённо согласился на это предложение, но она уже продолжала, совершенно уверенная в его согласии.
- Я хотела бы вас просить помочь разобраться мне в деле, которое вы для меня достали, перед всем этим кошмаром. Верите, я в издательстве уже заявила роман, а тут такое ужасное происшествие… Дочь – вдова, похороны, сил никаких нет…-последнюю фразу она произнесла всхлипнув, так, чтобы генерал был уверен, что она плачет
- Вы плачете, Вероника Павловна? Простите, Вероника… Прошу вас, не надо. Вы же знаете, всё, что в моих силах …Только скажите
- Мне просто жизненно необходимы сведения на двух человечков – последнее слово она произнесла, словно стесняясь
- Диктуйте, я записываю- с готовностью отрапортовал генерал
- Мне нужны данные на Светлану Лихт, и на начальника тюрьмы города N Росина А.А.
- По женщине ничего пока сказать не могу, а вот если это Росин Андрей Андреевич, то я его знаю. Он сейчас уже лет пять на пенсии. Был начальником колонии под Можайском, оттуда на пенсию и вышел. А вот служил ли он в городе N, сказать не могу, но вы не беспокойтесь максимум через пару дней, я вам всё доложу.
- Я же говорю, что вы – ангел. Буду ждать с нетерпением.
- Не беспокойтесь, Вероника, я вас не подведу.
Окончив, таким образом, разговор, Вероника Павловна вернулась в кабинет и принялась за написание романа.
Отложив роман, Олеся встала с диванчика, подняла руки вверх и, прогнувшись сладко потянулась.
- Да, мамочка, ты просто чудо!
Не успела она договорить, как телефон в её сумочке, поставленный на беззвучный режим, заметно завибрировал, издавая неприятный фыркающий звук. Девушка взяла в руки телефон и взгляну на экран прочла: Таня.
- Олесик, привет, как дела, как мама? - почти скороговоркой, с плохо скрываемой тревогой в голосе, проговорила звонившая подруга.
- Привет, Танюш! Да как? Она уже на морфии… - ответила Олеся, понизив голос и обернувшись на лежащую неподвижно маму, словно пытаясь убедиться, что та не слышит её.
- Прости, что я так некстати, но Веру Дмитриевну сейчас скорая забрала, сердце. Вот звоню спросить, нельзя ли в твою больницу будет её завтра перевезти?
- Ужас! Думаю, что можно будет, только я сейчас за свой счёт взяла…
- Я понимаю, спасибо. Ещё, хотела спросить, может, подскажешь, кто у вас там хороший кардиолог?
- Конечно! Арсений Иванович Спицын! Подожди, я позвоню ему и тебе перезвоню.
Отбившись от Таниного звонка, Олеся сразу позвонила Арсению Ивановичу и, договорившись с ним о завтрашней новой пациентке, перезвонила Тане:
- Танюш, всё договорилась. Я скину тебе его номер и, как только будете готовы, позвонишь ему, он вас примет. А теперь рассказывай, что случилось.
- Ой, у меня уже два дня сумасшедший дом. Вчера с утра провожала Михаэля в командировку, потом после обеда Лиза приехала.
- Это твоя сестра, которая в прошлом году приезжала?
- Да, двоюродная. Взяла мальчишек своих, поехали её встречать, а на обратном пути Вовка разнылся: хочу к бабушке. Я позвонила Вере Дмитриевне, сказала, что мы тут, практически мимо едем и, что Вовка к ней хочет, она, конечно, обрадовалась и мы заехали. Всё было нормально. Весёлая, энергичная, детей увидела, аж расцвела. В общем, мы минут десять посидели и уехали, а Вова остался у неё на ночь, планировали, вообще то, на пару дней, но сегодня с утра звонит мне мой ребёнок и говорит, что бабушку скорая увозит. Дал трубку врачу, тот мне назвал больницу, и я сразу к ней поехала.
- Подожди, а Михаэль знает?
-Нет, ещё не знает. Он только уехал, у него там, какие-то важные переговоры. Честно говоря, меня уже достали эти командировки. Только ведь вернулся, за день до тебя и опять уехал. Завтра, переведу её в твою клинику, тогда и скажу, а сейчас еду Вову забирать, он же у неё в квартире остался. Испугался, наверное, хотя говорил по телефону бодренько, без слёз, но я всё равно волнуюсь.
- А в скорой, что сказали?
- Сердечный приступ, кардиограмма показала предынфарктное состояние, остальное, надеюсь, твой доктор скажет.
- Держись, Танюшка, если, что надо будет, то обращайся.
- Спасибо, обращусь, к кому мне ещё обращаться? Телефончик доктора не забудь, ладно?
- Прямо сейчас скину! Пока!
Олеся отыскала номер телефона доктора и тут же переслала его Тане, дописав: Арсений Иванович Спицын кардиолог.
Глава 24.
Таня припарковала машину возле дома свекрови и, коротко переговорив с сыном по домофону, зашла в подъезд. Через минуту она уже входила в квартиру на втором этаже, где её с нетерпением ждал немного растерянный Вова. Увидев мать, он крепко обхватил её ручонками и прижался к ней всем своим худеньким тельцем. Таня обняла сына и, потрепав, слегка, его золотые кудри, поцеловала в самую макушку.
- Испугался? – грустно улыбнувшись, спросила она его
- Немножко.
- А кто скорую вызвал?
- Я набрал, а бабушка разговаривала.
- Ты кушал?
- Нет, только конфеты немножко.
- Понятно – заглядывая в холодильник, нараспев произнесла Таня. – Сейчас я тебя покормлю,потом, соберу бабушкины вещи и отвезу тебя домой.
- А ты куда, к бабушке?
- Да, завтра её в другую больницу перевезут, надо будет договориться.
- А с тобой, можно?
- Не сегодня, малыш. Будешь, вместо меня, Лизу развлекать. Согласен?
- Я уже не малыш, мам. Это Серёжа малыш.
- Ладно, договорились.
Таня нарезала им по паре кусочков батона, колбасы, помидора и сыра, соорудив из них бутерброды и поставив всё это в микроволновку, занялась чаем.
- Вов, а когда мы ушли бабушка на сердце не жаловалась?
- Нет – отвечал мальчик, с интересом наблюдая, как за стеклом микроволновки, плавящийся сыр медленно стекает по краям батона, аппетитно наползая на виднеющиеся помидоры и колбасу.
- А на боль в руке не жаловалась?
- Нет – не отрывая глаз от занимательного зрелища, отвечал Вова
- Ума не приложу, что могло этот приступ спровоцировать – вслух подумала Таня и скомандовала:
Быстро руки мыть, я достаю бутерброды.
Вова вернулся из ванны, демонстрируя ей свои, ещё влажные ладошки. Сев за стол, он принялся уплетать бутерброд, запивая его сладким, ароматным чаем.
- Мам, а почему у бабушки такой вкусный чай всегда?
- Потому, что твоя бабушка, раньше на севере жила и много разных трав знает.
- А ты не знаешь?
- Нет. Я не знаю. А где бабушка была, когда у неё приступ случился?
Вовка, будто что то, вспомнив или догадавшись о чём то, взглянул на маму своими круглыми глазами и предположил:
-Может это из-за того, что я мячиком в коробку попал?
- В какую коробку? - оглядываясь по сторонам, спросила Таня.
- В спальне, там стоит такая большая картонная коробка. Я думал – это будут ворота, а мячик прямо сверху попал и …
Не дождавшись окончания рассказа, Таня быстрым шагом прошла в спальню и увидела стоящую возле кровати картонную коробку. Верхняя часть её была повреждена, а сама коробка была открыта. Возле неё, на полу валялись газетные вырезки, какие-то листы печатного и рукописного текста и фотография, которая сразу привлекла Танино внимание. Это было портретное фото красивой девушки с тёмными волосами чуть ниже плеч, большими выразительными глазами, в платье или кофте с округлым воротничком и кулоном в виде ажурного сердца. Лицо на фотопортрете казалось ей знакомым, не менее знакомым показался Тане и кулон девушки.
В нижнем углу фотографии было указано: город N фотоателье N 23. Таня перевернула фотографию, на обороте красивым округлым подчерком было выведено: Хочу всегда быть с тобой. Твоя Саша.
Таня собрала разбросанные по полу вырезки, листки бумаги и сложила всё в коробку, самой последней, она положила фотографию. Думать о странном фото у неё не было времени.
Только после обеда Тане удалось добраться до больницы. Вера Дмитриевна лежала, прикрыв глаза. Лицо её казалось осунувшимся и бледным. Очевидно почувствовав приближение Тани, она приоткрыла глаза и улыбнулась.
- Как вы себя чувствуете?
- Уже лучше. Вот только, что капельницу убрали, а то, весь день сегодня капельница за капельницей … Я уж, признаться, устала.
- Ничего, за то вам уже лучше стало. Вот уж и румянец появился – Соврала Таня - а на завтра я уже договорилась. Поедем в другую больницу, там один кардиолог работает, просто специалист от Бога! Он вас в два счёта на ноги поставит.
- Спасибо, Танюша. А Михаэлю сказала уже?
- Нет, я пока не сказала. У него сегодня важный день, переговоры. Вот завтра мы вас устроим, так вместе ему и позвоним.
- Правильно сделала. Не беспокой его, по пустякам. Хотя утром, когда прихватило, я за Володю так испугалась. Думаю, как же он бедный будет, если я сейчас тут, на его глазах, Богу душу отдам. Благодаря ему, спасителю моему и жива осталась.
- Так ему и передам, а то он волнуется, что вы разнервничались, из-за того, что он коробку вашу сломал.
Вера Дмитриевна оживилась, в глазах её блеснул огонек, и она быстро заговорила:
- Это ж ваша коробка. Михаэль её принёс, сказал, что гараж продавать будет, а это вещи из гаража. Когда Володя по коробке попал и верхушку сломал, то мяч вовнутрь провалился. Я стала его доставать, а заодно решила глянуть, не сломалось ли чего там, может починить надо, что б потом Михаэль ребёнка не ругал. Думала, что там инструменты, может вещи рабочие или ещё что то, а там только фотографии да… В глазах Веры Дмитриевны показались слёзы. Таня, испугавшись, что рассказ о злополучной коробке спровоцирует ещё один приступ, поспешила закрыть эту тему.
- Всё-всё, Вера Дмитриевна. Другой раз поговорим, сегодня вам надо отдыхать. Я вам вещи ваши принесла. Вот ваш халат, ночная рубашка, зубная щётка, паста, мыло, полотенце.
- Спасибо, Танюша, а тапочки не забыла?
- Вот ваши тапочки. А тут вот сок, ваш любимый, яблочный, виноград, в кулёчке миндаль, говорят для сердца хорошо.
Освободив все пакеты от содержимого, Таня, поцеловала свекровь и, пообещав завтра с утра перевезти её в новую клинику, вышла из больницы. Она спешила не домой, а в ту квартиру, где стояла странная коробка, принесённая её мужем, якобы из гаража, который на самом деле был продан больше года назад. Всю дорогу она думала, что из содержимого коробки, так могло так встревожить Веру Дмитриевну, что привело её к предынфарктному состоянию, зачем соврал матери Михаэль и почему ей ничего не сказал об этой коробке. Добравшись до места назначения, она на одном дыхании взлетела на второй этаж и оказалась в квартире. Теперь она внимательнее осмотрела коробку. Та была довольно старой, возможно ещё советских времён, никаких следов пребывания в гараже на ней не было. Пахла, однако, она чем - то затхлым и плесневелым, такой запах бывает в квартирах совсем древних стариков, которые боясь сквозняков, никогда не проветривают своего жилища. Таня не стала рыться в содержимом коробки, а решила просто забрать её с собой, чтобы дома, не спеша во всём разобраться.
Глава 25.
Олеся с тревожным чувством опустила телефон и вернулась на диванчик, но, перед тем, как продолжить чтение девушка, по обыкновению, внимательно посмотрела на маму. Возможно, в этих привычных чертах она пыталась разглядеть Нику? А может быть себя? После некоторых раздумий Олеся приступила к чтению:
Генерал позвонил через день и, Веронике Павловне, ничего не оставалось делать, как пригласить его к себе в гости. Зная, что генерал никогда не приходил с пустыми руками, она, всё же зашла в кондитерскую и купила небольшой тортик с заварным кремом, который, как было ей известно, очень любил, званый ею гость. В назначенный час Олег Николаевич явился, как всегда с большим букетом цветов, коробочкой конфет и бутылкой токайского вина.
- Балуете вы меня, Олег Николаевич, я ведь так и привыкнуть могу! – принимая угощения и цветы, шутила хозяйка.
- Знаете, что я вам скажу? Такая красивая женщина, как вы от цветов и подарков отвыкать не должна, а вы привыкнуть боитесь.
- Спасибо за комплимент, но вы мне лучше расскажите, как вам только удаётся такие шикарные цветы находить? - ставя букет бардовых, сладко пахнущих роз, в вазу, поинтересовалась писательница.
- А это мой секрет и его я даже вам не открою.
- Не волнуйтесь, я не покушусь на вашу тайну. Лучше посмотрите, какой тортик я для вас припасла! С заварным кремом.
- Неужели вы не забыли?
- Вы шутите, генерал? Я забыла? Вечер, банкет, отмечаем выход моего третьего романа «Не её жизнь», мы с вами, выходим на балкон и вы, с упоением, рассказываете о своей слабости – заварном креме…
- Мне ужасно стыдно, я даже не знаю, что на меня нашло…
- Нет, нет, дело совсем не коньяке, просто вы говорили так страстно и красиво, что это было похоже на признание в любви… к крему. Мне тогда показалось, что в душе вы поэт. Благодаря этому вашему откровению, я тоже полюбила этот крем. Вероника Павловна на минуту сделалась серьёзной и заглянула в глаза генерала. Он был смущён и растерян. Переведя всё в шутку, она продолжила:
- Так, что теперь изменения в моей фигуре будут на вашей совести.
Генерал успокоился и засмеялся. Вечер протекал по-семейному: вспомнили Вадима, поговорили о похоронах, о том, как сразу постарели его родители, прилетевшие из Мурманска, где они жили последние десять лет, потому, что его отец служил на флоте. Конечно, пожалели Олю, как молодую вдову, а Олег Николаевич даже посетовал, что у Вадима не осталось детей. Когда Вероника Павловна поняла, что все приличия, как хозяйка, она уже соблюла и можно переходить к самой важной части вечера она спросила:
-Я так поняла, из нашего телефонного разговора, что у вас есть для меня информация.
- Да, конечно, вот я принёс – с этими словами генерал полез во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда сложенный вчетверо лист формата А4.
Вероника Павловна с интересом приняла протянутую ей бумагу и пробежала глазами текст, напечатанный на ней. Но генерал, ознакомленный с этим листком ранее, начал пересказ напечатанного в нём.
- Тут потрясающая история, думаю, что если вы её напечатаете, то ваш роман по популярности затмит все предыдущие, хотя я, и вы это знаете, большой почитатель всех ваших произведений, но этому роману я готов гарантировать успех. Интересующая вас, Светлана Лихт, сразу после расстрела мужа, который был обвинён в убийстве собственной дочери, уехала с сыном в Москву, но уже под другой фамилией. Теперь её фамилия Заруцкая, соответственно и у сына фамилия такая же. В Москве она работала бухгалтером на мясоперерабатывающем заводе, сейчас уже на пенсии. Адреса проживания её и сына в листке я красным подчеркнул.
Не знаю, стало ей известно или нет, но мужа её расстреляли по ошибке. Убийца был найден спустя полгода после того, как приговор был приведён в исполнение.
Вероника Павловна почувствовала, как похолодели сначала её пальцы, затем холодок пробежал по позвоночнику и распространился на всё тело. Она подёрнула плечами и накинула мягкую голубую, шаль крупной вязки. Боясь, что от взгляда опытного КГБешника не укроется её волнение, она поспешила сделать максимально беспечный вид и поддержала беседу:
- Спасибо огромное за столь исчерпывающую информацию, а что с начальником тюрьмы?
- Им оказался мой знакомый, вместе, когда-то в парную ходили. Он сейчас болен, сердце. Но я с ним созвонился, объяснил обстановку, так что он вам на все ваши вопросы ответит, если вам это нужно.
- Конечно, нужно. А когда вашего друга навестить можно?
- Да, хоть завтра. Он теперь живёт на даче и никуда не выезжает.
- Отлично, значит завтра с утра, я к вам заеду, и мы нанесём визит вашему другу.
Эту ночь, Вероника Павловна, спала, как младенец и утром, неохотно проснувшись от ослепительных солнечных лучей, прорвавшихся в её спальню, сначала зажмурилась, но, прикрыв глаза рукою, тут же улыбнулась, предвкушая начало удачного дня. Встав с постели, она выглянула в окно и отметила, что день и на самом деле был прекрасен. Синева неба яркая и ослепительная от сияющих лучей, исходящих от пылающего светила, казалось густо стекала на чистейший снег, выпадший накануне, от чего тот искрился и мерцал холодным блеском. Вероника Павловна задержалась у окна, не в силах оторвать взгляд от этой красоты. На душе у писательницы было хорошо и, даже радостно от того, что вчерашний вечер удался на славу, и воспоминания о нём вызывали у неё улыбку. Любуясь пейзажем, она поймала себя на мысли, что думает об Олеге Николаевиче чаще, чем раньше. Даже сейчас, любуясь красотой зимнего утра, ей подумалось:
-Интересно, генерал уже проснулся? Жаль, если он сейчас не видит всей этой красоты.
Размышления писательницы прервал звонок мобильного. Дама тотчас взяла трубку и увидев, что звонит Олег Николаевич искренне обрадовалась.
- Олег Николаевич, с добрым утром! Сто лет жить будете, вот только вас вспоминала!
- А я о вас, Вероника, вообще никогда не забываю! Знаете, вчера, когда я вышел от вас, снежок только начинался, а пока до дома добрался он уж так припустил, что я подумал, если и завтра такая погода будет, то никуда мы с вами не поедем…Но, слава Богу, всё наладилось, зато какое великолепие кругом! Вы уже видели?
- Да, прямо сейчас наблюдаю!
- Так вот я приглашаю вас поехать в лес!
- В лес?
- К Росину, Андрею Андреевичу! Мы же вчера договаривались.
- Да, да, я всё помню. Просто я не думала, что он живёт в лесу. Сколько времени у меня на сборы?
- Да, сколько угодно, но желательно до темноты.
- Прекрасно! Жду вас через два часа возле моего парадного!
- Слушаюсь!
Распрощавшись с генералом, Вероника Павловна стала быстро собираться. Но открыв шифоньер, потратила уйму времени в поисках подходящего наряда для выезда за город, пока не остановила свой выбор на строгом кашемировом костюме, цвета морской волны, который замечательно гармонировал с, заранее выбранными ею украшениями.
Дорога к даче Росина заняла чуть больше часа, которые, впрочем, для наших героев пролетели незаметно. Сама дача представляла собой старое, но очень добротное строение, первый этаж которого был выложен кирпичом, а второй являлся деревянным срубом. К зданию вела, довольно широкая асфальтированная дорога, по краям которой были высажены высокие пушистые ели, между нижних, раскидистых лап, которых проглядывали круглые цветные фонари на солнечных батареях. За дачей виднелся хвойный лес, издали больше напоминавший тёмную стену. Он зримо выделялся на фоне сверкающей белизны свежего, ещё не тронутого снега и плотной густой синевы неба.
На пороге дома их встретил хозяин, которым оказался, высокий, немного полноватый мужчина с гладковыбритым лицом. Он похлопал дружески по спине Олега Николаевича и, протянув руку писательнице, представился:
-Андрей Андреевич
- Вероника Павловна – отвечала дама, которой показалось, что хозяин дачи едва скользнув взглядом по её лицу, уже знал о ней всё
В доме пенсионера было уютно и просто. Обстановка более, чем скромная выдавала в хозяине, ценителя дорогих спиртных напитков, которые он явно предпочитал дорогим фужерам, из которых их обычно пьют. Комната, служившая хозяевам залом, была заставлена крепкой, но уже вышедшей из моды мебелью. У дальней стены, в самой глубине находился камин, выложенный, на старинный манер» голландской» плиткой, не слишком вписывающейся в общий интерьер этой комнаты. Быстро сообразив лёгкий завтрак Андрей Андреевич пригласил гостей к столу и тут выяснилось, что хозяин дачи, как и генерал, страстный охотник и Веронике Павловне пришлось больше часа выслушивать охотничьи байки двух приятелей. Заметив, что она начинает скучать, привезший её Олег Николаевич резко сменил тему:
- Андрюш, Вероника Павловна к тебе тут пару вопросов имеет… - сказал он и посмотрел на писательницу. Та оживилась и, не дожидаясь реакции хозяина дачи начала:
- Не знаю, сказал ли вам Олег Николаевич, что я писательница?
- Ну, разумеется, сказал. У моей жены, даже пару ваших книг есть. Может, подпишите, если я найду, хоть одну?
- Не сомневайтесь, с удовольствием подпишу, но сначала дело. Так вот, я задумала роман о нелёгкой человеческой судьбе и необыкновенной любви. Но вот какая история: Олег Николаевич помог мне найти дело на одного человека…
Как только дама заговорила о деле, Андрей Андреевич, сделался абсолютно серьёзным, улыбка сошла с его лица, а глаза приобрели свинцовую остекленелось. Сейчас, когда он так переменился, ей было легко представить этого человека в форме начальника тюрьмы. Прервав её, он сказал холодным казённым голосом:
- Простите, Вероника Павловна, но Олег мне уже в общих чертах обрисовал вашу проблему, что вы конкретно хотите знать по делу Лихта?
Вероника Павловна, не ожидавшая такой прямолинейности, несколько растерялась, но видя, что хозяин дома не отличается деликатностью, выпалила в ответ:
- Всё! Особенно меня интересует, есть ли связь между расстрелом Виктора Лихта и появлением в лаборатории Владимира Сергеевича Константинова?
- Есть – спокойно закуривая, отвечал хозяин дачи и, сделав первую затяжку продолжил:
Это один и тот же человек.
У Вероники Павловны перехватило дыхание и, она закашлялась.
Андрей Андреевич, вновь превратившись в радушного хозяина, вместе с Олегом Николаевичем захлопотали вокруг нее, предлагая поочерёдно то стакан с водой, то постучать по спине, то немедленно проветрить помещение.
- Ну, что ты раскурился – досадовал Олег Николаевич – Тебе же врач, мировой светила, запретил
- Простите, Вероника Павловна, привычка, как говорится – вторая натура. Мне врачи запрещают, а я вот никак не могу с собой сладить.
Она, выпив стакан воды и успокоив кашель, села за стол. Немного отдышавшись и отставив стакан в сторону, дама слабым голосом попросила хозяина дачи:
Рассказывайте дальше, Андрей Андреевич, со мною уже всё в порядке, мне безумно интересна эта история.
Андрей Андреевич, окончательно убедившись, что состояние Вероники Павловны нормализовалось, продолжил, едва начавшийся рассказ, расположившись за столом, прямо напротив писательницы.
- Дело в том, что Виктор Лихт, много лет назад, спас мне жизнь, впрочем, всё по порядку. Его дело пришло ко мне за сутки, до прибытия, самого осуждённого и у меня было достаточно времени, чтобы с ним ознакомиться. К тому моменту, я имел довольно большой послужной список работы в исправительных учреждениях и, как вы сами понимаете, сомнительное удовольствие общения с убийцами, насильниками и прочими негодяями тоже. Так, что мой опыт, уже позволял мне неплохо разбираться в разнообразных сортах человеческих экскрементов. – После последних слов, рассказчик встал, повёл плечами, от холода и, предложив растопить камин направился, в глубь комнаты, где тот и находился. Прямо перед камином стояли два кожаных кресла, разделённые маленьким круглым столиком, чуть в стороне от них, у стены, располагался небольшой диванчик, заваленный цветными подушечками и, по всей вероятности, составляющий комплект креслам.
Вероника Павловна, успевшая озябнуть, встала из -за стола, вслед за хозяином, и направилась к камину. Из двух кресел, ей приглянулось то, что было ближе к диванчику и она, не дожидаясь, пока мужчины разведут огонь, заняла его, уютно расположившись и положив ногу на ногу. Внезапно, она точно услышала голос из прошлого, вслед за которым последовал целый поток воспоминаний:
- Ника, не сиди так – это был Виктор
- Как так?
- Нога за ногу
- Это ещё почему?
- Потому, что беременным так сидеть нельзя.
- Глупости. Так нельзя сидеть только тем, у кого ноги не красивые, а у меня с этим всё хорошо. И Ника вытянула ровные стройные ноги, демонстрируя их Виктору.
- Знаю, знаю – засмеялся, сказал он и, обняв, прижал её к себе.
Ника зажмурила глаза, на душе у неё было радостно и спокойно, как всегда, когда Виктор был рядом. Солнце уже взяло курс на закат и, торжественно покидая свой трон, гордо прощалось с озёрной гладью, присмиревшей и притихшей на фоне темнеющих изумрудной зеленью сопок и багровеющего неба.
- Давай завтра тоже сюда придём! – мечтательно произнесла девушка.
- Завтра не получится. Я с семьёй к Кате в лагерь поеду!
- Поговоришь с ними? - оживилась Ника и посмотрела в лицо Виктору.
- Поговорю, поговорю – отвечал тот, стараясь не смотреть ей в глаза. Чёрт, чуть не забыл – почти прокричал он, вскакивая и начиная быстро одеваться – мне же ещё облепиховый компот для Кати купить надо
- Так рынок вот - вот закроется – растеряно сказала Ника - не успеем
- Одевайся, поехали – не обращая внимания на её доводы, командовал Виктор.
Когда они приехали, рынок действительно был уже закрыт.
- Проклятье, что же теперь делать?
- Что, жена пилить будет? - зло ухмыльнулась Ника
- Да, не в этом дело. Я Кате обещал. Это её любимый компот… Я всегда тут, у бабы Раи покупаю. Как я мог забыть?
- Может, завтра купишь, перед дорогой?
- Не получится, мы рано, часов в шесть выйдем, рынок, ещё не откроется.
Такой прекрасный день, казалось, был испорчен безнадёжно. Виктор сидел за рулём молча, прямо глядя перед собой, очевидно воображая себе предстоящий скандал с женой.
- А ты, что дома сказал?
- Что к Семёновичу в деревню поеду, его родителям помочь крышу перекрыть.
- Аааа – Протянула обижено Ника и в машине опять повисла гнетущая тишина.
Вдруг глаза девушки засветились пришедшей в голову идеей:
- Слушай, у меня есть облепиховый компот. Бабушка делала. Я недавно в антресолях видела баллон.
- Ты уверена?
- Уверена, давай скорее, поехали.
Они приехали быстро. Ника достала компот и поставила перед Виктором на кухонный стол.
- Спасительница моя, а банки литровой у тебя нет?
- Есть, а зачем?
- Да, понимаешь, баба Рая его литровыми банками продаёт. Я его вообще не пью, а жене с Катей одной банки с головой хватает.
От этих слов у Ники похолодело внутри, а под ложечкой, как-то особенно заныло точно от тоски или от нехорошего предчувствия. Мысли набатом застучали в виски:
- Вот он, мой шанс – подумала девушка, но взглянув на ничего не подозревающего Виктора сказала, как можно спокойнее, чтобы не обнаружить волнения уже захватившего её:
- Понятно, проходи в комнату, я пока крышку поищу.
Виктор послушно проследовал в зал и включил телевизор, а она, открыв дверцу кухонного шкафа, достала спичечный коробок, наполненный, растёртым в порошок люминалом. Девушка выглянула в дверной проём и, убедившись, что ей никто не помешает, отлила в литровую банку компот и, высыпав в него содержимое коробочки, тщательно всё перемешала, стараясь не звенеть ложкой.
Сердце Ники колотилось с неистовой силой. Все мысли девушки были направлены только на то, чтобы Виктор ничего не заподозрил. К тому времени, как он появился на пороге кухни, Ника уже одевала пластмассовую крышку на банку с компотом. Виктор коротко поцеловал её, притянув к себе за талию и взяв банку, направился к выходу.
-До послезавтра, я буду скучать – сказал он обернувшись.
Но ни послезавтра, ни в какой другой день, они больше не встретились.
- Ну, что теплее? - услышала Вероника Дмитриевна голос Андрея Андреевича, вернувший её в реальность.
- Да, конечно - растеряно отвечала писательница.
– Так на чём мы остановились?
Дрова в камине тихо потрескивали, нарушая тишину, воцарившуюся ненадолго в зале. Олег Николаевич, свободно расположившись на диванчике и немного сдвинув многочисленные подушечки, напомнил:
- Кажется, Андрей остановился, на том, что имеет богатый опыт в общении с убийцами.
- И не только с ними – вступил в разговор рассказчик. – Судя по материалам дела, в мою тюрьму должен был быть доставлен очередной скользкий и циничный убийца, коих мне, по роду службы, довелось повидать, не мало. Я видел их глаза - с этими словами Андрей Андреевич оборотился к Веронике Павловне и, пристально посмотрев на неё продолжил:
- У всех убийц, даже у раскаявшихся, в глазах, где-то очень глубоко, на дне взгляда, остается, что-то не стираемое, окончательное, как выжженное клеймо на теле раба.
Писательница, внезапно почувствовавшая себя неуютно, под странным взглядом хозяина дома, встала, подошла к камину и, взяв кочергу, поправила поленья. Андрей Андреевич, смягчив взгляд и немного расслабившись, продолжил рассказ:
- По материалам дела выходило, что Виктор Лихт утопил собственную дочь и за это был приговорён к расстрелу. Тремя месяцами ранее у меня тоже родилась дочь, и мне захотелось разобраться, что вменяемого человека, а он был признан вменяемым, может заставить убить собственную дочь.… По своим каналам я связался с нужными людьми и ознакомился с материалами следствия. Скажу сразу, даже на мой, не искушённый в сыскных делах взгляд, дело было явно состряпано. Позже, в частном разговоре один из тех, кто участвовал в сборе улик, мне рассказал, что на них сильно давили, ведь дело было очень громким, и народ жаждал крови, причём быстро…
Рассказчик встал, подошёл к старинному буфету и извлёк из него бутылку шоколадного ликёра и три небольшие рюмочки на тяжёлых ножках с золотым обрамлением. Он поставил всё это на маленький круглый столик и принялся разливать, Олег Николаевич, до того сидевший тихо, бурно запротестовал:
- Нет, нет, я за рулём!
- Ну, как знаешь. – Невозмутимо ответил Андрей Андреевич и обратился к Веронике Павловне:
- Этот ликёр готовит моя жена. Очень рекомендую.
Писательница взяла рюмку, сделала глоток и одобрительно кивнув заметила:
- Чудесный вкус, надо будет у вашей жены разжиться рецептом
- Боюсь, это её личный секрет, и она им не поделится, хотя в обмен на автограф…всё может быть – Отвечал Андрей Андреевич, хитро улыбаясь.
- А, что вас насторожило в этом деле? – спросила Вероника Павловна
-Знаете, когда хочешь, что - то понять, разобраться, начинаешь вчитываться в каждую букву и, конечно, представлять себя на месте преступника. Последнее, пожалуй, самое сложное, ведь размышлять, как преступник обычному человеку, не обуреваемому его страстями, честно говоря, практически невозможно. Из материалов дела следовало, что приговорённый должен был вместе с женой и младшим сыном, которому не было ещё и года от роду, навестить старшую дочь в пионерском лагере. Но, жена поехать с ним не смогла из-за внезапно поднявшейся температуры у младшего ребёнка. Справка из поликлиники была в материалах дела. Таким образом, он поехал один. Показания работников лагеря и детей указывали на то, что отношения между отцом и дочерью были хорошими, девочка очень радовалась его приезду и, при встрече, бросилась ему на шею.
- Вы так подробно помните это дело? - робко спросила Вероника Павловна
- Да, помню – сухо отвечал рассказчик, потому, что у меня росла дочь, и мне важно было знать, что убийца находится в моей тюрьме, а не гуляет на свободе. Он вздохнул и продолжил:
В показаниях соседей, знакомых и даже жены, говорилось, что у него была другая женщина, и он планировал развестись. Сам Лихт эти показания опровергал и говорил, что никакой другой женщины у него не было. И тут я заметил первую странность. Никто не поинтересовался, что это за женщина и, какова её роль в этой истории. Далее, при осмотре места преступления была найдена разбитая банка компота, предположительно облепихового, но, несмотря на то, что осколки были собраны, экспертиза по ним не проводилась. Это была вторая странность. Позже этих странностей становилось всё больше и больше. Девочка подверглась насильственному утоплению, о чём свидетельствовала верёвка на её ногах к которой, очевидно, был привязан камень, впоследствии выпавший, от чего тело и всплыло через несколько дней, проплыв вниз по течению не то пять, не то десять километров. И всё это время отец искал свою дочь! По этой причине экспертиза его крови была проведена, только после обнаружения тела девочки и никаких следов химических препаратов уже выявить было невозможно. Далее об отце, как следовало из материалов того же дела, Лихт не видел момента утопления собственной дочери, потому, что спал. Это, признаться меня очень озадачило. На шее девочки, под волосами, были обнаружены синяки, которые, естественно говорили о том, что её окунали лицом в воду и держали так до тех пор, пока она не перестала подавать признаки жизни. Но существуют показания свидетелей, видевших Лихта, ищущего свою дочь, непосредственно после её пропажи. Их, кажется, было трое. Так вот все они, как один утверждают, что отец девочки вёл себя, как пьяный, а именно сильно шатался, не координировал свои движения и говорил нечленораздельно. Вряд ли человек, едва стоящий на ногах, не владеющий координацией мог бы удерживать сопротивляющуюся девочку. Но эти показания, также не были учтены. На теле отца девочки не было обнаружено следов борьбы, тогда, как у жертвы были сломаны ногти в борьбе за собственную жизнь. Не трудно себе представить, как с задержанным обращались в СИЗО так, что к последнему заседанию суда, он сломался и признал себя виновным. Когда же я его увидел, то сразу понял, что он не убивал своего ребёнка, но, как вы понимаете, ничего поделать не мог. Он должен был оставаться в тюрьме до особого распоряжения о приведении приговора в исполнение. Правда была одна лазейка, о которой, я бы вам ещё три года назад ничего бы не сказал, потому, что люди, которые участвовали в этом, были ещё живы.
В то время на базе КГБ, думаю, Олегу Николаевичу это хорошо известно, существовали тайные лаборатории для изучения ядов, психотропных препаратов и Бог весть ещё чего. Им часто нужны были подопытные. Знаю, что это звучит не гуманно, особенно в наши дни, но тогда всё было по-другому, и мы отправляли туда убийц, справедливо полагая, что смерть за их злодеяния не наказание, а акт милосердия, в то время как пострадать на благо общества означало, хоть немного реабилитировать себя перед ним. Да, так мы рассуждали и поверьте мне, родственники жертв, этих убийц, если бы узнали о том, как скончались палачи, мучавшие и убивавшие их близких, не только бы не осудили нас, а поблагодарили бы за адекватность применённого наказания. Через неделю или, может быть, дней десять, после появления в тюрьме Лихта, из Москвы, а лаборатория находилась именно там, приехал человек для отбора подопытных из числа приговорённых к смерти. Им оказался уже знакомый мне, по службе, офицер. За прежние годы знакомства, с которым, мне удалось добиться его расположения, и на этот раз пришло время этим расположением воспользоваться. Я пригласил его к себе на дачу, под предлогом посещения только что построенной бани. Шашлыки, водочка, девочки… Мы хорошо провели время и я, как бы, между прочим, поинтересовался у него, какого рода эксперименты ждут отбираемых им подопытных. Разомлев от выпитого и совершенно расслабившись, он ответил, что ему надо трёх человек для экспериментов с психотропными веществами и одного для экспериментов с памятью и передачей мысли на расстояние. Не буду занимать ваше время ненужными подробностями, но я сумел договориться офицером, что Лихта он заберёт для работ с памятью. В то время уже шли разговоры об отмене исключительной меры наказания, и я искренне надеялся, что, если ему сейчас удастся избежать расстрела, то позже он сможет добиться пересмотра дела и восстановить своё доброе имя. Отобрав нужных ему людей, москвич уехал, а я должен был переправить всех отобранных им заключённых, не позднее, чем через месяц в лабораторию. К тому времени уже было объявлено, что Виктора Лихта расстреляли, об этом написали все местные газеты, и даже жена получила справку о его смерти. Для мира Виктор Лихт был мёртв, расстрелян в подвале тюрьмы…
Рассказчик, пригубил ликёр из рюмочки и задумчиво произнёс: Но, через день, после своего расстрела, во время тюремного бунта, этот мёртвый для всех человек, спас мне жизнь.
Рассказчик, чувствуя на себе заинтересованные взгляды своих гостей, устроился поудобней в кресле и продолжил:
- Всё случилось из-за нарушения правил внутреннего распорядка. Во время влажной уборки в камерах смертников, при открытии этих камер, должны были присутствовать всегда два человека. Дежурный офицер и контролёр. А в тот день, офицера при контролёре не оказалось. В той, злополучной камере, находилось восемь человек, включая Лихта. Семь бандитов накинулись на охранника, избили его и завладели ключами от других камер. Вскоре семьдесят уголовников уже крушили служебные помещения изолятора, в заложниках у них оказались сотрудники дежурной смены СИЗО. Я, конечно, связался с министерством, запросил помощь, а сам пошёл на переговоры, не один, конечно… Но обстановка, доложу я вам, была очень серьёзная. Удалось договориться о выдачи нам нескольких заложников и о том, чтобы мы прошли на занимаемую ими территорию, для осмотра ущерба. Они, к тому времени, уже и оружием разжились, только нам об этом, ещё не было известно и мы только прикидывали, добрались они до оружейной комнаты или нет. В пылу этих событий, мне было абсолютно не до Лихта, то есть, я догадывался, что он, где-то в этой толпе, но думал не о нём, а о зачинщиках бунта. Отпущенными оказались две медсестры из санблока и доктор. Требования бунтовщиков всё время менялись. То они хотели ящики с водкой, то вертолёт, то автобус… Воспользовавшись паузой между новыми требованиями, мы и попросили пропустить нас в здание… Для этого нам надо было пересечь тюремный двор, почти полностью заполненный восставшими. Когда мы начали движение, толпа потихоньку стала отступать. Оружия при нас не было. И вдруг, из толпы, ко мне подлетает один и я, единственное, что успеваю увидеть, так это заточку в его руке. В тот же самый момент кто-то выбивает из его руки эту заточку и раздаётся выстрел. Это я сейчас рассказываю, и вам видится всё это, как в замедленной съёмке, а тогда всё происходящее по скорости происшествия было сравнимо с разрядом молнии. Бунтовщики кинулись в наступление, и тут я увидел у своих ног, лежащего ничком, Лихта. Мы с лейтенантом подхватили его за руки и утащили с собой, за ворота. С прибытием спецназа бунт к вечеру удалось погасить, а Лихта и ещё несколько заключённых пострадавших в этом бунте, определили в больницу. Ранение у него оказалось легкое, и он скоро пошёл на поправку. Зато у меня начались неприятности.
- Представляю…- со вздохом грустно поддержал приятеля Олег Николаевич.
- Может, представляешь, а может, и нет. Этот бунт мог стоить мне места начальника тюрьмы, и я это знал. Поэтому я, пока ещё был в силе, должен был позаботиться о человеке, который спас меня и от заточки, и от пули. Я лично сопроводил его в Москву, в ту самую лабораторию и, разыскав приезжавшего к нам офицера, рассказал ему всё, что знал о Лихте. Да, я рисковал. Помню, что когда я закончил свой рассказ о геройском поступке зека и попросил его о помощи, от волнения моё сердце, как тяжёлый мячик для большого тенниса прыгало то вверх, то вниз. Но он согласился мне помочь. Я оплатил новые документы и, с помощью офицера, на свет появился Константинов. Далее я написал записку с просьбой устроить его на работу. И после этого мои пути с Лихтом-Константиновым уже навсегда разошлись. Бунт для меня закончился переводом на службу в Можайскую колонию с понижением в должности, но спустя годы, должность я вернул.
Рассказчик разлил ликёр по рюмочкам и чокнувшись с Вероникой Павловной выпил. Писательница немного отпила и спросила:
- А почему вы так уверены, что он не убивал свою дочь? Все, приведённые вами странности едва ли могут давать такую уверенность. Ведь это просто скопище догадок.
Андрей Андреевич простодушно улыбнулся и махнув рукой сказал:
- Так через три-четыре месяца поймали бежавшего зека, вот он и рассказал, как утопил девочку.
- Подождите, но вы нам ничего про зека не говорили…
- Не говорил – согласился Андрей Андреевич – потому, что я вам про материалы дела рассказывал, а в них о сбежавших зеках ни словечка не было. Это тоже, кстати, ещё одна странность. Дело в том, что после того, как девочка с отцом уехали из лагеря на речку, в пионерский лагерь, в котором она отдыхала, пришла телефонограмма о том, что из колонии строгого режима бежало трое зеков. Направление их движения, правда, было указано не точно, тем более, как потом выяснилось, они разделились. Так вот этот зек показал, что увидел возле реки машину, а возле неё разложенные на скатерти продукты. В машине, на раскрытом сидении спал мужик, девочку, он сначала, не заметил. Его целью были продукты. Он хотел их собрать и, прямо в скатерти унести, но банка с компотом выскользнула и разбилась. На звон разбитого стекла отреагировала, непонятно откуда взявшаяся девочка, и стала громко звать папу, но тот так крепко спал, что, видимо, ничего не слышал. Тогда зек, боясь, что девчонка привлечёт своими криками людей и, воспользовавшись тем, что она находилась в воде, подбежал к ней и …
- Господи, какой кошмар – побледнев, прошептала Вероника Павловна.
- Да, после показаний этого зэка, провели всё же, экспертизу осколков банки с компотом и нашли люминал. Так, что, очень возможно, что кто - то хотел расправиться со всей семьёй, ведь мать с младшим ребёнком тоже должна была быть там.
Вероника Павловна вновь почувствовала лёгкий озноб.
- Вы, я вижу, снова мёрзните? Может, чай? - спросил хозяин дачи
- Нет, спасибо, мы, пожалуй, поедем - отвечала писательница, многозначительно взглянув на Олега Николаевича. Тот мгновенно вскочил и пошёл прогревать машину. Оставшись наедине с Андреем Андреевичем, она спросила:
- А почему вы мне всё рассказали?
Перед тем, как ответить он взглянул на неё каким-то холодным пронзительным взглядом.
- Потому, что считаю,что вы причастны к этой истории и разыскиваете Виктора, что б ему помочь. Ведь убить его уже нельзя. Виктор Лихт расстрелян давным – давно и реабилитирован посмертно. Так, что насчёт книги, подпишите?
Вернувшись, домой, Вероника Павловна, совершенно обессиленная упала на кровать и долго громко рыдала, обнимая небольшую пуховую подушечку в бежевой наволочке с кружевом.
Она вспоминала глаза Андрея Андреевича. Их взгляд не просто заставлял её чувствовать себя неудобно, он обличал её. Это внезапное открытие остановило её, казалось бы, безудержное рыдание.
- Да, он разоблачил меня – думала писательница, размазывая тыльной стороной ладони стекающую с ресниц тушь. - Разоблачил, что за слово такое? Разве я преступница? Нет, нет, Катю убила не я…
Вдруг, вспомнив слова Андрея Андреевича о глазах убийц, она вскочила и подбежала к зеркалу. Некоторое время она стояла, молча вглядываясь в своё отражение, точно пытаясь отыскать в своих глазах, какой-то знак, который выдавал бы в ней убийцу. В конце концов, она сдалась и накапала себе успокоительного. Уже через четверть часа Вероника Павловна довольно крепко спала и видела сон, который не уводил её в волшебную страну сновидений, а напротив, больше походил на продолжение реальности. Она видела себя дома, в своей гостиной, сидящей за столом и разливающей чай гостям, которые сидели каким - то странным образом, а именно так, что она не могла видеть их лиц. Между тем это обстоятельство не вызывало у неё никакого дискомфорта. Гости, а это были мужчины в строгих тёмных костюмах, разговаривали между собой в полголоса и, казалось, не замечали её. Вдруг она услышала голос бабушки и обернулась на него:
- Ну, спроси его – сказала бабушка и, вытянув руку перед собой, пальцем указала на сидящего спиной к Веронике Павловне человека. Точно по молчаливой команде, сидевший рядом с писательницей мужчина повернулся к ней, и та узнала в нём Андрея Андреевича.
- Вы хотите знать, как я догадался?
- О чём догадались? – растеряно и точно оправдываясь, спросили она.
- Что вы убийца.
- Нет, я никого не убивала, я… - Вероника Павловна попыталась отсесть от него, но сдвинуться с места ей не удалось и она, просто замотала головой. Андрей Андреевич, между тем, продолжал совершенно невозмутимым голосом, словно, не замечая протеста писательницы:
- Понимаете, Вероника Павловна, убийцы бывают разными. Но все они проходят одну стадию – потенциал. Не всем убийцам удаётся реализовать свой потенциал, но это не значит, что они не убийцы, просто, где-то там, на небе так сложились звёзды. Вы убили эту девочку, её мать и её брата в своих мыслях миллион раз. Вы хотели этого, Ника, а мысль материальна. Не всегда для убийства нужен нож или яд. Убийцу делает убийцей желание убить.
Веронику Павловну настолько поразили слова Андрея Андреевича, что она даже, не обратила внимание, что тот назвал её Никой. После его заключительных слов, все сидящие за столом гости стали поочерёдно оборачиваться и не то удивлённо, не то испуганно глядя на неё говорить друг другу:
- Она убийца, да она убийца
Эти голоса становились всё громче, затем она увидела пальцы, тычущие в неё, люди стали вставать со своих мест и двигаться в её сторону.
- Бабушка, кто это? Спрячь меня! – кричала Вероника Павловна и вертела головой по сторонам не в силах подняться с места, но бабушки нигде не было. В панике писательница еще, что-то кричала, задыхаясь и, как ей казалось, отбиваясь от своих странных гостей. Как вдруг она услышала музыку. Страшные люди стали отступать, а музыка становилась всё громче и громче. Наконец, писательница поняла, что звук идёт извне. Она с трудом открыла глаза и, ещё не веря реальности, взяла в руки телефон и выключила будильник.
Глава 26.
Таня зашла домой тихо, стараясь не шуметь, чтобы незаметно спрятать коробку от детей. Она потихоньку прикрыла за собой дверь и, убедившись, что щелчка замка никто не услышал, определила свой трофей в шифоньер, служащий закрытым дополнением гардероба в прихожей. Только вечером, когда дети уснули в своих комнатах, она достала коробку, предварительно рассказав Лизе её удивительную историю. Надо сказать, что Лиза обожала всевозможные домашние секреты за возможность проявить свои аналитические способности в их разгадывании. Девушки поставили коробку, на диван и расположились по обе стороны от неё. Лиза достала фотографию, которую ещё утром рассматривала Таня, сама же хозяйка квартиры вытянула из коробки несколько вырезок, из очевидно, очень старых газет.
- Тань, смотри, у неё кулон, как у твоей соседки, Олеси. Да, она и сама на неё похожа. Жаль, что год не указан. Может сестра? – спросила Лиза, нахмурив свои рыжие брови, отчего не переносице появилась морщинка.
Таня отложила вырезки и снова взяла фото.
- Точно, воскликнула она – А я голову ломала, откуда мне знаком этот кулон. Олеся же с ним не расстаётся. Нет у неё сестры, Лизок – размышляя вслух, произнесла Таня. Вот это память у тебя, ты Олесю пару раз всего видела, а кулон запомнила.
- Так он мне сразу понравился. Я у неё тогда спросила, покупала или на заказ делала? А она посмеялась и сказала, что это семейный талисман.
- Да, она мне рассказывала, что ей мама подарила. Значит, есть вероятность, что это её родственница.
- А, что в вырезках?
В газетных вырезках, обнаруженных девушками, рядом с фотографией, говорилось об убийстве девочки, восьми лет. Девочка была утоплена, предположительно её отцом. Чуть глубже, в коробке находилось ещё несколько фотографий и, скреплённые скрепкой несколько вырезок, видимо, из тех же газет. Обнаруженные фотографии, в отличие от первого найденного фото были любительскими. На одном из них барышня с портретного фото, стояла на ступеньках какого-то государственного учреждения. На её плечах красовался мужской пиджак. Барышня улыбалась, соединяя борта пиджака, вместо пуговиц, руками. Кулона, девушкам на этом фото разглядеть не удалось. На другой фотографии рядом с ней был молодой человек, с густыми немного вьющимися волосами. Его рука лежала у неё на плече, они оба смотрели в объектив и радостно улыбались.
- А вот и владелец пиджака нашёлся – усмехнулась Лиза
- Какого пиджака? – недоумённо спросила Таня
- Вот этого – Ткнула пальцем в фотографию Лиза – Смотри, тут она в его пиджаке, а тут пиджак на нём. Как ты думаешь, кто он ей?
- Может брат?
- Да, брось ты, какой там брат?! Я думаю, что любовник!
- С чего ты взяла, что любовник – недоверчиво возразила Татьяна – может муж
- Ага, муж – грубо ответила Лиза – Ты посмотри, как они оба светятся…а что это значит?
- Что?
- То, что в их отношениях нет быта, сплошная романтика.
Таня не знала, что ответить Лизе, никогда не имевшая связей на стороне, она всецело доверялась опыту своей сестры. Лиза же продолжала свою детективную работу.
- Та-ак, это фото, скорей всего, сделано на субботнике
-А это ты откуда взяла?
- Смотри, вот тут внизу веник лежит. Я думаю, что это она его отложила, что б фото сделать, а он в кадр попал.
-Ну и глазища у тебя, Лизка.
- Лучше б сказала умище
- И умище тоже.
- А что в вырезках?
В нескольких вырезках говорилось, что Владимиру Шнайдеру предъявлено обвинение в убийстве Екатерины Шнайдер, его дочери. В одной из вырезок сообщалось, что приговор приведён в исполнение. Была статья о самой девочке с её фотографией.
- Смотри, Лиза, мне кажется, она на Вовку моего похожа.
- Не, вообще не похожа
- А вот так? Глаза, смотри - И Таня закрыла нижнюю часть лица девочки ладонью
- Ну, что, то есть. Только ты учти, что это газетная фотография тысячелетней давности.
- Всё, остальное завтра, а то мне рано вставать. Голова кругом идёт.
- А это, что? – спросила Лиза, доставая сложенные вдвое несколько листов бумаги с набранным на них текстом.
Таня взяла, забрав бумаги из рук сестры, развернула их и на первой же прочла:
Дарственная:
Я, гражданка Шнайдер Эрна Готлибовна, паспорт серии…. Отдаю в дарение Михаэлю Полякову домовладение, находящиеся по адресу: г N. Ул Заводская 17….
Буквы перед глазами Тани запрыгали, она выронила бумаги.
- Дай мне воды, Лизок - внезапно охрипшим голосом попросила Таня. Лиза, не сводя с неё глаз подошла к столу и, наливая в чашку воду из бутылки спросила:
-Что случилось?
Таня, сделав пару глотков, вздохнув, ответила:
-Михаэль недавно был в этом городе в командировке, но ни словом не обмолвился о дарственной. Ну, что ж, если он молчит, мы тоже пока помолчим. Поняла? – резко повернув голову к Лизе, спросила Таня. И та, увидев в глазах сестры какой то, доселе не знакомый ей, жестокий огонёк азарта, кивнув, согласилась.
- Кто эта Эрна Шнайдер? – спросила непонятно кого Таня и сама себе ответила – Ничего, завтра, надеюсь, узнаем.
Танино утро началось рано и развивалось стремительно. Ещё с вечера она договорилась с Лизой насчёт детей, поэтому умывшись, расчесавшись и по-военному быстро одевшись, она, буквально, на ходу выпила свой горький кофе и поехала заниматься устройством Веры Дмитриевны в другую больницу. Планируя поговорить со свекровью, Таня захватила с собой фотографию незнакомки и таинственную дарственную.
Вера Дмитриевна выглядела гораздо лучше. В глазах её появилась, такая редкая нынче лучистость, а на тонкой коже щёк уже начал проступать лёгкий румянец. Она встретила невестку сидя на кровати в своём халатике, одетом поверх ночной рубашки
- Доброе утро, Вера Дмитриевна! Как ваше самочувствие? – обнимая свекровь, спросила бодрым голосом Таня.
- Доброе…Мне уже лучше, Танечка, может домой поедем? - растеряно, но с надеждой в голосе спросила Вера Дмитриевна.
- Мы сейчас в больницу поедем, а там доктор нам скажет домой или нет, хорошо? Я пока пойду с бумагами всё улажу…
- А мне переодеться?
- Не обязательно. Нам только до машины дойти. На улице не холодно. Я в метрах десяти припарковалась.
С этими словами Таня вышла из палаты, а Вера Дмитриевна стала собирать свои нехитрые пожитки в пакет. Надо сказать, что Вера Дмитриевна была женщиной особенной. Не в том смысле, что все остальные женщины обделены особенностями, а в том, что при всех тяготах жизни, которые выпали на долю этой, с виду, хрупкой женщины, она умудрилась сохранить в себе способность восхищаться и радоваться самым незаметным, с точки зрения большинства, пустякам, мимо которых добрая половина людей либо проходит и не замечает, либо принимает за должное. Это её удивительное качество было неприятно Тане с самого первого дня их знакомства. Сначала девушке казалось, что свекровь прикидывается простушкой, чтобы втереться к ней в доверие. Позже, спустя годы, когда Таня уже имела возможность убедиться, что это всего на всего черта её характера, это свойство свекрови стало раздражать девушку своею нелепостью и непрактичностью. Вера Дмитриевна никогда и ни на что не жаловалась и ни о чём не просила. В гости не приезжала, за то к себе приглашала частенько. Безумно любила сына и внуков, к Тане относилась тепло, но настороженно, очевидно избегая конфликтных ситуаций. Невестка ценила мудрое отношение к ней свекрови и никогда не давала воли своему глупому раздражению. Столь идиллические отношения двух женщин обуславливались не столько мудростью обеих, сколько раздельным проживанием.
Новая больница, в которую приехали женщины, разительно отличалась от больницы скорой помощи, в которой Вера Дмитриевна провела ночь. Широкие белые коридоры с редкими иллюстрациями на стенах, были практически пусты. В регистратуре не наблюдалось никаких очередей и их встретили радушно, точно давным- давно ждали. Узнав, что они приехали к доктору Спицину, медсестра тут же вызвала его по телефону. Он появился, практически сразу. Невысокий, спортивный в строгих очках без оправы с обаятельной улыбкой на лице. Женщины и сами не заметили, как уже через минуту, сидели у него в кабинете в ожидании вердикта по предоставленным ими результатам обследования. Таня ёрзала, как на иголках и не могла дождаться, когда же доктор закончит все эти прослушивания, наклоны, постукивания… Наконец, Арсений Иванович велел пациентке одеваться и сев за стол сказал:
- Я бы посоветовал вам остаться у нас дня на три. Надо понаблюдать за динамикой, но худшего, на этот раз, удалось избежать.
Палата Веры Дмитриевны оказалась не большой, но светлой и уютной.
- Тань, смотри, какой большой телевизор – восхищённо всплеснула руками свекровь.
-Да, да вижу. – Отвечала Таня, не слушая её и думая только о том, как бы подвести разговор к коробке
- Тань, а, какой санузел беленький! Да тут и полотенчики висят!
- Ложитесь, Вера Дмитриевна, вы с утра на ногах.
Вера Дмитриевна послушно сняла халатик и со вздохом легла.
- Танюш, привези мне завтра иконку. У меня на кухне стоит, ну ты ж видела
- Видела, конечно. Старенькая такая, чёрная. Только на ней же ничего не видно, хотите, я в церковь поеду и вам новую красивую куплю. Вы только скажите, какому святому…
- Нет, доченька, ты мне мою привези. Меня ею мама благословляла
Видя, что свекровь начинает волноваться, Таня поспешила её успокоить:
-Всё, договорились, завтра с утра привезу икону. Вам удобно?
- Да, вроде всё хорошо.
- Вера Дмитриевна, я вчера к вам за вещами заезжала и коробку, что Михаэль из гаража принёс, забрала. Посмотрела содержимое, а там вот! – Таня достала фотографию и дарственную.
Вера Дмитриевна заметно погрустнела и напряглась
- Вы знаете эту Эрну Шнайдер?
- Конечно, знаю – озарив усталое лицо доброй мягкой улыбкой, которой обычно улыбаются бабушки, рассказывая внукам волшебные сказки, отвечала свекровь – Это бабушка Михаэля по отцу.
- Она жива?
- Уже нет. Это посмертная дарственная. Но Михаэль мне ничего не сказал, и я узнала об этом случайно, вчера. Но почему ты не спрашиваешь о фото этой красивой молодой женщины?
- Вы и её знаете?
- Не много, гораздо лучше её знал мой муж, отец Михаэля. Присаживайся Танечка, это будет долгая история.
Таня придвинула стул к кровати Веры Дмитриевны и устроилась, как можно удобнее, в ожидании обещанного рассказа. Однако заметив в глазах свекрови некоторое волнение предложила:
- Может не надо сегодня? Потом расскажите, когда домой вернётесь.
- Нет, Танечка, не хочу ещё одну ночь не спать. Мне давно надо было всё рассказать, да всё как-то не получалось. Сначала не говорила правду, потому, что Михаэль маленький был, а потом, потому, что незачем было. Он меня уже ни о чём не спрашивал и я, грешным делом, решила, что мне удалось похоронить своё прошлое достаточно глубоко, что бы оно никогда не воскресло. Но, как видишь, я ошибалась.
Я родилась и выросла в городе N, так же, как и мой муж, Владимир Шнайдер. Родители мои были родом из Москвы. История их любви была довольно романтична, и я в юности мечтала о такой же истории любви. Они учились вместе на факультете геологии и незадолго до окончания института поженились. Мама часто любила вспоминать, какую весёлую комсомольскую свадьбу они сыграли в Москве, но, закончив институт, распределение привело их в этот город. Они были молоды, любили друг друга, любили этот город, а потом ещё у них родилась я. Они были счастливы, так говорила мама. И у меня было счастливое детство, несмотря на то, что родители часто уезжали в экспедиции. Я привыкла к такой жизни, зато, когда нам удавалось собираться втроём за нашим круглым столом… Это был настоящий праздник. Мне казалось, что так будет всегда. Но однажды папа не вернулся из экспедиции. Лагерь, который они разбили, был снесён селевым потоком. Не выжил никто.
Вера Дмитриевна глубоко вздохнула, и слёзы навернулись у неё на глаза.
- Не надо, Вера Дмитриевна, вам нельзя волноваться. Давайте я вам водички принесу.
С этими словами она быстро встала и подошла к столу, где стояла полуторалитровая нераспечатанная бутылка с водой.
- Это приятное волнение, Танечка. Ведь столько лет я ни одной живой душе ничего не рассказывала и никто, представляешь, никто не мог знать какую тяжесть я ношу в своей душе.
Таня принесла чашку с водой и протянула свекрови.
- Я просто волнуюсь за вас.
Вера Дмитриевна выпила воду и вернула чашку невестке.
Мне было шестнадцать, когда мы остались с мамой вдвоём, а в восемнадцать я встретила Володю. Это случилось на дне рождении моей сокурсницы. Я тогда училась на экономическом факультете, а там ребят почти не было, одни девчонки. Володя был одноклассником её старшего брата и соседом по лестничной клетке. Это была любовь с первого взгляда. Именно такая, как я себе представляла. Почти весь вечер он смотрел на меня своими ясными, как апрельский день глазами и мне казалось, что я знаю его тысячу лет. А я боялась на него смотреть, мне казалось, что это не скромно и помню, как кровь приливала к моему лицу всякий раз, когда наши взгляды пересекались. Наконец он пригласил меня на медленный танец. Я так разволновалась, что до сих пор не помню о чём мы говорили, помню только, что счастья у меня перехватывало дыхание. Потом он проводил меня домой и с того дня мы уже не могли друг без друга. Через год мы поженились, а ещё через год у нас родилась дочь … Мы назвали её Катей. Тогда мне казалось, что история моей любви, как под копирку повторяет историю любви моих родителей, но нам не надо было никуда уезжать из родного города, где нам было всё знакомо, где были наши родители, друзья…У нас всё было хорошо, мы были счастливы, а вместе с нами были счастливы и наши близкие. Моя мама и родители Володи обожали Катю. У неё были такие же глаза, как у её отца.
Вера Дмитриевна глубоко вздохнула и замолчала.
- Я читала в газетных вырезках…- начала было Таня, но свекровь её прервала.
- Всё по порядку, Танечка, всё по порядку. Володя, ещё в институте был комсомольским активистом. Он был такой неугомонный, всегда, что-то придумывал, в общем, у него это хорошо получалось и, когда, после института он попал на завод, его уже через несколько месяцев рекомендовали в партию. Так он и пошёл по этой линии и через пару лет стал парторгом завода.
Появились знакомства, связи, друзья нужные или просто влиятельные. Его другом был даже председатель Обкома. Тебе, наверное, эта должность ни о чём не говорит, а это была очень крупная и значимая фигура в целой области. Тогда и пошли у нас первые конфликты. Он всё позже и позже стал приходить домой, зато у нас появилась квартира, машина, шмотки импортные… Но счастье исчезло. Я смотрела на него и не узнавала. Иногда он мне казался совсем чужим. Я пыталась говорить с ним, с его родителями, но эти разговоры ничего не дали мне. Когда я забеременела Михаэлем, мне казалось, что ребёнок вернёт нам утраченное счастье. Но я ошибалась. Однажды, возвращаясь из женской консультации, я увидела его с девушкой. Да, той самой, что на фото. Он держал её за руку и что - то говорил ей на ухо, а она так звонко смеялась… Я стояла, смотрела на них и не могла отвести глаз, потому, что то, счастье, которое было моим, теперь принадлежало этой молодой и красивой девушке. Трудно описать, что творилось у меня на душе. Вечером он пришёл, как ни в чём не бывало. Я рассказала ему о том, что видела. Он растерялся, стал оправдываться, что это всё несерьёзно. Мне так хотелось в это верить, что я поверила. Но, как говориться шило в мешке не утаить и, вскоре я узнала о его романе с секретаршей секретаря Обкома. Дошло до того, что он стал говорить о разводе. Мне было больно и обидно. Мне казалось, тогда, что он предал меня. Сплетни расползались по городу, как паутина, а я чувствовала себя мухой, которая, пытаясь вырваться из её плена, только больше вязала в ней. Так до меня дошёл слух, что она Володю приворожила. Поговаривали, что все женщины в их роду ведьмы. Но я в это не верила. С рождением Михаэля всё стало только хуже. Он старался из всех сил проводить больше времени дома, но это его так тяготило, что видеть, как он мучается было невыносимо. Его мысли были далеко от меня и от детей. Я не знала, что делать, но жить так больше я не могла. Это был уже не мой Володя. И я сама предложила ему развод. Он ничего тогда мне не ответил, но назавтра, вдруг предложил поехать к Кате, в пионерлагерь на выходных. Ещё сказал, что устал врать, изворачиваться и хочет, чтобы между нами больше не было тайн. Он мне дал надежду, мне даже показалось, что мой Володя вернулся. Я радовалась, как дура, собирала вещи, гостинцы. Но поехал он один. Ночью у Михаэля поднялась температура, и мы с ним остались дома. Дальше я знаю только то, что писали газеты и, что говорил следователь. Катюша пропала. Володя спал, а она пропала. Сначала он один её искал, потом какие-то люди ему помогали, а потом уж милицию позвали. Когда он вернулся, на нём лица не было. Всё прощения просил…
Вера Дмитриевна всхлипнула и закрыла руками лицо. Таня подскочила к ней и обняла.
-Не надо, Вера Дмитриевна. Успокойтесь, вам нельзя… Это всё я… Она встала и побежала вновь к столу за водой.
- Нет, Танечка, ты тут не причём.
- Вот, выпейте, пожалуйста. Может успокоительного?
- Нет, не надо, мне уже лучше.
Немного отдышавшись, она продолжила: Катю нашли через пять дней, а на следующее утро арестовали Володю. У меня на нервной почве поднялась температура, я вся горела …Михаэля, пока я болела, взяли Володины родители, а моя мама меня выхаживала. Я даже на похоронах Кати не была. Мне, потом, рассказывали, что её весь город хоронил. Теперь думаю, что это Бог меня уберёг, не дал мне увидеть мою девочку в гробу. Суд я почти не помню. Людей было очень много, а я только на него смотрела, на Володю. Не помню, что думала. Просто смотрела и всё. Говорили, что он Катю убил, а возможно и меня с Михаэлем собирался убить. Я верила и не верила. А потом приговор огласили и, всё было кончено. Жизнь моя закончилась с оглашением приговора. Не знаю почему, но мне казалось, что эта секретарша была виновна в том, что произошло. Хотя ни что на это не указывало, но я это чувствовала вот здесь – и Вера Дмитриевна приложила руку к сердцу. Мне казалось, что я схожу с ума. Я не могла ходить по улицам, по тому, что они мне напоминали о нём, я не могла видеть людей, потому, что мне казалось, что меня все жалеют или шепчутся за спиной. Возможно так и было. Поэтому, как только я получила свидетельство о смерти Володи, мама настояла, что бы мы ухали к её сестре, моей тёте в Москву. Тётя Тома была бездетна и, уже, вдовствовала. Она была значительно старше мамы, лет на двенадцать, кажется, и приняла нас с распростёртыми объятиями. Потом, я поменяла фамилию на свою девичью и перевела на неё Михаэля. Моя мама, какое-то время поддерживала связь с родителями Володи, а после, как она умерла, связь оборвалась. Наверное, я поступила жестоко, но я хотела порвать все нити, которые связывали меня с городом N, хотя знала, что этой секретарши в городе уже нет, потому, что она вышла замуж за своего шефа, еще, когда суд шел, и укатила с ним в Ригу.
Вот такая история, Танечка. Но смотреть мне на эту Александру Герц по-прежнему, невыносимо.
- Как вы сказали? – удивлённо спросила Таня.
- Александра Герц – повторила Вера Дмитриевна. После ответа свекрови, в голове Тани стала выстраиваться странная конструкция, состоящая из имён, событий и их взаимосвязей и заставившая её задать следующий вопрос:
- а вы не знаете, как сложилась дальше судьба этой женщины?
- Нет, не знаю. Но, думаю не плохо. С таким высокопоставленным мужем…
-Да, да, конечно – задумавшись, пробормотала Таня. Затем, словно сомневаясь в чём-то спросила?
- А фамилия её мужа, случайно, не Голубев?
- Да. - Удивлённо расширив глаза, подтвердила Вера Дмитриевна.
- Кажется, я знакома с дочерью вашей разлучницы. Её зовут Олеся.
- Хорошее имя – задумчиво сказала свекровь и вдруг спросила: а она на много моложе Михаэля?
-Нет, точно не скажу, кажется года на полтора .
Вера Дмитриевна побледнела и посмотрела на Таню так, точно видела её впервые:
- Этого не может быть. Они же в Ригу уехали.
- А Олеся и родилась в Риге, просто потом её отца перевели в Москву и вот…
- Танечка, разве такое возможно? А мать её жива?
- Жива, только сейчас она при смерти…- Девушка осеклась и подумав продолжила: - Уж не хотите ли вы сказать, что Олеся…
- Сестра Михаэля – закончила Танину фразу Вера Дмитриевна, таким странным тоном, словно сама не верила в то, что сказала.
Некоторое время обе женщины глядели друг на друга, ничего не говоря, глазами полными непонимания и ужаса. Каждая пыталась примириться с новой информацией и определиться со своим личным отношением к ней. Таню, почему то, эта новость насторожила, и она пыталась понять, отчего это известие её не обрадовало. Первой нашлась Вера Дмитриевна:
-Танюш, ты сама держись от неё подальше, а Михаэля к ней на пушечный выстрел не подпускай.
Или он её не знает? Если не знает, то не знакомь, ни за что не знакомь. – Полушепотом заговорила свекровь.
Слова Веры Дмитриевны подействовали на девушку в диаметрально противоположном направлении. Ей захотелось доказать не то себе, не то этой немолодой испуганной женщине, что все её беды, связанные с матерью Олеси, ни в коем случае не распространяются на её дочерь. И Михаэль, так же, как и сама Таня, находится в полной безопасности и что прошлое, поведанное свекровью в самых мрачных деталях, никак не может стать настоящим Тани.
- Не получится, Вера Дмитриевна, она наша соседка. Мы дружим семьями, если так можно сказать, Олеся теперь, правда вдова, но на наши отношения это не влияет, они у нас прекрасные. К тому же, она очень хороший человек, вы её просто не знаете. Между прочим, Олеся врач – кардиолог и это - больница, в которой она работает, только у неё сейчас отпуск и она ухаживает за своей мамой, но попасть сюда, без её протекции мы вряд ли смогли бы. Так, что вы зря думаете, о ней плохо. Уверена, что она даже понятия не имеет о бурной молодости своей матери.
Вере Дмитриевне, как показалось Тане, стало неловко и, она опустила глаза. Затем немного помолчав, она посмотрела на невестку и, как показалось девушке, с надеждой в голосе спросила: а она похожа на Михаэля?
- Она на свою маму похожа, по крайней мере, на фото. Лично я не знакома с Александрой Анатольевной, но романы её читала. Так вот в каждой её книге обязательно есть фотопортрет автора. Она очень известная и модная писательница.
- Вот, значит, как – тихо произнесла женщина и откинулась на подушку. - Никогда не понимала, что такое модный писатель. - проворчала свекровь и устало, вздохнув попросила: - Не рассказывай своей Олесе ничего, ладно?
- Да ей сейчас не до этого. У неё мама последние дни доживает…
- Потом тоже не говори. Кому приятно такое про свою мать узнать? И будь с ней осторожна. У них все женщины в роду такие, не только её мать.
- Хорошо, Вера Дмитриевна, вы только не волнуйтесь. Мне уже ехать надо. Что вам завтра привезти?
- Икону.
- Икону я не забуду, я имею ввиду из продуктов.
- Даже не знаю. Что - то аппетита совсем нет
- Значит, привезу фрукты, для аппетита. А вы отдыхайте, лучше будет, если вы поспите.
Таня обняла свекровь и, помахав на прощание рукой, покинула её палату.
Всю дорогу она думала об услышанном. Мысли, теперь переполнявшие её, были мрачными и тяжёлыми, как тучи, лениво заполнявшие пустое небо. Что - то смутное, давно забытое пробуждалось в ней, словно рассказ свекрови открыл запертое, до сей поры, на сто замков, первобытное чувство опасности, которое давно, казалось, забыло дорогу к её сердцу. Она пыталась найти рациональное объяснение этому, но ничего не находила.
Глава 27.
После такого тяжёлого сна Вероника Павловна всё утро не могла прийти в себя. Она долго сидела на кровати, глядя прямо перед собой в окно и бормоча под нос, выученную, ещё в детстве у бабушки, присказку: «куда ночь – туда и сон». За окном пустое серое небо, скудным дождём превращало вчерашнюю зимнюю сказку в слякотную оттепель. Деревья стояли мокрые и, весь пейзаж за окном казался скомканным и размытым. Приближающаяся весна точно выворачивала город наизнанку, выставляя напоказ все его дефекты так умело задрапированные слепящей глаза белизной и серебром зимы. От этого город, потерявший свою сказочность, становился обычным, мутным и унылым. По серым мокрым улицам ходили серые, скучные люди с такими же серыми и скучными лицами. Мимо них проезжали серые автомобили, торопящиеся по каким-то своим серым делам и никому, не могло прийти в голову, что эта серость, когда - ни будь, возможно очень скоро преобразиться чудесным образом, коим всё преображается в этом мире, в чудесное цветение и благоухание. И тогда уже никто не вспомнит о серости первоначальной весны, и никто не удивиться этому превращению. Но встречаются люди, которые не умеют мириться с серостью, не умеют забывать смытую дождём сказку и в любое время года живут предвкушением цветения и благоухания. Именно такой и была героиня нашего романа. Однако сон, явственный и живой немало напугал её, посеяв в сердце семена той самой серости, которую несёт с собой страх. Это чувство, однажды уже, пережитое ею вдруг вернулось, руша воздушные замки, в которых она царствовала так красиво и ярко на протяжении стольких лет.
- Неужели, если Оля, узнает правду обо мне, она назовёт меня убийцей? – думала писательница. - Как можно описать любовь так, что б она поняла? Это было не влечение, ни жажда собственности… И тут она вспомнила, как стояла в толпе, возле здания суда, прячась за спинами горожан, что б увидеть Виктора. Наконец подъехала машина и, его вывели. Он шел, жадно шаря глазами по безликой толпе и высматривал её. В какой-то момент ей показалось, что ещё немного, и он начнёт звать её по имени. Жуткий страх разоблачения крепко прижал спину Ники к кирпичной стене здания, точно в стремлении слиться с нею. Взгляд Виктора скользил по лицам выкрикивающих проклятия старух, по укоризненно глядящим на него лицам женщин, по, прижавшимся к матерям, испуганным детям, по угрюмо сжимающим кулаки, мужикам. Его потемневшие от горя глаза искали в толпе её, как соломинку, за которую он готов был ухватиться, чтобы спастись. Позже, она будет проклинать себя за трусость, за малодушие, за предательство, но тогда…Ника стояла, как заворожённая и смотрела, как ведут Виктора, ловя каждое его движение и понимая, что теряет его навсегда. Он был плохо побрит, в несвежей рубашке, но больше всего её поразили тогда его глаза. Они были совсем потухшими, в них больше не было солнца. Его, внезапно изменившаяся, походка, пустой взгляд, наспех расчёсанные немытые волосы – всё говорило о фатальной безнадёжности, свидетельницей и причиной, которой являлась она. Он прошёл мимо, так и не увидев её. Люди стали расходиться, тихо меж собой, обсуждая ужасную ситуацию, сложившуюся в городе в связи с расследованием. Она тоже пошла медленно, опустив голову стараясь не заплакать. Вдруг её нагнала крупная статная женщина в тёмном строгом платье и, взяв за локоть спросила:
- Ты, что ли Ника?
- Я.
- Вот, что, я мать Виктора и мне известно, чья заслуга, что мой сын сейчас в тюрьме. Ты думала, что этим мне внуков заменишь – и она указала пальцем на живот девушки – Нет, не заменишь. И смотри, если узнаю, что в смерти Кати есть твоя вина – со свету сживу и тебя, и твоего ублюдка! Я тебе сына никогда не прощу! Я добьюсь, что б у тебя земля под ногами горела! Будь ты проклята, змея подколодная! Она ещё долго кричала проклятия, держа Нику за локоть, наконец, девушке удалось вырваться, и она побежала вниз, по узкой улочке, с глазами полными слёз. Прибежав домой, Ника упала на диван, стоящий в зале, зарылась лицом в подушки и громко надрывно рыдала. Ей было страшно, стыдно, обидно и бесконечно одиноко. Она сжимала диванную подушку, которая всё ещё пахла его одеколоном и, этот запах, проникая в её сознание, заполнял его полностью, вытесняя всю страшную действительность. Должно быть, она сходила с ума, но рядом с ней не было никого, кто бы мог ей сказать об этом.
Она не слышала ни звука открывающейся двери, ни шагов…
- Ника, можно войти? У вас не заперто было.
Девушка удивлённо подняла глаза и увидела стоящего в дверном проёме Геннадия Сергеевича.
Теперь, мысленно возвращаясь к событиям той ночи, она видела его тёмный силуэт, просвеченный ярким электрическим светом, старой коридорной люстры. Слёзы душили её, не давая никакой возможности ответить на его вопрос. Не дождавшись ответа, Геннадий Сергеевич вошел, и, подойдя к дивану сел рядом с ней. Он обнял её, мягко притянув к себе и, прижался щекой к её макушке. Она послушно, точно именно этого и ждала, подалась ему на встречу и прильнула лицом к его груди.
- Ника, - начал Геннадий Сергеевич – У нас больше нет времени. Мы должны пожениться, как можно быстрее. Меня переводят, но, к сожалению, не в Москву, а в Ригу. Как видите, для меня эта история не прошла даром, но без меня вы погибните здесь, одна.
Ника, не отрывая головы от его груди, быстро закивала, с ужасом представляя, во что непременно превратится её жизнь, стоит ей остаться одной.
- А сейчас, вам надо отдохнуть. Завтра предстоит тяжёлый день – продолжал тихо и спокойно, по - отечески гладя её по голове, Геннадий Сергеевич. – Утром, вы пойдёте в отдел кадров, и напишите заявление по собственному желанию, замена вам уже есть. Всё равно, сменщик приведёт на ваше место свою секретаршу, потом, мы с вами пойдём в ЗАГС Октябрьского района и распишемся. Только не забудьте справку о беременности.
Услышав о справке, девушка, встрепенулась и, упавшим голосом ответила:
- У меня нет такой справки.
-Значит, надо будет взять
- Мне не дадут
- Скажите, что для ЗАГСа и дадут.
- Мне не дадут, потому, что у меня нет беременности.
- Как нет? – отстранив её от себя, спросил Геннадий Сергеевич, стараясь заглянуть ей в глаза?
- Вот так – отворачивая от него прямого взгляда лицо, отвечала Ника.
- Но Виктор мне сказал…- пытаясь встретиться с ней глазами, продолжал он
- Я обманула Виктора – встретившись с ним глазами, крикнула Ника и, вскочив, отбежала к окну.
Геннадий Сергеевич остался сидеть на диване, упершись локтями в колени и обхватив руками голову.
- Зачем же вы так, Ника? – глухо спросил он.
- Не спрашивайте меня, Геннадий Сергеевич, у меня нет ответов на ваши вопросы. Я просто хотела быть счастливой. У каждого есть право, на счастье.
- Но не такой же ценой, Ника?
- А какой? Ну, какую мне надо было заплатить цену, чтобы навсегда быть с ним?
- Вот видишь, что ты натворила
Она медленно подошла и присев рядом с ним сказала равнодушно и грустно одновременно:
- Для меня всё теперь кончено. Только вы можете меня спасти, потому, что кроме вас у меня никого не осталось.
- Поэтому я здесь. Ладно - сказал он, немного подумав, - обойдёмся без справки.
-Я сделаю всё, что вы скажете – обречённо проговорила Ника, опустив глаза.
- Я люблю вас, но все должны будут думать, что и вы любите меня. Нам придётся часто бывать вместе на людях. И никто не должен усомниться в том, что мы счастливы. Только так я смогу вас вытащить. Не бойтесь, я не стану, пользуясь, вашим положением принуждать вас к сожительству. Я готов ждать, но должен предупредить заранее, что мы не сможем позволить себе развода ближайшие пять лет. Возможно, это будут трудные годы, но я вас очень прошу не изменять мне, пока мы будем находиться в браке, хотя бы в знак уважения ко мне.
Ника, растроганная необычайным великодушием своего спасителя, прильнула к нему, обвив руками его шею и глотая слёзы ответила:
- Я не знаю смогу ли полюбить вас, но обещаю никогда вам не изменять.
Он взял в руки её маленькое, мокрое от слёз лицо и стал целовать слезы, стекающие по её щекам.
Она закрыла глаза, не сопротивляясь его поцелуям. Но вдруг он остановился и, посмотрев на неё с грустной улыбкой сказал:
- Собирайте вещи, Ника, завтра, после ЗАГСа вы переедете ко мне, как моя жена и мы, наконец, перейдём на «ты».
Глава 28.
На подходе к дому, Таню окликнула Лиза:
- Тань, мы здесь!
Таня обернулась на зов и увидела сидящую на скамейке детской площадки и машущую ей Лизу, чуть дальше на качелях катался Вова, а в песочнице играл Серёжа. Увидев маму, дети оживились и, звонко перекрикивая друг друга, побежали к ней.
- Какие вы молодцы, что на прогулку вышли – сказала Таня, обнимая и целуя мальчишек – давно гуляете?
- Не очень. Это мы тебя вышли встречать – ответил Вова
- А мы к бабушке пойдём? – спросил Серёжа
- Обязательно пойдём, но не сегодня. Сегодня ей надо отдыхать.
- А мы уже уходим?
-Нет, идите погуляйте ещё немного, а мы с Лизой поболтаем.
Дети побежали играть дальше, а Таня, присев на лавочку рядом с Лизой принялась пересказывать исповедь Веры Дмитриевны. Окончив своё повествование, Таня, вздохнула и заключила:
-Теперь, прямо не знаю с чего и начать. Олесе она просила ничего не говорить, а с Михаэлем вообще мутная история. Вопросов, больше, чем ответов.
На некоторое время между девушками воцарилась тишина, которую, внезапно нарушила Лиза:
- Ну, если они с Олесей брат с сестрой, то это нормально, а то, если, честно, мне казалось, что они любовники.
- Ты, что, с ума сошла? Ты ж Олесю то видела два-три раза в жизни. Что у тебя в голове твориться, Лизок, а?
- Да ничего у меня не твориться. Это у тебя глаз замылился. А я сразу заметила: как они одни остаются, болтают вполголоса, но как кто - то входит сразу замолкают.
- То, же мне, аргумент нашла. Может, совпало так, что разговор окончился, а в это время вошли…
- Да? – не унималась Лиза - а ты не замечала, что, ей всегда кто - то СМСки писал, когда Михаэля с нами не было, а в его присутствии ей никто ничего не писал. Тебе это не кажется странным?
- Лиз, ну ты себя послушай, пожалуйста! Олеся красивая, молодая женщина, совершенно свободная и если ей кто-то пишет, то это не странно, это - нормально. Только причём тут Михаэль?
- У меня чутьё на любовные связи, Тань – обижено возразила Лиза и добавила: - Смотри, я тебя предупредила. Или они брат с сестрой и давно знают об этом, но почему-то никому не говорят, либо они любовники. Ладно, я - домой, замёрзла.
- Не обижайся, Лизок, ты ж знаешь, я в твою интуицию верю. Но ты и меня пойми тоже: Олеся моя подруга, я ей верю, как себе, она практически часть нашей семьи. И вообще, человек, которому так доверяют, не может предать.
- Это почему же?
- Он же жить не сможет после такого! Это же подло!
- Танька, какая ж ты дурочка! Живут, ещё как живут. «Подло», да они слов таких не знают – Обнимая сестру, грустно улыбнулась Лиза.
- И, что многих предателей ты встречала?
- На мой век хватит. Тань, клянусь тебе, мне больше всего на свете хочется сейчас ошибиться.
- Я тоже очень хочу, чтобы ты ошиблась. Ладно, пойдём домой. Поможешь с коробкой разобраться?
- Конечно
Они позвали детей, и обсуждая предстоящий обед, пошли домой.
Дома, накормив детей приготовленным Лизой обедом и отправив их смотреть мультфильмы, девушки вновь достали коробку и, вытряхнув всё содержимое на стол, продолжили своё расследование. Танино внимание привлекли два запечатанных письма, с пометкой: «адресат выбыл», аккуратно перевязанные верёвкой, на имя Поляковой Маргариты Ивановны. Развязав узелок на тонкой верёвочке, она достала первое письмо и, вскрыв его, принялась читать вслух:
Доброго времени суток, уважаемая Маргарита Ивановна! Простите, что не ответила на ваше письмо, но на то у меня была уважительная причина. Вы же знаете, что после того, как не стало нашего Володеньки, мы с Александром Стефановичем бесконечно болеем. На этот раз, видно пришла моя очередь. И прямо под Новый год я по скорой попала в десятую больницу. Там уже выяснилось, что у меня был инфаркт. Так, что не взыщите, что не поздравили вас с Новым годом! Я была в больнице, а мужу не до того было. Пролежать в больнице мне пришлось почти целый месяц. Даже не знаю, как он бедный справлялся. Исхудал сильно и на сердце тоже жалуется, но к врачу идти отказывается. А после того, как нашли настоящего убийцу Катеньки, он совсем сдал. Да я и сама, чуть опять в больницу не попала. Не знаю, как только сердце выдержало. Посылаю вам вырезку из газеты, там всё прочтёте. Мы с мужем, всегда знали, что Володенька не мог этого сделать, но нам никто не верил. А теперь, что нам делать? Кто нам сына вернёт? Скажите, пожалуйста, Верочке, что Володя невиновен, мне она не отвечает, может и писем моих не читает. Но она должна знать, что Володя любил Катеньку и никогда не смог бы такое сделать. И Михаэль должен знать, что его папа не убийца, а хороший человек. Объясните Верочке, что не за что нас с Александром Стефановичем так наказывать, внука лишать. У нас кроме Михаэля никого не осталось, может, приедете, погостить? Кто знает, сколько нам ещё землю эту топтать. Спасибо вам, Маргарита Ивановна за фото Михаэля, оно нам жизнь продлевает. Смотрим на него, бывает и плачем. Как же он вырос и на Володю всё больше становится похожим.
Буду прощаться с вами. Желаю вам здравствовать и поцелуйте за нас Михаэля.
Эрна Шнайдер
- А кто такая Маргарита Ивановна – спросила Лиза, забирая письмо у Тани, и разглядывая текст.
-Думаю, что мама Веры Дмитриевны. Она говорила, что её мама и его родители поддерживали связь.
- Но, судя по всему, Маргарита Ивановна его не читала – вздохнув, заключила Лиза – как думаешь, почему?
- Возможно, потому, что умерла.
- Бедная, она так и не узнала, что Владимир не убийца
- Точно, а раз она не узнала об этом, значит и Вера Дмитриевна об этом не знает.
- Постой, она писала про статью…
Таня вынула из конверта маленькую статью, в которой говорилось, что задержанный при нападении на водителя такси сознался в убийстве Кати Шнайдер, которое он совершил с целью завладения продуктами питания, при побеге из лагеря строгого содержания.
- Эту статью надо показать твоей свекрови
- А письмо не надо?
- Тоже надо, только не сейчас
- А может именно сейчас? Знаешь, положительные эмоции могут сыграть свою позитивную роль.
- А могут наоборот… не сыграть. Читала, что эта Эрна писала? От радости чуть опять в больницу не попала.
- Ты думаешь, что это радость? Узнать, что твоего единственного сына расстреляли по ошибке?
- Я имела ввиду не это. Он оказался не убийцей, его доброе имя восстановлено… - нервно ответила Лиза.
- Да, но слишком поздно.
- Давай второе письмо прочтём, а потом решим, что будем делать.
Второе письмо оказалось так же запечатанным и с той же пометкой о том, что адресат выбыл. Таня вскрыла конверт и начала читать, замершей в ожидании Лизе.
«Дорогая Маргарита Ивановна, долго ждала я вашего ответа, но, вместо него, вернулось обратно моё письмо. Не знаю, что и думать, только другого адреса у меня нет, потому пишу и надеюсь, что это письмо вы получите. Может соседи вам перешлют или Верочка передаст. Поскольку вы моего прошлого письма не получали, то сообщаю вам, что нашли настоящего убийцу нашей Катеньки, а с Володи все обвинения сняты. К сожалению, на этом все хорошие новости заканчиваются. Вот уж месяц, как не стало Александра Стефановича. Умер он во сне, не мучился, если можно, так сказать. После того, как нашли этого убийцу, он на глазах стал угасать и, как свечка стаял. Осталась я совсем одна, а надолго ли не знаю. Кому я здесь нужна, когда и муж, и сын меня ждут. В память о бабушке с дедушкой решили мы с Александром Стефановичем наш дом подарить Михаэлю. Когда меня не станет, друг нашей семьи, Томилин Николай Валентинович, нотариус Первомайского района, перешлёт на имя Верочки или Михаэля все необходимые документы. Надеюсь, что Верочка позволит. Вся надежда на вас, Маргарита Ивановна, расскажите, пожалуйста, ей, что Володю зря осудили. Это очень важно, что б Михаэлю было не стыдно за своего отца.
Как он там, не болеет? Напишите мне о нём побольше, а если пришлёте новые фотографии, то буду очень рада. Только бы увидеть нашего малыша. Он меня, наверное, уже и не вспомнит.
Как Верочка? Вышла уже на работу? Ей надо, чаще на людях бывать, в коллективе, может ещё найдёт своё счастье. Она у вас хорошая и, что бы люди не болтали про эту девку, любил Володя только Верочку. Скажите ей, что к Катюше я часто хожу. Цветочки всегда свеженькие приношу. Памятник мы с Александром Стефановичем вместе выбирали, а фотографию нам фотограф дал из пионерского лагеря. Она там весёлая, в белой рубашечке с галстуком и пилоткой набекрень. Не за долго до этого проклятого дня, оказалось, их отряд фотографировали, а она, как чувствовала, фотографа упросила снять её на память отдельно и денежки сама ему уплатила. Вскоре, как вы уехали, этот фотограф нашёл нас и отдал фото. Так, что за Катеньку вы не волнуйтесь, я её не оставлю.
Желаю вам здравствовать. Эрна Шнайдер.
- Похоже, и в правду, Маргариты Ивановны уже в живых не было. - Закончив читать, сказала Таня.
- Это то понятно. А ты вот как думаешь, Михаэль, что об этом всём знает?
- Ну, письма он точно не читал, с мамой своей об этом не говорил и, судя по всему о содержимом коробки не догадывался, иначе у мамы её бы не оставил…- начала рассуждать Таня, но заметив азартный огонёк в глазах Лизы, спросила: а ты, что думаешь?
- Смотри, - начала Лиза, заговорщическим тоном, предвещающим либо развенчание какого-то заговора, либо раскрытие какой-то тайны – Он едет в этот город, находится в нём почти две недели и не находит времени ознакомиться с содержимым коробки? Ещё вопрос: откуда взялась эта коробка? И третий вопрос: почему он тебе об этом не сказал?
- Ладно, ответ на первый вопрос может быть таким: он был в командировке и, у него не было времени ознакомиться с содержимым этой коробки. Ответ на второй вопрос: Возможно, он выставил дом на продажу и забрал оставшееся от прежних хозяев имущество. А на третий вопрос … - она, не на долго, задумалась и ответила: а может он мне сюрприз готовил?
- Ага, я думаю именно это он тебе и скажет. А я вот думаю, что при всей своей командировочной занятости, в выходные, он мог бы поинтересоваться коробкой. Но он этого не сделал. Почему? Да потому, что и в выходные он был очень занят. Возникает резонный вопрос: чем?
- Ну и чем, по-твоему?
- Тань, у него там баба была.
- Думаешь, познакомился там с кем-то? - задумавшись, предположила Таня, откладывая в сторону письмо.
- Не знаю. А Олеська твоя никуда не уезжала?
- Уезжала – медленно, словно о чём то, вспоминая, произнесла Таня.
- Так, вот это уже интересно.
- Что тебе интересно – грубо прервала Лизу Татьяна и продолжила – Опять ты за своё? Она в Турцию, в отпуск летала.
- Это она тебе так сказала.
- Лиза, ты, кажется, забыла, что по рассказу Веры Дмитриевны, Михаэль и Олеся – брат и сестра по отцу.
- Ты лучше подумай, знают ли они об этом.
- Подожди, а может Михаэль по - этому и поехал туда?
- С ней, да? Ой, Тань, ты так совсем запутаешься и меня запутаешь. Михаэль получил документы на наследство. Как?
- Что значит, как? По почте. Ключи от почтового ящика у него.
- Так. Этот вопрос прояснили. Дальше он врёт тебе про командировку, пусть даже ради сюрприза, и едет в этот город. Но там он должен был узнать про бабушку с дедушкой?
- Думаю, что, это было неизбежно. При встрече с нотариусом, он обязательно это должен был узнать. Но про то, что Олеся его сестра он узнать ни от кого не мог.
- Да, проблемка. Он приехал, нашёл этого нотариуса, тот показал ему дом, они подписали документы, Михаэль забрал коробку и всё?
- А, что ещё?
-Тань, ну как, что ещё? Он вернулся и стал врать тебе и даже маме своей. И тебя не мучает вопрос: почему?
- Ну, допустим, что маме он не сказал, потому, что у неё больное сердце, а мне, потому, готовил сюрприз.
- Ты постоянно упускаешь из виду, что ни Михаэль, ни Олеся не в курсе, что у них, возможно один отец. А это значит…
- Фу, Лиза, даже думать не хочу!
- А думать, Танюша, как раз надо. Эх, вернуться б на пару недель назад, да проследить за этой парочкой. Нет, моё чутьё меня ещё ни разу не подводило.
Таня ничего не ответила, но настроение её явно ухудшилось. Она стала припоминать, как собирался Михаэль в эту поездку, как таинственно улыбался, складывая вещи в чемодан, как позвонил поздно вечером и жаловался на трудности перелёта. Она пыталась вспомнить всё, до мельчайших подробностей. Голос у Михаэля, и в правду, был уставший, но он сказал, что таксист его привёз в отличную гостиницу «Сосновый Бор», где он и остановился. Восстанавливая события того вечера, Таня, неожиданно вспомнила, что Михаэль прервал их разговор сославшись на другой звонок. Тогда она подумала, что это звонила ему мама, волнуясь о его перелёте, но теперь Таня понимала, что столь поздний звонок Веры Дмитриевны, был мало вероятен. Ей очень не хотелось верить предположениям Лизы, но смутное ощущение появления в её жизни чего - то гаденького и пошлого, с чем было так противно связываться, не давало ей покоя и понуждало её к действию.
. Она молча встала с дивана и прошла к лежащему на столе ноутбуку.
- Что ты делаешь? - спросила с любопытством Лиза
- Хочу, кое - что проверить.
Через несколько минут она уже набирала номер телефона гостиницы «Сосновый Бор». Трубку взял молодой человек:
- Добрый день! Администратор гостиницы «Сосновый Бор», Артём Романов. Чем могу помочь.
- Добрый день – ответила Таня – Меня зовут Олеся Ермакова, я была у вас не давно с…
- Да, да, с Михаэлем Владимировичем, Олеся я вас помню. Высокая брюнетка с шикарными глазами. Вас не так- то легко забыть. Что-то потеряли?
- Да, ремешок от Армани, кожаный, коричневый…
- Не волнуйтесь, я спрошу у горничных и, вечером уже, буду знать ответ. Вы позвоните?
- Да, позвоню, спасибо.
Таня отключила телефон и, положив его на колени, закрыла лицо руками. Лиза, став свидетелем столь радикальных действий сестры, сначала растерялась, но увидев, что Тане нужна поддержка, подсела к ней и, обняв, попыталась успокоить:
- Тань, не расстраивайся, не плачь, пожалуйста. Ты ж знаешь, все они кабели. Вот по - этому я никому из них и не верю.
- А я и не плачу – ответила тихо Таня, открыв лицо с сухими, но красными, как у кролика глазами. – А как жить то Лизок, если никому не верить?
- А как я живу?! И не верь никому! Кроме меня, конечно! Вот я никому не верю, только тебе!
Таня грустно улыбнулась и словно думая вслух тихо произнесла детскую присказку:
- Верю, верю каждому зверю, а тебе ежу – погожу
- Вот- вот начни с ежей – поддержала её улыбкой Лиза. А с гостиницей у тебя классно получилось. Я б, наверное, не догадалась бы.
- Вот и учись, пока я жива.
- Тьфу, типун тебе на язык, Танька! Никогда так не говори больше! Вот тебе бы ещё мою интуицию.
- Зачем? Что б я точно с ума сошла? – горько пошутила Таня. - Только, что теперь с этим всем делать?
- Скандал ему закати, скажи, что всё про них знаешь, пусть на коленях ползает, прощения просит!
- Спасибо за подсказку, Лиза! У него мать, после инфаркта, а тут я с разборками. Нет, придётся самим разбираться, но про коробку скажу.
- Прости, не подумала. Да, положеньице: у неё мать на смертном одре, у него, после инфаркта. Слушай, Тань, а может это Божья кара?
- Знаешь, Лизок, о чём я думаю? Неужели это того стоило? – глядя куда-то перед собой спросила Таня
- Ты о чём?
- Неужели связь с ней для него была так важна, что он рискнул потерять меня?
- Тань, да это просто интрижка. Там ничего серьёзного. Он же тебя не бросил. – Опасаясь, слёз сестры, успокаивала Лиза
- Нет, Лизок – вздохнула Таня, - меня невозможно бросить, меня можно только потерять, и он это знает. -Пока, расскажу ему только про коробку. Послушаю его версию. И ты молчи.
Лиза послушно кивнула:
- Интересно, давно это у них?
-Скоро узнаем.
- Как?
-Не спрашивай, сама ещё не знаю.
- Слушай, а она есть в соцсетях? - подсаживаясь к всё ещё седевшей у ноутбука, Тане, спросила Лиза.
- Да, в «Одноклассниках», но я туда уже сто лет не заходила.
- Вот и зайди, сейчас самое время!
- Но если я зайду, то она увидит. У меня невидимки нет…
- То же мне, нашла, о чём волноваться. Ей сейчас не до «Одноклассников», и неизвестно, когда она в них ещё зайдёт.
- Это точно.
Через минуту девушки уже с интересом разглядывали немногочисленные фотографии Олеси, живо их комментируя:
- Смотри, это она с мужем? – спросила Лиза
- Да, кажется это он. Мы в то время ещё не дружили, и я его пару раз всего видела.
- Симпатичный. И что ей надо было?
- Так может она тогда с Михаэлем ещё не была знакома.
- А это что за компания?
- Это её коллектив, наверное.
- Вот же хитрая какая! – Сквозь зубы процедила Лиза
- И в чём её хитрость? - Со вздохом спросила Таня, которой уже стала надоедать подозрительность Лизы.
- Ты, что же ничего не замечаешь? Ни одной подписи под фотографиями! Где она сделана, что за люди на них?
- Давай в комментариях посмотрим… Вот, смотри: Олеська, ты была самой красивой практиканткой в кардиологии. - Прочла Таня.
- А где она практику проходила?
- Сейчас попробуем узнать. Зайдём к этой дамочке, что оставила свой комментарий и посмотрим, что у неё есть об Олесе.
- Это может быть долгий процесс.
- а я никуда не спешу. Смотри: Кострецова Ксения. Заходим в личные фотографии и смотрим альбом «Наш курс».
К удивлению девушек, фотографий в этом альбоме было не очень много. Но одна из них привлекла внимание Тани особенно. На фотографии хозяйка странички и Олеся стояли возле кровати пациента и слушали, по всей вероятности, доктора, высокого, сухопарого мужчину в больших квадратных очках.
- Тань, что там?
- Лиза, не знаю, но что- то мне это напоминает.
- А подпись есть?
- Этому фото пять лет, а кажется, что всё было только вчера – прочла Таня.
- А загружено, когда?
- В этом году.
- Так, теперь осталось понять, что интересного в этом фото.
- Мне кажется, что я знаю этого врача.
- И всё? Я-то думала… Он – кардиолог, а у тебя свекровь сердечница и в больнице уже не в первый раз… Может, где-то его и видела…
- Нет, Лизок, подожди… Точно, вспомнила. Это же врач Михаэля. Помнишь, у него, как раз пять лет назад приступ был, и он по скорой с работы в больницу попал!
- Так это, что же получается, что они уже пять лет вместе?
- Это вряд ли. Но то, что она здесь оказалась не случайно, очень возможно.
- Неужели история её матери перекинулась на твою семью?
Таня задумалась:
-Ой, Лизок, не знаю, но я без боя не сдамся.
- Мы без боя не сдадимся – обняла сестру Лиза.
Глава 29.
Внезапно раздавшийся телефонный звонок вернул Веронику Павловну из «Страны воспоминаний» в реальный мир. Это был Виталик:
-Добрый день, Вероника Павловна! Я вас не отвлекаю?
- Добрый день, Виталик! Нет ничего, надо, хоть иногда на землю возвращаться. Что-то случилось?
Виталик, видимо в чём- то сомневаясь, продолжил тоном неуверенного в себе человека:
- Помните, вы просили вам сообщать всё про дядю Вову?
- Конечно, помню! – решительно подтвердила писательница, уверено перевоплощающаяся в даму.
-Так вот он вчера ко мне заходил и о вас спрашивал.
- Что он обо мне спрашивал и почему у тебя? – насторожилась Вероника Павловна.
- Он мне вас описал и спросил, знаю ли я вас?
- Так, а ты что?
- Я сказал, что знаю. Не надо было?
- Нет, нет, Виталик, всё в порядке, а что он хотел?
- Говорил, что вы для дочки машину искали, телефон взяли и ни разу не позвонили.
- А у него машина на примете есть?
- Да, вроде.
- А телефон мой он у тебя не просил?
- Нет. Да, даже если бы и просил, я бы не дал.
- Спасибо, Виталик. Я сама ему позвоню.
- Знаете, сколько его знаю, он никогда женщинами не интересовался, а про вас спрашивал. - Сказал Виталик и, испугавшись, что взболтнул, что-то лишнее, смутился и начал, было прощаться, но Вероника Павловна его перебила:
- Подожди, а, что он спрашивал?
- Ну, кто вы? Чем занимаетесь? Я ему сказал, что вы писательница известная.
- И всё?
- Спросил москвичка вы или нет?
- А ты, что ты ответил?
Виталик смутился от такого натиска:
- А я откуда знаю.
- Так и ответил?
- Так и ответил.
- Больше ничего не спрашивал?
- Про вас больше ничего не спрашивал.
- А про кого спрашивал? – Теряя терпение, спросила дама
- Сколько лет вашей дочке?
- А ты, что?
- Так откуда я знаю?
- Верно, откуда тебе знать. - Успокоившись, ответила Вероника Павловна. – Больше ничего не спрашивал?
- Нет, не спрашивал. Сказал, что вы очень красивая, особенно глаза и кого - то ему напоминаете – смущённо выдавил из себя Виталик.
Эти слова насторожили писательницу и она, голосом деланого возмущения отреагировала:
- Ни чего себе! Кого это я, могу ему напоминать? У меня, слава Богу, внешность не заурядная!
Пожалевший уже раз сто Виталик попробовал оправдаться:
- Так дядя Вова так и сказал, что вы очень красивая!
- Да, я слышала – совершенно безразличным тоном произнесла дама и добавила:
- Хорошо, я позвоню ему. Спасибо, Виталик. Я заеду к вам завтра.
Попрощавшись с молодым человеком, она медленно села на диван, прижимая телефон к груди и задаваясь только одним вопросом: неужели он её узнал?
Ей было страшно и мучительно жаль себя, от того, что тёмное прошлое, так внезапно ворвавшееся в её прекрасное настоящее, точно палач, вознесший свой кровавый топор над головой жертвы, готово казнить её по приговору, которого ей, казалось, удалось избежать много лет назад. Страх в голове Вероники Павловны перепутал все мысли. Она не знала, как ей себя вести при встрече с этим человеком. Да, да, она впервые мысленно назвала его не «дядя Вова», а «этим человеком». Немного успокоившись, она решила, что даже, если он её узнает, то она будет всё отрицать и больше никогда с ним не встретится. Мысль о том, что можно будет просто сбежать, чтобы никогда не встретиться с ним, вселила в неё уверенность, но стоило ей вспомнить «дядю Вову», стоящего возле ворот стоянки, как сердце дамы сжималось в маленький комок и, видимо от этого сжатия, неистово щемило и болело.
- Он сказал, что я красивая, особенно глаза – смаковала мысленно, она слова Виталика и её лицо расплывалось в блаженной улыбке. Предстоящая встреча с «дядей Вовой» вызывала у неё чувство предвкушения разрешения давнишней тайны и опасности одновременно. Давно её душу не терзали столь противоречивые чувства и от этого ей было болезненно хорошо, как это бывало лишь в юности, когда все чувства её были напряжены до предела и искрили, подобно оголённым проводам.
Вероника Павловна, наверное, ещё сидела бы какое-то время так же неподвижно, на диване, погрузившись в известные только ей мысли и странно улыбаясь, если бы мобильник, который она всё ещё сжимала в руке, не завибрировал и, практически одномоментно не заиграл, немало напугав, этой внезапностью, свою владелицу. Мгновенно очнувшись от фантазий, она взглянула на экран телефона и, увидев, что звонит Олег Николаевич тотчас нажала на соединение:
- Добрый день, Вероника Павловна! Надеюсь, не отвлекаю?
- Добрый день, Олег Николаевич! Ну, что за церемонии? Мы же с вами условились, что вы ко мне обращаетесь по имени!
- Виноват, Вероника! Это я по привычке…
- Отвыкайте, генерал, вы мне так помогаете, столько делаете…Вы для меня не чужой человек!
- Вы для меня то же … - Генерал осёкся и смутился, но вскоре нашёлся и продолжил – Я по поводу романа. Надо встретиться. Вы часа через два сможете?
- Давайте, а где? Простите, к себе не приглашаю, Ириша только завтра придёт, а у меня не прибрано. С этим романом времени ни на что не хватает.
- Тогда в том, же кафе, где мы были прошлый раз.
- Прекрасно, я там буду ровно через два часа.
Они попрощались, и дама села перед зеркалом, чтобы нанести макияж, а заодно и подумать о предстоящем свидании с генералом. Его голос показался ей не то печальным, не то серьёзным. Это не могло не насторожить писательницу.
- Странно – думала она – что он может ещё мне дать для романа. Кажется, все, о чём я просила он сделал. Тогда что ещё? А если он по своим связям узнает, что Виктор Лихт и я… Нет, он же имеет дело только с документами, а в документах об мне ничего нет.
Успокоив саму себя, она, однако, не смогла унять своего любопытства и, по привычке, продумав свой наряд, дама выпорхнула из квартиры, прихватив зонтик.
Когда писательница подошла к кафе, у входа её уже ждал генерал, с неизменным букетом чайных роз. Они прошли внутрь и сели за тот же самый столик у окна.
Сделав заказ и поругав, по сложившийся традиции, погоду, они, в конце концов, перешли к теме, которая и являлась причиной их встречи.
Олег Николаевич помрачнел и, стараясь не встречаться с Вероникой Павловной глазами сказал:
- Поймите меня правильно, Вероника, вы мне нравитесь и я, взял на себя смелость, узнать побольше об этом вашем Викторе Лихте.
У дамы в груди всё похолодело, ей даже показалось, что сердце остановилось и превратилось в кусочек льда, горло перехватило и она почти прошептала:
- Что вы узнали?
- Вы волнуетесь – вздохнул Олег Николаевич – значит я прав. Вы с ним знакомы и вас что-то связывает.
Почувствовав себя на грани провала, писательница взяла стакан с водой и сделав пару больших глотков непринуждённо продолжила разговор:
- Я встретила его в магазине, мне он показался интересным персонажем, потом я пришла к нему на стоянку и там, уж точно убедилась, что мне нужен именно он. Да я, кажется, вам уже всё это рассказывала – и, покашляв несколько раз, она добавила - что-то с горлом, последнее время происходит, иногда голос, просто пропадает и всё.
Она посмотрела внимательно на генерала, но тот сидел с непроницаемым лицом и, ничем не выказывал своего настроения. Не оставляя шанса нашей героине понять: удалось ей выкрутиться или нет. Она сомневалась, стоит ли расспрашивать генерала о том, что ему удалось узнать или нет, как её визави заговорил сам:
- Воспользовавшись, имеющимися в моём распоряжении, материалами дела и используя свои связи, мне удалось узнать в какой лаборатории числился Лихт и где она находилась. Эти сведения секретны и разглашению не подлежат. Но мне удалось переговорить с работником той лаборатории, который был лично знаком с вашим персонажем и даже принимал участие в опытах над ним.
Лицо Вероники Павловны побледнело и она, чувствуя сильное волнение обратилась к Олегу Николаевичу:
-Простите, мне надо выйти на минуточку.
Взяв сумочку она, не твёрдой походкой, не замечая никого вокруг, прошла через всё кафе в дамскую комнату. Там, запершись в кабинке, она прижалась к стене и подняла лицо высоко вверх, не давая слезам, уже готовым пролиться, испортить макияж. Страшное слово» опыты» приводило её в, почти мистический ужас. Ведь только она знала, из-за кого этот несчастный человек, имеющий хорошую семью, прекрасную карьеру и уважение людей, превратился в» подопытного». Достав из сумочки таблетку успокоительного она, ловко закинула её в рот и, запила глотком воды из маленькой бутылочки, которую извлекла из сумочки вместе с таблеткой. Сделав несколько глубоких вздохов и убедившись в том, что она достаточно успокоена, Вероника Павловна вернулась за столик, на котором уже стоял их заказ. Разговор, столь важный для неё, был отложен до конца ужина. И только, когда принесли кофе с пирожными, генерал продолжил свой рассказ:
- Человек, с которым я разговаривал – мой очень давний знакомый и не доверять ему у меня нет оснований. Он долгое время работал под руководством, ныне покойного, очень известного в узких кругах, если вы меня понимаете, профессора. Их лаборатория занималась проблемами воздействия на психику человека психотропными веществами и свойствами памяти. Так, что Виктор Лихт был, как бы это выразиться, подопытной мышкой.
Вероника Павловна, невольно поднесла ладонь к лицу, коснувшись пальцами губ, точно желая прикрыть ими рот.
- Не пугайтесь, он ничего из прошлого не помнит- продолжил генерал – перед тем, как выпустить его на волю, ему гипнозом память стёрли и блокаду, какую-то поставили. А её так просто не снять. Только на слово может сработать, но на какое уже сказать не кому.
Вероника Павловна смотрела на генерала, как заворожённая:
- Неужели так бывает?
- И не так бывает – со вздохом ответил генерал.
Глава 30.
Встреча с генералом произвела на Веронику Павловну самое удручающее впечатление. Вернувшись, домой она, в полной мере ощутила, что совершенно выбилась из сил и поспешила лечь в кровать. Однако, сколько бы она не закрывала глаза стараясь не думать о недавнем рассказе Олега Николаевича, сон всё не шёл. В конце концов, она решила, что завтра непременно позвонит «дяде Вове», но вот о чём говорить с ним она никак не могла решить. Так проворочавшись большую часть ночи, дама уснула только к утру. Потому встала поздно, когда дома, уже вовсю, хозяйничала её помощница по хозяйству, Ирина. Завязывая на ходу халат, Вероника Павловна заглянула на кухню и, увидав там хлопочущую женщину сонно поздоровалась:
- Доброе утро, Ирочка!
- Добрый день, Вероника Павловна! – улыбаясь, отозвалась та.
- Как, уже день? А который час? - растеряно ища часы глазами, спросила хозяйка квартиры.
- Так уже час дня, начало второго
- Вот это я поспала!
-Вчера, наверное, поздно уснули.
-Ой, и не говори. Полночи крутилась, уснуть не могла.
- Всё ясно, это магнитные бури. - Авторитетно заявила Ирина.
- Думаешь? – сомневаясь, спросила писательница и пошла в ванную комнату.
- Вероника Павловна, кофе приготовить?
- Да, Ирочка, спасибо большое - закрывая за собой дверь, отвечала дама, мечтая совершить тот самый звонок, в мыслях о котором не могла уснуть прошлой ночью.Оставшись в одиночестве, дама тут же вынула из кармана халата телефон и клочок бумаги с номером, немного помешкав, дрожащими от волнения пальцами,она набрала заветный номер . Сердце её отчаянно колотилось, но в ожидании соединения, она успела несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы, хоть как-то, унять это сердцебиение. Наконец гудки прекратились, и она произнесла:
- Добрый день, Владимир Сергеевич! Это Вероника Павловна…
-Добрый день, Вероника Павловна – прервал её мужчина столь взволнованно, что она растерялась
- Я насчёт машины. Извините, что раньше не позвонила, телефон ваш найти не могла – соврала дама.
- Да, я как раз насчёт машины и хотел с вами поговорить. Ту есть одна…
- Подождите, Владимир Сергеевич, может, я подъеду? Вы, когда на работе будете?
- Я сегодня до четырёх
- Ну, всё, ждите меня, к четырём буду. До встречи.
- До встречи - ответил мужчина голосом человека не верившему своему счастью. После разговора, она отдышалась и, взглянув на себя в зеркало, принялась умываться. Настроение у неё было радостное, как у девчонки, спешащей на первое свидание. Ей хотелось петь и кружиться в вальсе одновременно.
- Что это с вами? - с удивлением спросила Ирина, явно заметив преображение писательницы
-Ничего особенного, просто хорошее настроение, а что?
- Да так, ничего. Когда вы в ванную уходили, то были такая вялая, а вышли, вон какая бойкая!
- Да, я вот такая бойкая! Знаешь, когда обо мне так говорили в последний раз?
- Когда?
- Давным- давно, обо мне так бабушка говорила. «Ника, у меня девочка скромная, но бойкая»
- Ну, бабушка ваша права была. Вы, кофе то пить будете, а то остыл уже, поди?
- Буду, конечно же, буду! Аромат, необыкновенный! А ты уже пила?
- Нет, вас жду!
- Молодец, я уже сто лет ни с кем по утру кофе не пила!
Женщины сели друг напротив друга и болтая о всяких пустяках, долго пили кофе, каждый раз подливая себе ароматный напиток из кофейника. Когда же запасы, сваренного кофе иссякли они, вдоволь наговорившись, разошлись по комнатам и занялись, каждая своим делом. Если Ирине предстояла уборка, то Веронике Павловне надлежало более приятное занятие – макияж и выбор наряда для встречи с «дядей Вовой».
Она подъехала к воротам стоянки без пяти четыре, «дядя Вова» был ещё там. Теперь, когда снега не было, перед писательницей возникла совсем другая, более печальная, картина. Всё, что предстало её взору теперь, было убого, серо и кричаще бедно. Стараясь не обнародовать щемящее чувство, которое овладело ею, она вышла из машины и приветливо подала руку, встречающему её «дяде Вове»
- Здравствуйте, ещё раз, Владимир Сергеевич! Ну, показывайте, что за машинку вы нашли?
Владимир Сергеевич замялся, потупился и, комкая слова произнёс:
- Её, это, забрали уже. Извините, не получилось предупредить.
Такого поворота Вероника Павловна не ожидала. Больше всего на свете ей не хотелось уезжать, но» дядя Вова» лишил её единственного повода остаться с ним.
- Жаль – нараспев, сказала дама, пожав плечами и вздохнула – А другой машины нет?
- Нет - так же, пожав плечами, отвечал» дядя Вова». Вдруг он поднял голову, и она заметила, как глаза его просветлели, и в них блеснул огонёк, который много лет назад согревал ей сердце и служил маяком её жизни:
- Можно, пригласить вас в кафе, Вероника Павловна?
- В кафе? - глупо переспросила писательница и тем самым, чуть не испортила, планы пригласившего её мужчины. Услышав вопрос, он моментально сник и вновь потупился.
- Почему бы и нет? Я ведь уже приехала – поспешила исправить положение дама.
- Вам не трудно будет меня подождать? Я тут рядом живу! Мне только переодеться! – радостно заговорил он.
- Я подожду вас, Владимир Сергеевич - ласково улыбаясь, ответила Вероника Павловна.
Кафе, в которое Веронику Павловну пригласил Владимир Сергеевич, оказалось буквально в паре сотен метров от его дома, по этой причине, как только «дядя Вова» фантастически преобразившийся, после посещения собственной дворницкой, подошёл к её машине, решено было остаток пути пройти пешком, благо дождик уже прекратился. Они шли, по не слишком широкой аллее, между деревьев и кустов, грустно поблескивающих от стекающей по их стволам и ветвям, воды.
Тут, наверное, летом очень романтично – начала разговор Вероника Павловна.
- Не знаю – смутившись, отвечал» дядя Вова», не глядя на неё – но красиво.
- Странно, сколько раз бывала в этом районе, а о существовании кафе здесь даже не подозревала.
- А тут, раньше и не было никакого кафе. Хозяин мне рассказывал, что в советское время на этом месте был небольшой галантерейный магазин – стекляшка… Назывался он «Алая Гвоздика», вот и кафе так же теперь называется.
-Старомодно, но мне нравится. А вы с хозяином знакомы? Как интересно – с лёгкой иронией сказала писательница и, испугавшись собственной бестактности, бегло взглянула на собеседника.
Он, как будто не заметил её иронии или делал вид, что не заметил.
- Да, у меня много знакомых, когда помогаешь людям, то это неизбежно. Бывает так, что я и не помню некоторых, у меня, знаете ли, память плохая, а люди помнят, при встрече здороваются, руку жмут – сказав последнюю фразу, он смущённо улыбнулся и, украдкой взглянул на неё.
Она заметила его взгляд, но не дала ему понять этого. Её больше заинтересовало упоминание «дяди Вовы» о плохой памяти.
- У меня тоже с памятью проблемы. Вот ваш номер искала несколько дней, потому, что была уверена, что из сумки переложила его в вазочку, а оказалось, что ничего я так и не переложила. Помогаете людям в чём, в поиске машин?
- Скорее в ремонте. Ну, вот мы и пришли – торжественно сказал «дядя Вова» открывая перед Вероникой Павловной стеклянную дверь кафе.
Внутри было довольно уютно, хотя и пусто. Не многочисленные стены кафе были задрапированы тканью в тон штор, с едва различимой разницей в оттенке. Настенные светильники приглушённым светом, создавали лёгкий полумрак, придающий атмосфере, царящей в кафе все оттенки таинственности.
- Где приземлимся? - спросила Вероника Павловна.
-Где вам понравится – отвечал Владимир Сергеевич
- Тогда, если вы не против, то сядем у окна.
Не успели они «приземлиться», по выражению писательницы, как к ним подошла совсем молоденькая девушка-официантка в белой форменной блузке с коротким рукавом и синей узкой юбке до колена:
-Добрый вечер! Прошу ознакомиться с меню! - без эмоционально, точно говорящая кукла произнесла давно выученный текст девушка и протянула две папки меню в деревянных обложках.
Видимо заметив, что клиенты напрягают зрение, в попытке ознакомиться со списком предлагаемых блюд, девушка, не изменяя своего тона предложила:
- Можно прибавить свет, если хотите.
- Хотим, прибавьте, пожалуйста – твёрдым голосом попросил «дядя Вова» и принялся изучать меню. Девушка, достала из нагрудного кармана блузки маленький пульт и, нажав, еле заметную кнопку, «прибавила свет»:
- Ещё или достаточно?
- Достаточно - взглянув друг на друга, практически хором ответили единственные посетители кафе.
Попросив дать ей знать, как только они определятся с выбором, девушка отошла.
- Что вы посоветуете? - не отрывая глаз от меню, спросила Вероника Павловна у Владимира Сергеевича. Её вопрос застал его врасплох:
- Откровенно говоря, я тут никогда не ел. Хозяин меня раз сто приглашал, а одному, как-то не удобно…
- Понятно – задумчиво произнесла дама и перелистнула страницу
- Заказывайте, что вам понравится и на цену не смотрите – чувствуя, что говорит, что-то не то, выпалил мужчина и грустно добавил:
- Извините меня, пожалуйста. Я в этих кафе с роду не бывал
-Так уж прямо с роду?
- Нет, наверное, бывал, когда то, просто не помню…
- Что значит, бывал, но не помню? Вы на пьющего не похожи или…?
- Нет, я не пью. – Уверенно возразил Владимир Сергеевич и обречённо вздохнул.
Вероника Павловна, решила, что не стоит заострять внимание «дяди Вовы», на теме памяти и вновь обратилась к меню.
- Пожалуй, я буду форель с овощами на гриле и вот этот салат, а вы?
- А пельмени тут есть, как вы думаете?
- Пельмени? - удивлённо переспросила дама и подозвала девушку. Огласив свой заказ, она осведомилась насчёт пельменей и, получив утвердительный ответ официантки, заказала их тоже.
Вероника Павловна смотрела вслед удаляющейся официантке и вспоминала, как в те далёкие времена, когда она ещё была Никой, а он - Виктором , они лежали в заброшенном колхозном сарае на сеновале совершенно уставшие и счастливые.
- Вот теперь можно и умереть! Веришь, я так счастлива, что хотела бы сейчас умереть! А ты?
- А я – нет!
- Что нет? Умереть не хочешь или несчастлив? - удивлённая и обескураженная таким ответом Виктора, спросила девушка.
-И то и другое – смеясь, отвечал Виктор. Ника, обидевшись, отвернулась от него, пробурчав так, чтобы он слышал:
- Значит, ты меня не любишь.
- Люблю, ещё как люблю, глупышка – привлекая её к себе, с улыбкой отвечал молодой человек – только для счастья мне ещё кое-чего не хватает.
- Чего? - с удивлением спросила девушка, всматриваясь в его лицо.
- а смеяться не будешь?
- Нет.
- Точно?
- Ну, говори, не буду.
- Пельменей! Сейчас бы вот такую кастрюлю бы съел – и он, громко рассмеявшись, сгрёб её в свои объятия и прижал к себе. - Эх, глупенькая, сейчас то жить и надо!
Вероника Павловна обернулась:
- Расскажите мне о себе, Владимир Сергеевич. Я же о вас совсем ничего не знаю, а это, согласитесь, даже как-то странно: сижу в кафе с человеком, о котором, кроме имени и отчества ничего не знаю.
Он посмотрел на неё совершенно потерянным взглядом и, вдруг, нелепо улыбнувшись сказал:
- А я и сам о себе ничего другого не знаю.
- Как это? - удивилась писательница.
- Меня нашли на Киевском вокзале. Я был без сознания, но потом пришёл в себя, если можно так сказать
- Кто вас нашёл?
- Не знаю, какие-то люди. Вызвали милицию, меня обыскали. При обыске нашли документы на имя Константинова Владимира Сергеевича. Потом вызвали скорую и меня увезли в больницу. Там я пробыл не долго, потому, что оказался абсолютно здоров. То есть на теле были обнаружены следы телесных повреждений, но уже старых. На вопросы, откуда у меня эти травмы я ответить не мог, потому, что не помнил. По причине моего беспамятства попал я в психоневрологический диспансер и провёл там два года. А может и больше, не помню. Только вы не подумайте, что я псих. Я был в отделении, где никаких психов и близко не было, а были люди с расстроенными нервами. Сколько ж я там был? – начиная нервничать, пытался вспомнить рассказчик.
- Это не важно – успокоила его Вероника Павловна. – И что же было дальше?
- Выпустили меня, а идти мне не куда. Устроился поначалу в той же больнице санитаром, жил в подсобке, а потом главврач, мне место дворника нашёл, что б у меня своя крыша над головой была. Он всё боялся, что, если, при проверке выяснится, что я там живу, ему головы не сносить.
Но я ему очень благодарен.
- А с памятью то что?
- А ничего. Говорит, что будто блокада стоит. А я думаю, что просто не смог ничего сделать, хотя врач, говорили, хороший. Ну, что я такое мог совершить, что бы мне какие - то блокады устанавливали. И кто? Где? Я недавно польский фильм «Знахарь» по телевизору смотрел, так вот прямо, как про меня. Врача избили и бросили, а он, когда очнулся, забыл, кто он и стал знахарем. А у него семья была…
«Дядя Вова» замолчал. От этого, внезапно оборванного молчанием, рассказа, Вероника Павловна похолодела, словно вместо горячей живой человеческой крови по её венам потекла талая вода ледников. Внезапно ей захотелось кинуться перед ним на колени и, обхватив его ноги рыдая выпрашивать у него прощение, чтобы унять изнурительно ноющее чувство вины, которое принесла с собой так неожиданно проснувшаяся совесть.
Она опустила глаза и спросила:
- Вы думаете, у вас есть семья?
- Возможно, была…
- А вы бы хотели бы их найти?
В это время их кухни показалась официантка, несущая их заказ.
Прерванный разговор никак не возобновлялся, а ей так хотелось получить ответ на свой вопрос, но её собеседник, то ли потерял интерес к этой теме, то ли не хотел ей отвечать. Тогда дама решила сменить тактику и, сделав вид, что вопрос был чисто риторическим, бравым голосом сказала:
- Ну, всё! За едой разговоры только о еде!
- Я подумал, вы скажете, что во время еды разговаривать не хорошо. – Сказал Владимир Сергеевич тоном ученика, не угадавшего правильный ответ
- Вы совершенно правы, по правилам этикета разговор во время еды не приветствуется, но, я думаю, что мы с вами можем себе позволить нарушить это правило.
Она вопросительно посмотрела на своего визави.
- Конечно, только насчёт еды, я ещё более скучный собеседник.
- Не надо, не наговаривайте на себя, вы совершенно не скучный, мне было безумно интересно всё, что вы рассказывали.
- Может, вы мне тоже что-нибудь расскажете о себе?
-Я? - Вероника Павловна искренне удивилась, судорожно соображая с чего начать.
- Честно говоря, я у Виталика вами интересовался, он не говорил?
- Нет – рассеяно соврала писательница – И что же он вам рассказал?
- Он сказал, что вы писательница.
- Прекрасно, значит, вы всё про меня уже знаете. Как вам пельмени?
- Очень вкусные. И сметана хорошая, настоящая, не порошковая – заговорил он с азартом, потом, словно опомнившись, спросил:
- А, как ваша форель с овощами?
- Просто объедение! Я ваше кафе обязательно буду рекомендовать. Странно, что тут никого нет.
- А мне даже нравится, что никого нет. - сказал он задумчиво - Я ведь всё придумал про машину. Очень хотелось с вами ещё раз поговорить. Не знаю, поймёте ли вы меня, но с тех пор, как меня нашли на вокзале, мне не с кем было говорить…
Он на минуту закрыл лицо руками, и несколько раз помотав головой, продолжил:
- Разумеется, что мне было с кем говорить. Но с вами у меня возникло ощущение, что я побывал дома. Не в дворницкой, а в доме, которого я не помню. Мне хотелось говорить с вами, как жаждущему в пустыне хочется пить.
Он замолчал и отвернул от Вероники Павловны раскрасневшееся лицо.
- Если бы я знала, я бы позвонила бы вам …
Он повернулся к ней, и горько улыбнувшись, не то спросил, не заключил:
- Вы теперь подумаете, что я сумасшедший.
Трудно представить, что творилось в душе нашей героини в этот момент. Тяжёлый груз, лежавший всё это время где-то глубоко в душе, превратившись в ком, подкатил к её горлу и начал душить, глаза наполнились слезами, готовыми вырваться наружу. Теряя контроль над ситуацией, она странно закашлялась и, схватив стакан с водой, принялась жадно пить из него, глотая вместе с водой горько-солёные слёзы.
Владимир Сергеевич испуганно вскочил со своего места и подбежал к ней пытаясь похлопать её по спине.
- Всё-всё, спасибо, не надо. Уже всё прошло.
- Это из-за меня? Простите…
- Что за мысли? При чём тут вы? – промокая лицо салфеткой, опровергала гипотезу собеседника писательница. – Просто поперхнулась. С кем не бывает?
- Я испугался – сказал он серьёзно, глядя ей прямо в глаза.
- Не бойтесь за меня – ответила Вероника Павловна, уведя взгляд в сторону. – Я вас хорошо понимаю, я ведь писательница, у меня очень богатое воображение, но даже мне трудно представить, каково это жить без памяти.
- Я уже привык. А знаете, что? – сказал, стеснительно улыбаясь и загадочно глядя на неё, Владимир Сергеевич.
- Что?
- Помните, когда мы познакомились, вы упомянули о дочке?
- Да
- После вашего ухода, я всю ночь пытался представить себе, как она выглядит, пока не понял, что пытаюсь представить вас в юности.
- И как, удалось? – стараясь не выдать собственного волнения, спросила дама
- Нет, как оказалось, у меня нет не только памяти, но и воображения.
Веронике Павловне внезапно стало душно.
- Я выйду на минутку в дамскую комнату, а вы закажите, пожалуйста, кофе и мороженное.
В дамской комнате, она открыла маленькое окошечко над умывальником и долго вдыхала морозный ночной воздух уходящей зимы. Потом, вспомнив о таблетке успокоительного, она извлекла её из облатки, и приняла, запив водой из крана. Когда же писательница вернулась, на столе уже стоял кофе.
- Извините, но мороженого нет. Я заказал вот это.
После этих слов, он точно факир, снял салфетку с блюдечка, на котором лежало два пирожных: картошка и заварное.
- Это же мои любимые! Но какой же вы преступник – говорила она, не отрывая глаз от десерта – Я уже сто лет «картошку» не ела. Это же безумные калории. Нет, я поправлюсь, и это будет на вашей совести.
- Этот грех я возьму на себя с удовольствием.
- Ладно, значит, у меня будет одним грехом меньше – отшутилась писательница, приступая к трапезе.
- Мне кажется, что у вас не может быть грехов - любуясь ею, мечтательно произнёс мужчина.
- У каждого человека есть грехи - делая вид, что не замечает его взгляда, отвечала Вероника Павловна
- У всех есть, а у вас – нет.
- Ну, тут два варианта: или я святая, что исключено в современном мире, либо тефлоновая? - мельком взглянув на него, продолжала отшучиваться она.
- Почему тефлоновая? – недоумённо спросил Владимир Сергеевич
- Ну, это в смысле, что от меня всё отскакивает. А вы, почему себе не заказали?
- Я к сладкому равнодушен и совсем не кофеман.
- А меня муж приучил с молодости к кофе, и отвыкнуть, наверное, уже не смогу
- Муж? У вас есть муж? Как я не подумал?
- Мой муж, к сожалению, давно умер.
- Мне жаль.
- Мне то же, но такова жизнь. Он был намного меня старше, и именно он настоял на том, что б я начала писать. Хотите фото покажу?
- Да, конечно - без энтузиазма отвечал» дядя Вова». Она достала портмоне и, открыв его, вытащила фотографию мужа. Владимир Сергеевич взял фото и, рассматривая его, печально заметил: - Я думаю, что он был прекрасным человеком.
- Да, он был самым мудрым и чутким человеком на земле. И ещё он был прекрасным другом.
Она посмотрела на Владимира Сергеевича в надежде, что тот как-то отреагирует на фото, но он не узнал в её муже своего друга, и, забрав фото, Вероника Павловна, положила его обратно.
- а у вас друзья есть? - спросила она.
- Друзья? - переспросил он, задумавшись – Да, пожалуй, что нет. Всё больше приятели.
- Можно бестактный вопрос? И она посмотрела на него в упор.
- Вам можно всё – ответил он с улыбкой.
- С тех пор, как вас нашли, вы пытались найти свою семью?
Вопрос, явно, доставил ему неудобство и он, точно в поисках нужного ответа, замолчал и некоторое время, беспомощно, шарил глазами по столу. Наконец, видимо подобрав нужные слова, глубоко вздохнул и ответил:
- Нет. Но на ваш вопрос невозможно ответить вот так, односложно. Подумайте, как я мог искать? Я ведь даже не знаю кого?
Вероника Павловна почувствовала себя полной дурой:
- Простите меня, я действительно сглупила. Всё время упускаю из вида, что у вас полная амнезия.
- К тому же я думаю, что я не из Москвы, а значит и они тоже.
- а почему вы так думаете? – осторожно спросила дама
- Во - первых меня же на вокзале нашли, хотя согласен, аргументик слабоват, к тому же, сколько лет уже тут живу, а привыкнуть не могу к этому городу.
- Ну, это тоже не сильный аргумент. Даже некоторые коренные москвичи убегают из Москвы. Может, пойдём уже?
- Да, конечно. Одну минуточку.
Вероника Павловна встала из-за стола и отошла в сторону так, что у неё была возможность наблюдать за человеком, который в один день превратился для неё из «дяди Вовы» во Владимира Сергеевича, но так и не стал Виктором. Она смотрела со стороны на него и узнавала в его движениях, Виктора, от чего ей становилось всё тяжелее и тяжелей. Она хотела только одного, что бы этот вечер скорее закончился, потому, что силы уже оставляли её. Они в молчании дошли до машины. Садясь за руль, она улыбнулась и спросила:
- А можно я сделаю вас прототипом своего персонажа?
- Это как?
- Ещё точно не знаю, но если поможете, то у нас получится.
- Я не против, помогу. Только, как? Не представляю.
- Ничего, что ни будь, придумаем - ответила писательница, трогаясь с места.
Глава 31.
Нужно ли говорить какую ночь провела Вероника Павловна! На следующий день, она проснулась лишь к полудню и, вспомив предыдущий вечер, опять ощутила подступающую депрессию. Писательница встала с постели и одёрнула шторы. Робкая небесная бирюза, едва зарождающейся весны, победно проглядывала между тяжёлых серых туч, теряющих свои силы и неспособных спасать медленно уходящую зиму. Деревья, совершенно обнажённые, растеряно провожали свою сребролюбивую покровительницу в ожидании малахитовых одежд от новой покровительницы их жизни. За окном, так же, как и в душе Вероники Павловны, всё было грустно и неопределённо. Она решительно отошла от окна и, надев халатик, пошла, приводить себя в порядок в ванну. Окончив утренние процедуры, писательница приготовила кофе и, подогрев в микроволновке пирожки, приготовленные Ирой вчера, села завтракать. Ей хотелось отдохнуть от воспоминаний о вчерашнем вечере, но мысли предательски возвращали и возвращали её во вчерашний вечер, поэтому, она страшно обрадовалась, когда в кармане её халатика зазвонил мобильник:
- Алло – даже не посмотрев, кто звонит, поспешила отозваться писательница
- Мамочка, привет! Я тебя не отрываю?
-Нет, Оленька, приветик, как я рада тебя слышать!
-Я тоже! Хочу тебя к себе сегодня пригласить. Посидим, поболтаем, если захочешь, останешься, переночуешь…
- Ой, как задорого ты придумала, а мне тут Ирочка пирожков напекла, мне самой не справиться.
- Отлично, а то я теперь почти не готовлю.
- Ты говори, что принести, я всё куплю.
- Мам, ты не волнуйся. Раз я приглашаю, то всё остальное - моя забота. Приезжай к шести, ладно?
- Ладно, а ты, до которого часа работаешь?
-До полчетвёртого, а что?
- Давай я за тобой заеду …
- Нет, мамочка, не надо, не заезжай. Меня сотрудница подбросит, я уже договорилась. До вечера.
- До вечера!
Для Вероники Павловны приглашение Оли было настоящим спасением, хотя бы на один вечер, от извечных классических вопросов: Кто виноват и что делать?
Она взглянула на часы и, поняв, что до окончания работы Оли осталось, не так уж много времени решила поскорее собраться и, вопреки возражениям дочери, всё же встретить её с работы.
Вероника Павловна подъехала к больнице, где работала Оля, но припарковаться возле самого входа не смогла, так как это место было уже занято элегантным чёрным мерседесом. Мысленно чертыхнувшись, дама припарковалась дальше, но с точки зрения просматриваемости, это место было не удачным, так как Оля не смогла бы увидеть её машину, выходя из здания больницы. Поэтому, Вероника Павловна, едва припарковавшись, решила сразу выйти из авто, что бы завидев Олю помахать ей рукой. Не прошло и нескольких минут её ожидания дочери, как дама стала свидетельницей неожиданной сцены. Оля, совершенно не заметив все знаки, посылаемые ей матерью, направилась к тому самому чёрному мерседесу, что не дал припарковаться Веронике Павловне несколько минут назад. Из него, навстречу её дочери, вышел молодой мужчина в кожаной куртке, и они обнялись. Перекинувшись парой фраз и ещё раз обнявшись, они сели в машину и стали выезжать. Вероника Павловна, потрясённая обманом дочери, буквально прыгнула в свою БМВ и поехала за ними.
- Почему она мне соврала? Неужели это тот самый пациент? – думала писательница
Они остановились у супермаркета, так и не заметив её слежки за ними. Тут у дамы была возможность разглядеть друга своей Оли лучше. Это был в меру высокий, молодой мужчина немного старше её дочери с красивыми синими глазами и пышными волосами цвета спелой пшеницы.
- Красавчик – подумала Вероника Павловна – но женат.
На пальце у парня блестело золотое обручальное кольцо. Дождавшись, чтобы они зашли в магазин, писательница уехала, решив, что будет лучше подождать дочь, где-то поближе к её дому. Она долго кружила, выбирая место для ожидания в таком месте, что б дочь, которую, без сомнения привезёт её друг, не увидела бы её машину. Ждать ей пришлось не долго. Чёрный мерседес остановился, не подъезжая к дому, и из него с пакетом вышла Оля. Дождавшись, что б машина уехала и, помахав в след ей рукой, она прошла вдоль дорожки, затем свернула с неё так, чтобы казалось, что она идёт от остановки автобуса.
- Тоже ещё, джентльмен, нашёлся. Даже сумку не поднёс - мысленно ругалась Вероника Павловна, наблюдая эту картину. Она решила не выходить пока, а прийти именно к шести и подождать, может Оля сама ей всё расскажет. Размышляя о том, стоит ли говорить дочери, что она её видела или нет, писательница заметила, что в направлении подъезда, где жила Оля, бодрым шагом, с пакетом из того же супермаркета, идёт владелец мерседеса. Она схватила сумку с пирожками и выскочив из машины пошла за ним, заперев авто кнопкой брелока. Когда он открыл подъездную дверь, Вероника Павловна, поравнявшись с ним, мило улыбнулась и, поздоровавшись, проскользнула в подъезд. Он, как ей показалось удивлённо, ответил ей на приветствие и пропустил её вперёд. Оказавшись с ним в одном лифте, она не стала ждать его вопроса и спросила сама, какой ему нужен этаж, на что молодой человек отвечал, что этаж ему нужен пятый. Когда же лифт остановился на нужном парню этаже, она, прощаясь с ним, успела увидеть квартиру, которую он собирался открыть своим ключом, из чего заключила, что квартира Ольги находится прямо над квартирой таинственного обладателя мерседеса.
-Так они ещё и соседи?! Нет, придётся всё же поговорить.
Вероника Павловна некоторое время простояла у двери квартиры дочери, в поисках объяснения произошедшему на её глазах событию, но поняв, что без помощи Оли, она не справится, писательница нажала на кнопку звонка и, тот запел громко и мелодично. Оля в переднике и тонких резиновых перчатках открыла дверь:
-Мамочка?!- радостно и удивлённо воскликнула девушка, отстраняясь в сторону и пропуская маму в прихожую. – Ты как в подъезд попала? – обнимая, вошедшую, продолжила она. – Проходи на кухню, ладно?
Вероника Павловна обняла её и, переобувшись в бардовые шлепанцы, прошла, в след за дочерью, на кухню.
- Ты, что так рано? – спросила, возившаяся с курицей Оля.
-Тебе помочь хотела.
- А вот это очень даже хорошая идея. Может, тогда салатик нарежешь? Я уже всё помыла.
- Ну, давай, порежу – Без энтузиазма ответила писательница.
- Если не хочешь, то не надо. Я сейчас закончу, и сама нарежу.
- Нет, уж лучше это сделаю я. Ты крупно режешь, а я не люблю, когда крупно.
- Мам, у тебя ничего не случилось?
- Нет. А у тебя? – приступив к нарезке салата, спросила Вероника Павловна.
- А, что у меня может случиться?
- Ну, не знаю, на работе что- ни будь?
- Всё нормально, вроде. Лариса Корнилова из декрета вышла, так, что теперь полегче будет. Она по работе соскучилась, всем рвётся помогать. Мы с девочками даже поспорили, на сколько её запала хватит. Тебе не интересно? - спросила Оля, видя, что мысли мамы находятся совсем не здесь.
- Интересно, конечно, интересно – отвечала рассеяно писательница, продолжая резать зелень
- Мам, что происходит?
- А ты, что кроме меня никого больше не пригласила?
- Пригласила, Галя придёт.
- Без Ромы?
- Да, а что? Я думала устроить девичник.
Закончив резать салат, Вероника Павловна, подошла к раковине мыть руки и, не поворачивая головы в сторону дочери, спросила:
- А соседа звать не будешь?
- Какого соседа?
-Того, что ниже этажом живёт?
- Почему я должна его звать?
-Ну, может потому, что он заехал за тобой на работу, и вы обнимались с ним.
Оля, ты мне прямо скажи: это твой пациент?
- Нет, мам. Это совсем другое.
- А зачем ты мне солгала про подругу?
-Просто хвастаться не чем. Он женат.
- И этот тоже? Давно у тебя с ним?
- Давно.
- И что ты думаешь? Хочешь семью разбить?
- Мам, что ты, как на партсобрании?
- Откуда тебе знать про партсобрания?
- Папа рассказывал. Ничего я разбивать не собираюсь. Меня и так всё устраивает.
- Он тебе, наверное, наплёл, что с женой не живёт, или, что она больная, мол, детей жалко. Оленька, они все так говорят. Тебе о себе подумать надо. Годы идут, а детей нет.
- Мам, вечер ещё не начался, а ты его уже портишь – обижено ответила Оля и ушла в зал.
Вероника Павловна, поняв, что с треском провалила свою миссию, решила, исправить положение, на сколько это было возможно, и тоже пошла в зал. Оля сидела на диване и, нажимая кнопки пульта, переключала каналы.
- Что будем смотреть? – делано весёлым тоном спросила писательница
- Не знаю, всё равно – сухо, не глядя на неё отвечала дочь.
- Может, комедию, какую ни будь старую? - подсаживаясь к дочери, спросила она.
- На, выбирай – отдавая пульт и привстав, что б уйти ответила девушка, но Вероника Павловна её удержала.
- Не дури, Оленька. Просто я за тебя переживаю. Ты должна меня понять. Отец ушёл внуков не дождался, я тоже…
- Мам, тебе об уходе ещё рано говорить. - Перебила её Оля
Вероника Павловна взяла её за руку и, посмотрев в большие светлые глаза дочери спросила:
- Это, правда не тот, по кому ты с ума сходила? Я больше тебя никогда не спрошу об этом, но мне очень надо услышать правду от тебя.
Под её встревоженным взглядом, Оля, как-то сразу смягчилась и, глядя ей прямо в глаза ласково и немного беспечно, ответила:
- Успокойся, пожалуйста, это совершенно другой человек, и я не схожу больше с ума ни по кому. Всё прошло давным - давно. Мы просто проводим свободное время вместе и всё. Он отдыхает от семьи, а я от работы. И ничего больше.
Этот ответ дочери немного успокоил Веронику Павловну, но в глубине души, ей, конечно же было неприятно, что Оля встречается с женатым человеком, но и читать мораль, после еле улаженной ссоры ей не хотелось. Что бы окончательно расположить к себе дочь она обняла её и почти на ухо прошептала:
- А он - красавчик. Чем-то похож на одного друга моей молодости.
- Ты мне не рассказывала раньше о своём друге, это интересно
- Я много, чего тебе не рассказывала
В это время раздался звонок, и Оля, весело, побежала в прихожую открывать дверь Гале.
Галя вошла шумная, говорливая и оставшееся напряжение, которое ещё висело, где-то в воздухе моментально исчезло. Весь вечер они болтали, ели, пили вино, до поры, не вспоминая, что последний раз их тесная компания собиралась в таком составе сразу после гибели Вадима. Об этом напомнила Галя. Когда, казалось бы, все темы были исчерпаны и, Вероника Павловна стала подумывать, что хорошо было бы оставить подружек наедине и уйти спать, девушка, заметив на стене фотографию Вадика, подняла бокал и сказала:
- Давайте Вадима помянем. Я таких людей не встречала. Не хочется говорить банальностей, но Вадик был настоящим человеком.
Сказав это, Галя выпила оставшееся в её бокале вино и поставила его на стол. Оля молча пригубила из своего бокала и вдруг, с интересом глядя на подругу, спросила:
- А, что это за понятие такое» настоящий человек»?
- Ну, одним словом, пожалуй, и не скажешь – задумалась Галя. – Но, если говорить о Вадиме, то на него всегда можно было положиться. Ты ж это лучше меня знаешь.
- Это, да! Таких, порядочных людей, как Вадик, теперь днём со гнём не найдёшь – вздохнув, поддержала её писательница, опустошив свой бокал и, реально почувствовав, что подругам есть о чём поговорить, обратилась к дочери:
- Оленька, может, постелешь мне уже?
- Пойдём, мам, у меня уже всё готово.
- Спокойной ночи, Вероника Павловна – наливая в бокал вино, попрощалась Галя.
- Спокойной ночи – отозвалась та, махнув на прощание рукой, увлекаемая дочерью в комнату, находящуюся между кухней и залом.
Надо сказать, что Вероника Павловна очень не любила оставаться в гостях, даже у собственной дочери, и связано это было, по большей части с невероятными сложностями в попытках уснуть в непривычной обстановке. Вот и теперь, она долго ворочалась, прежде, чем смогла забыться сном. Сперва, ей казалось, что подушка слишком низкая и мягкая. Затем, изрядно промучившись с ней, писательница начала невольно прислушиваться к гулу голосов, доносящихся из зала, но, так и не разобрав ни слова, она успокоилась и стала придрёмывать. Уже сквозь набежавшие грёзы, слабо слышала Вероника Павловна, как девушки сносили на кухню посуду и, о чём то, перешептывались, проходя мимо её двери. Когда она проснулась, в комнате всё ещё было темно, невзирая на не зашторенное окно. Дверь в коридор была приоткрыта, и узкая полоска света из него пролагала по полу светящуюся в темноте дорожку, которая, резко обрывалась, не доходя до её кровати. Из этой щели до слуха, окончательно проснувшейся писательницы, долетали знакомые голоса её дочери и Гали. Теперь они уже не были похожи на непонятный гул, а были достаточно различимы. Вероника Павловна присела в своей постели и напряжённо стала вслушиваться в разговор девушек.
- Галя, да не будь ты дурой, если он на лево смотрит, то бросай его и не страдай даже. – Говорила Ольга холодным, даже жёстким тоном.
- Не могу – отвечала, надрывно плачущая Галя, - я его люблю.
- Ну вот, заладила: люблю-люблю. А ему нужна твоя любовь?
-Нужна. Я чувствую, что нужна.
- Галь, ты пойми, я ж для тебя стараюсь. От любимых не гуляют. Значит, он тебя не любит
- Если б не любил, то сам бы не признался бы.
- Господи! Признался! Ты спросила- он ответил! Да мало ли почему он это сделал!
- Он просто ошибся, что человек не имеет право на ошибку? – всхлипывая, спросила Галя
- Это, что школа? Можно работу над ошибками сделать и повысить свою оценку?
- Да, представь себе – школа. И низкую оценку можно повысить, а можно и с высокой оценки скатиться в самый низ.
- Это пустая болтовня и не надо усложнять, в жизни всё, гораздо проще.
- Это только твоё мнение.
- Ладно, давай без обид и, не переходя на личности, договорились? – доброжелательно продолжила Оля
- Договорились – уже твёрдым голосом согласилась с подругой Галя
- Да, я считаю, что от хороших жён не гуляют. Это не означает, что жена однозначно плохая.
- Плохая -это вообще, размытое понятие. Что за критерии, по которым можно определить хорошая жена или плохая?
- Ты права. Таких критериев нет, просто она плохая для этого, конкретного мужчины, а для другого может быть настоящим кладом. Если мужчина смотрит в сторону, значит, жена ему не интересна. Можно, конечно, копаться и искать причины: отчего, да по чему, но, мне кажется, что это – пустая трата времени. И держаться за такие отношения не имеет никакого смысла. Надо расставаться и искать человека по себе, которому всегда будешь интересна и нужна.
- А если не интересна, то почему же он не уходит?
- Тут может быть миллион причин, например, зачем? У него налажен быт, всегда есть кто-то, кто обеспечит надёжный тыл, подстрахует на случай болезни, а любовница – это праздник, отдых от серых будней. Так, что уходить ему совершенно не зачем. А может она и сама этого не хочет. Вот если б ты точно знала, его любовницу, то можно было бы легко определить, почему он не ушёл?
- А я знаю. - всхлипнув, отвечала Галя.
- Ну ты даёшь, а что сразу не сказала? Хотя, дай угадаю: молодая, симпатичная, беспринципная и безденежная
- Точный портрет. Кукла безмозглая.
- Ты, что видела её?
- Да, так уж получилось.
- Ну- ка, тихоня, что ж ты молчала? Теперь уж всё рассказывай.
- Сначала я стала замечать, что Ромка без телефона даже в сортир не ходит. Замкнутый, какой-то стал, но это ещё после Вадика... Ни о чём не спрашивает, меня, вроде, слушает, а сам где-то далеко. Вот я и решилась: дождалась, что б он уснул, да и вытащила из-под подушки его телефон. И нашла....
- Вот он у тебя лох.
- Это ещё почему? - Обижено спросила Галя
- Потому, что существует защита, от таких Шерлоков Хомсов, как ты. Пароль или отпечаток пальца…
- Вообще то у нас в семье не принято в телефоны друг к другу лазить.
- Понятно, и ты этим воспользовалась…
- Не то, что бы …
- Ладно, всё нормально, рассказывай
- Наткнулась на эту … Она у него под номером была. Читаю переписку, а имени найти не могу. Он её, то белочка, то котёнок, то ещё как то, а имени нет.
- Конспираторы – ухмыльнулась Оля.
- Думаю, что это они не специально, в общем Тома её зовут.
- Тамара, значит – задумчиво, произнесла Оля. - И, что? Ты его разбудила?
- Нет, зачем? Я хотела посмотреть на неё.
- А на аватарке, что фото не было?
- Нет.
- И что, посмотрела?
- Ага. В переписке узнала, что она работает в салоне красоты в двух кварталах от места работы Ромы. На следующий день поехала. И знаешь, что было самым смешным?
- Было что – то смешное?
- Я её сразу узнала.
- А она тебя?
-Нет, конечно.
- И как она?
- Молоденькая, лет двадцать, не больше. Блондинка, курносая, но ей идёт. Не сильно худая, но и не полная. А в остальном точно такая же, как ты описала. Дура дурой!
- Ну, откуда тебе это известно?
- Да, не откуда. Это я с досады.
- Это, конечно аргумент. Только твой Ромка, почему-то тебе изменяет с этой дурой.
- Да, Оль, ничего не понимаю. Я же не уродка, на меня мужики смотрят, а он…
- Ну не плачь ты, Галка! Все они такие.
- Все, да не все. Твой Вадик таким не был.
- Лучше бы был. А Роме то ты сказала?
- Да. Думала, что он начнёт выкручиваться, а он, как школьник прощения попросил и всё.
- Что значит» и всё»? А ты чего хотела?
- Да, в принципе, этого и хотела. Но, только чувствую я, что они встречаются всё равно.
- Следила?
- Да, пару раз было. - еле слышно отвечала Галя.
- Ну, поговори с ним ещё раз.
- Он просил никогда к этому больше не возвращаться.
- Красавчик! Я так поняла, что вы договорились больше об этом не говорить и не упрекать друг друга ни в чём.
- Да.
- Только тут он первый нарушил правила, а значит ты должна ему всё сказать сама.
- Я боюсь!
- Чего?
- Не знаю.
- Я- знаю. Ты боишься, что он уйдёт к ней, так?
- Так!
- Ну и дура! Сама же говоришь, что мужики на тебя смотрят, ну и пользуйся? Найди себе другого и прекращай страдать.
- Как это «найди другого?» Я люблю Рому. Мне, кроме него никто не нужен!
- Это не повод его мучить.
- Никого я не мучаю, кроме себя, а он просто запутался.
- А как он распутается, если ты всё время рядом? Ты – это скука, будни семейной жизни, сопли, болезни, претензии.
- Да, как ты можешь? Ну, какая ж я скука!
- Глупенькая. Ну, как ты думаешь, что мужчина и его любовница ждёт от отношений, а? Праздника, они ждут праздника, а. каждая встреча – это маленький праздник. Оба готовятся, радуются. Кому на празднике сопли нужны? Нет уж, сопли, грязное бельё, болезни – это для жены.
- И, что ж теперь разводиться?
- Ну, почему сразу разводиться? Предложи ему пожить отдельно, разобраться в себе, понять, какую роль в его жизни играешь ты… И вернуться, когда всё оценит и поймёт, что такого сокровища, как ты он никогда не найдёт.
- Как у тебя всё красиво и просто. А мне знаешь, как больно…
- Прости, может сейчас это причиняет тебе боль, но я – врач. Для меня боль-признак реакции, а не цель. Но, часто случается так, что без причинения боли, невозможно спасти человека.
- Спасибо за заботу, доктор. - Усмехнувшись, ответила, Галя – А, если я сердцем чувствую, что он меня любит?
- Сердце – понятие анатомическое, как сказал Чехов. Ладно, Галь, можешь не слушать меня. Это всего лишь моё мнение, а жить то тебе. Я приму любое твоё решение. Просто я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, и ты не страдала.
- Это я понимаю, а вот, что мне действительно не понятно, так это то, почему женщины, да, что там женщины, молодые девчонки флиртуют с женатыми мужиками? Что им ровесников не хватает? Ведь они сами могут оказаться на месте этой самой несчастной жены!
- Галь, ну ты, что с Луны свалилась? Ты ж в двадцать первом веке живёшь, тут за всё бороться надо. Девчонки думают, что они умницы - красавицы, а значит, имеют право на всё.
- Причём тут двадцать первый век? Можно подумать, что когда-то было по - другому. Теперь, получается, что надо бороться за неверного мужа.
- Нужно, если принимаешь правила игры, по которым он будет всю жизнь гулять от тебя, а в самый неподходящий момент, вполне вероятно, вообще бросит.
- Можно подумать,что для этого бывает подходящий момент?
- Бывает, если у тебя уже кто, то есть. Типа запасного аэродрома.
- Ну, с жёнами понятно, более-менее, а молодым, красивым это зачем? Не проще найти себе подходящего парня, открыто с ним встречаться, а потом выйти замуж?
- Так большинство так и поступает, но тебя, как я понимаю, интересует меньшинство?
- Да, именно, меньшинство, как эта Тома – ответила Галя и что- то выпила, из чего Вероника Павловна заключила, что девушки не ограничились бутылкой вина и перенесли свой пикничок на кухню.
-Слышала такую пословицу: Засватанная невеста всем дорога? Так вот с мужчинами то же самое. Если мужчина в браке не первый год, то это своего рода маркер.
- В смысле?
- Как тебе объяснить? Ну, как знак качества, в советское время был. Вот идет конвейер, а на нём продукция, вроде, одинаковая, но потом приходит специалист и производит сортировку. Что- то в брак выкидывает, что-то просто откладывает, а что-то помечает знаком качества, как самую надёжную. То же самое и в жизни. Если мужчина женат и жена с ним не разводится, то значит, он пригоден для семейной жизни. А некоторым с женатым встречаться просто выгодно: денег на подарки жалеть не будет и не заразит ничем.
- Фу – отреагировала Галя и Вероника Павловно явно представила, как девушка скривила брезгливо губы.
- Фу – не фу, а это тоже не маловажно. К тому же с женатым проще расстаться…
- Ой, Олька, запутала ты меня совсем. – Еле ворочая языком, сонно вздохнула Галя.
- Пошли, уложу тебя – отозвалась Оля.
Вероника Павловна, как маленькая непослушная девочка, которая боится быть пойманной за нарушением предписанных ей правил, быстро прильнула головой к подушке и закрыла глаза.
Когда в другой раз Вероника Павловна проснулась, за окном уже было утро. Холодное, серое, небо без малейшего признака светила на нём безучастно взирало сверху на такую же серую и безликую жизнь, которая случается на планете, когда зима уже ушла, а весна ещё не наступила. Настроение у писательницы было такое же унылое и серое, как и пейзаж за окном. Припоминая разговор девушек на кухне ночью, она ощутила некоторую досаду от невозможности высказаться по поводу тех тем, которые те обсуждали намедни. Оля, её девочка, такая утончённая, чуткая, добродушная, теперь, после ночи откровений, подслушанных, Вероникой Павловной, раскрывалась для неё с совсем другой, не знакомой ей ранее, стороны. И это открытие совсем не радовало нашу героиню. В один момент, она поняла, что существует совсем другая Оля. Хладнокровная и циничная, готовая на всё ради достижения своей цели, способная оправдать любое действие дающее возможность приблизить запланированный ею результат. Холодок пробежал по позвоночнику писательницы и иголкой застрял, где-то в районе сердца.
- Сердце – это понятие анатомическое – вспомнила фразу, процитированную дочерью, Вероника Павловна. Отчего иголка, застрявшая в нём, заныла и стала тяжело тянуть, куда - то вниз. Писательница на цыпочках вышла из комнаты и, оглядевшись, вошла ванну. Закончив свой утренний туалет, она вернулась обратно, в комнату и, переодевшись, собралась уже выйти в прихожую, что б покинуть квартиру, как сонный голос Оли заставил её оглянуться:
-Ты куда, мам?
Пойманная врасплох дама растерялась на мгновение, но удивлённо улыбнувшись, ответила:
- Домой, доченька, будить вас не хотела.
- Мам, это, по – твоему, нормально? Мы бы с Галей проснулись, а тебя нет?
- Да, согласна, получилось не очень красиво, но я ночью вспомнила, что у меня встреча с редактором, а из машины я собиралась тебе позвонить…
- Мам, какая встреча в выходной? Редакция не работает.
Вероника Павловна, сделав круглые глаза от удивления, всплеснула руками и воскликнула:
- Боже мой! Я опять всё напутала. С этим романом у меня совсем голова кругом!
- У меня тоже – раздался голос, выходящей из дальней комнаты Гали – Всем доброго утра!
- Доброе утро, Галочка – отозвалась писательница – давайте сделаем так: пока вы умываетесь, я приготовлю кофе и соображу, что - ни будь на завтрак. С этими словами она проворно переобулась в тапочки и, стараясь не смотреть на дочь, которая всё ещё странно недоверчиво глядела на неё, поспешила на кухню.
Когда девушки, умывшись, пришли завтракать, Оля, тоном заправской ябеды сказала, повернувшись к Гале:
- Представляешь, мама сбежать хотела, пока мы спали.
- Да, ладно. Вероника Павловна, вы ж вчера про ваш роман нам так и не рассказали, я думала сегодня, за кофе поговорим, а вы решили убежать от нас?
- Ой, Галочка, не слушай ты её. Я просто дни перепутала и боялась опоздать на встречу с редактором. Лучше вот, пирожки попробуйте. Иришке в пирожках равных нет. Это я вам точно говорю.
Затем, всё ещё чувствуя на себе недоверчивый взгляд Ольги и желая избавиться от него, Вероника Павловна повернулась к дочери и почти повелительно произнесла: Когда поминать меня будете, то поминайте только Ириниными пирожками, никаких конфет, а только её пирожки.
- Прекрати, мама! Через сто лет мы тебя поминать будем! - обижено возразила Ольга, совершенно забыв о своём недоверии к оправданиям мамы.
- Значит через сто, но так, как я сказала! - заулыбалась Вероника Павловна, почувствовав некоторую свободу, лишившись пристального взгляда дочери.
- Так расскажите, о чём ваш роман будет? - спросила Галя и откусила пирожок.
- Если одним словом, то о жизни.
- Всё, расходимся! Мама всё объяснила – пошутила Оля.
-О любви, о верности, о предательстве и о покаянии.
- Мам, твои герои стали ходить в церковь?
- А, что только в церкви можно каяться?
- Я слышала, что можно и на дом священника вызывать - включилась в разговор Галя
-Я не это имела ввиду, Галочка. Когда человек осознаёт всю тяжесть содеянного им, он должен иметь право спасти свою душу.
- А как же уголовный кодекс? Мам твои рассуждения меня пугают. Ты, случайно ни в какую секту не вступила?
-Что за глупости ты говоришь, Оля – обижено поджав губы, ответила писательница.
Галя испугано посмотрела на своих компаньонок по кофепитию и вновь вмешалась в их диалог:
- Знаете, к моей маме на той неделе приходили две женщины» Свидетели Иеговы», потом два молодых человека мармоны и ещё кто то, мама не запомнила. Слава Богу, что она им не открывает и общается через двери.
- А зачем она с ними вообще общается? - спросила Оля
- Не знаю – пожав плечами, отвечала Галя – ей, наверное, скучно одной, поговорить не с кем.
- Прости, мам – положив голову Веронике Павловне на плечо, тихо сказала Оля – Мы вчера с Галчонком засиделись с винишком допоздна. И я с твоим покаянием, что-то не поняла. Ты же имеешь ввиду не просто» извините, я больше не буду»?
- Конечно, я имею ввиду не выпрашивание или вымаливание прощения, нет. Покаяние, как высшая форма признания своей вины перед Богом, который живёт у тебя в душе.
- Как вы красиво сказали – перестав жевать медленно, разделяя каждое слово, сказала Галя.
- Спасибо, Галочка – скромно улыбаясь и не глядя на неё, ответила дама.
- А как же атеисты? У них нет никакого Бога в душе. – Спросила Оля.
- У меня для тебя, доченька плохие новости: душа человека не может быть пустой, а если в ней нет Бога, значит, её занимает Дьявол.
- Вот, уж мама не знала я, что ты у меня верующая. - С ухмылкой сожаления сказала Оля
- Ну и, что я тоже верю – сказала Галя - правда у меня своя вера, но я точно знаю, что что-то выше нас есть и мы произошли не от обезьяны.
- То, что мы не от обезьяны, положим, я тоже уверена, но Бог в душе? Откуда это, мама? Ты, что Достоевского с Толстым перечитала?
- При чём тут…? Но, если ты сама считаешь, что мы произошли не от обезьяны, то от кого?
- Может нас в лабораториях пришельцы сделали. А мы их богами и назвали.
- Оль, ты серьёзно? Зачем мы им нужны? - хихикнула Галя - И куда они от нас делись?
- А у тебя какой ответ на этот вопрос – раздражаясь от неубедительности собственных аргументов, спросила Оля.
- А у меня нет ответа на этот вопрос, но в серых или гуманоидов я не верю.
- Не ссорьтесь, девочки. - Вмешалась Вероника Павловна. – Я скажу вам своё мнение, а вы просто подумайте, может быть, оно вам и придётся по душе. Я думаю, что искра Божья – это не оборот речи и в каждом она есть с рождения. Всей своей жизнью человек её в себе либо раздувает, превращая в огонь, который может согреть всех, кто в нём нуждается, либо уничтожает её, превращаясь постепенно в абсолютное зло.
Девушки молча переглянулись, и оторопело посмотрели на Веронику Павловну, никогда прежде не выказывавшую свою религиозность.
- А если человек всю жизнь раздувает в себе эту искру, то зачем ему покаяние? - спросила Галя
-Ах, Галочка, разве об этом люди думают? Мне не довелось встречать людей, которые раздували бы в себе эту искру. Но те, в ком она до конца их жизни не угасла, однажды начинают ощущать тяжесть в своей душе. И тогда, чтобы очистить душу от всей накипи, ржавчины, окалины, которые обязательно, как короста, облепляют человеческую душу, не очищенную пламенем раздутого из искры огня, должны снять эту тяжесть путём раскаяния. Другого способа нет. Но дать верную оценку своей жизни может далеко не каждый. Потому и покаяние не всем доступно.
- А твои герои будут каяться? – спросила Оля
- Не все. Раскается только одна героиня…Ну, если повезёт, то две – ответила писательница загадочно улыбнувшись и объявила:
- Всё, девочки, я пошла. Не держите меня, мне писать надо. Всех целую, пока. Провожать не надо.
Но, невзирая на команды Вероники Павловны, девушки выскочили в след за ней в прихожую, где, расцеловав её на прощание сопроводили до лифта.
Глава 32.
Таня села в машину и отправилась за иконкой. Дорогой она старалась ни о чём не думать, но воспоминания о событиях, которым она ещё пару дней назад не придавала никакого значения, то и дело всплывали в её памяти, абсолютно игнорируя желания девушки. Припарковав машину на противоположной стороне от дома свекрови, Таня поднялась в опустевшую квартиру Веры Дмитриевны и, отыскав нужную иконку, положила её в сумку. Направившись было к выходу, она внезапно остановилась и, немного подумав, решила воспользоваться своим вынужденным уединением, чтобы, наконец, обдумать сложившуюся ситуацию. Девушка отложила в сторону сумку и села в кресло, обитое бордовым велюром.
Тишина, от которой Таня уже давным-давно отвыкла, действовала на неё угнетающе и, как ни странно, не давала ей сосредоточиться. Она встала и подошла к окну. За холодным стеклом уныло моросил серый дождик, вызывая рябь на чёрном зеркале луж. Одинокие прохожие, прячась под цветными зонтами от окружающей их серости, суетно сновали туда-сюда по улице, чтобы раствориться в этой городской предвесенней обыденности. Неожиданно Таня вспомнила разговор с Олесей. Это был один из их первых серьёзных разговоров.
В тот день Олеся к ней пришла довольно поздно, но, как обычно, с какой-то выпечкой. Дети уже спали, а Михаэль был в командировке. Они пили чай и говорили о всякой ерунде, как вдруг тема неожиданно переменилась, и Олеся спросила её:
— А ты любишь Михаэля?
— Странный вопрос, — искренне удивившись, отвечала Таня.
— Почему же странный? — продолжала настаивать Олеся. — Вопрос как вопрос.
— Потому что я об этом не задумывалась. Наверное, да, — неуверенно, всё ещё размышляя, отозвалась Татьяна.
— Ты сомневаешься? — улыбнулась Олеся.
— Нет, не сомневаюсь. Точно — «да». Раз мы до сих пор вместе, то люблю.
— А что, были мысли разойтись?
— А у кого их не бывает, Олеся?
— Что, изменял? — сочувственно поинтересовалась соседка.
— Не знаю, я не ревнивая, — неохотно, выдавливая из себя каждое слово, отвечала Таня.
— А он тебя любит? — продолжала допрос Олеся.
— Думаю, да!
— Но ты допускаешь, что он может тебе изменять? — не унималась она.
— Нет, не допускаю.
— Почему?
— Потому что он не дурак, а такой жене, как я, может изменить только дурак!
— Эх, Танюша, а у нас полстраны дураков, — пошутила Олеся.
— А вот это уже давно не новость, — согласилась с ней Таня.
— Просто бывает так, что супруги друг к другу хорошо относятся, а в постели… ну не клеится.
Таня тогда обалдела от столь откровенных заявлений, но пасовать перед натиском Олеси ей очень не хотелось, и, сделав вид, что даже не удивлена, она ответила:
— Вот только не это. Для моего Михаэля этот вопрос важен, так что, если бы его со мной в постели что-то не устраивало, он бы за меня так не держался.
— А он держится? — странно ухмыльнувшись, спросила Олеся, и в её глазах мелькнул какой-то злой огонёк, который Таня заметила, но списала на обычную бабскую зависть.
— Ещё как держится. Я не хвалюсь, не подумай. Просто я знаю его очень хорошо, и даже если когда-нибудь он мне изменит, то вся его интрижка будет длиться только до того времени, пока об этом не станет известно мне.
— Ого, — ухмыльнулась Олеся, — и что будет?
— Да ничего особенного. Пойдёт его барышня лесом, как миленькая. А он останется со мной.
— А ты не боишься, что какая-нибудь одна не пойдёт лесом и он влюбится?
— Нет, не боюсь, — коротко, но с вызовом ответила Таня.
— Вот бы всем твою уверенность, — ухмыльнулась в ответ Олеся.
— Понимаешь, — явно смягчившись, продолжила излагать свои мысли Таня, — мы с ним выросли вместе. Я его чувствую. Он может увлечься, но это будет только увлечение, и он знает, что если уйдёт, то обратно я его уже не приму.
— Что, гордость не позволит?
— Может, и гордость. Я, знаешь ли, не привыкла питаться объедками и привыкать к этому не хочу.
— Всё-таки гордость, — хитро взглянув на Таню, заключила Олеся.
Таня отреагировала неожиданно живо. Она откинулась на спинку дивана и спросила с плохо скрываемым вызовом:
— А разве быть гордой плохо?
— Несовременно как-то. Сейчас гордостью ничего не добьёшься, — скучно, словно не замечая брошенного Таней вызова, отвечала Олеся.
— А ею никогда ничего нельзя было добиться, кроме уважения к себе, — резко бросила Таня, чувствуя, что не находит понимания у подруги.
— Тоже мне, достижение. Уважай себя сколько хочешь. Кому от этого холодно или жарко? — начала заводиться Олеся.
— А я не для кого-то! Я — для себя! Это мне и холодно, и жарко! Если я себя уважать не буду, то от других ни уважения, ни любви вообще нет смысла ждать.
— Тебя послушать, так без уважения любви не бывает? — не сдавалась Олеся.
— Да, не бывает. Весь флёр внешнего очарования рано или поздно уйдёт. Всегда найдётся кто-то моложе, красивее, стройнее… я не знаю, остроумнее, и если между людьми нет взаимного уважения как базиса, то их любовь рухнет как карточный домик, потому что в её основании лежала страсть, секс и всё такое — одним словом, не вечное.
Ответ Тани, видимо, не убедил Олесю, и она продолжила спор:
— Я понимаю, что вы давно вдвоём, как ты говорила: выросли вместе, но ведь это не является аргументом для того, чтобы оставаться до конца жизни рядом? Люди однажды могут вырасти из своих отношений, как ребёнок вырастает из одежды.
— Из отношений — да. А из любви вырасти нельзя, потому что она без-раз-мер-на и с возрастом перерастает во что-то гораздо большее.
— Большее, чем любовь? — расширив от удивления и без того большие глаза, спросила Олеся.
— Да, наверное. Ты задаёшь такие вопросы, словно сама никогда не любила, — недоумённо заметила Таня.
— Ну почему же не любила — любила. А может быть, только думала, что любила, — загадочно отвечала ей Олеся.
— Ты о своём муже?
— Да.
— Ты его не любила? — стремясь подражать тону первоначального допроса Олеси, спросила Таня.
— Его нельзя было не любить, — ответила Олеся, как показалось Тане, с некоторым раздражением в голосе, и отвернулась.
На мгновение Тане показалось, что в больших серых глазах Олеси заблестели слёзы, и она поспешила извиниться:
— Прости, если тебе тяжело говорить об этом…
— Да нет, всё нормально. Дело прошлое.
— Хочешь, я тебя с одним парнем познакомлю? — пытаясь исправить неловкость момента, предложила Таня.
— Нет, спасибо. Я сама, ладно?
— Хорошо, извини. Я хотела как лучше. Парень и вправду отличный, друг Михаэля.
— А Михаэль не будет против твоей идеи?
— Нет, конечно. Почему он должен быть против?
— Да мало ли? Не захочет друга с соседкой делить…
Тут воспоминания Тани нарушил звук открывающегося замка входной двери. Не на шутку испугавшись, она тщательно прислушалась к звукам, доносящимся из коридора, затем на цыпочках прокралась вдоль стены зала и, на секунду высунув голову, заглянула в прихожую. Каково же было её удивление, когда в ней она увидела Михаэля.
Точнее, она увидела его спину. Молодой человек, только что бесшумно притворив за собою входную дверь, теперь снимал куртку, повернувшись спиной к Тане, и оттого не замечал её. Сама же девушка, лишь кратко взглянув на него, с ужасом для себя осознала, что к столь неожиданной встрече с мужем она была абсолютно не готова. Один вид его, ничего не подозревающего о тех странных событиях, которые произошли в его отсутствие, казалось, вводил её в ступор. Она так плотно прижалась к стене, словно желала слиться с ней в одно целое. Сердце девушки сначала замерло и похолодело, но потом застучало сильно и гулко, отзываясь в висках глухим эхом, будто она делала что-то противозаконное или постыдное. Между тем Михаэль всё ещё не покидал прихожей и, судя по звукам, доносящимся из неё, искал тапочки. Наконец переобувшись, он громко позвал:
— Мама! Мам, я приехал!
Услышав его голос, Таня попыталась взять себя в руки и, не дожидаясь, когда он войдёт в зал, сама вышла к нему навстречу. Увидев её, Михаэль остановился и, раскрыв руки не то для объятий, не то просто от неожиданности, удивлённо произнёс:
— Привет! Ты здесь?
— С приездом, — сказала она, стараясь держаться невозмутимо.
— Почему ты здесь? Где мама? — уже не столько с удивлением, сколько с испугом в голосе спросил Михаэль.
— Не волнуйся, с ней уже всё хорошо! У мамы был сердечный приступ. Сейчас она в больнице, но ей уже лучше, — обнимая его, ответила девушка.
— Ничего себе «не волнуйся», — отстраняясь от неё и глядя с каким-то странным недоверием, сказал молодой человек. — Почему ты мне не позвонила?
Таня почувствовала, что начинает злиться, но, стараясь держать под контролем поток эмоций, уже переполняющий её, девушка отвернулась от мужа. Но это действие не возымело нужного эффекта, потому что так и не помогло ей избавиться от тяжёлого пристального взгляда его глаз, как ей казалось, буравящих её насквозь. Сделав вид, что взгляд мужа её нисколько не беспокоит, она сухо и даже цинично спросила:
— А что, должна была?
— Да! — раздражённо крикнул Михаэль и вернулся в прихожую.
Таня, всё ещё не веря, что скандала не удалось избежать, по инерции взяла сумку и пошла за ним, намереваясь предложить отвезти его к маме, но не удержалась и ответила:
— А я думала, что это ты, как заботливый сын, должен был за столько дней позвонить маме.
Михаэль обернулся и посмотрел на неё так, как не смотрел никогда в жизни, — с ненавистью. Его лицо, до боли ей знакомое, теперь сделалось совершенно чужим: перекошенным в какой-то неистовой злобе, с глазами, превратившимися из ясно-голубых в свинцово-непроницаемые. В этот момент Тане стало страшно до жути, и она почти физически ощутила, что он может её убить. Страх на мгновение парализовал девушку, но слова мужа, словно процеженные им сквозь зубы, вернули её в продолжающийся скандал:
— В какой она больнице?
— В Олесиной, — коротко отвечала Таня, дерзко взглянув в лицо Михаэля в попытке найти признаки хоть какого-то изменения выражения его лица, но, к её разочарованию, от названного ею имени на лице мужа не дрогнул ни один мускул. Достав из сумки иконку и протянув ему, она тихо добавила: — Вот, возьми, Вера Дмитриевна просила принести.
Михаэль, не глядя на неё, молча выхватил иконку из рук Тани и направился к выходу.
— Не хочешь узнать, в каком она отделении? — крикнула она зачем-то ему вслед.
— Без тебя разберусь, — грубо огрызнулся Михаэль, не оборачиваясь, и вышел из квартиры, хлопнув дверью.
Этот звук громко хлопнувшей двери, из-за которого Таня рефлекторно закрыла уши ладонями, сыграл роль нажатого курка, произведшего выстрел. Отчего всё её существо, такое цельное и правильное, оказалось разбитым на самые мелкие, ничтожные осколки, в коих было уже абсолютно невозможно узнать ту цельность, которую они являли собой прежде. Заливаясь уже ничем не сдерживаемыми слезами, она в бессилии опустилась на пол, горько оплакивая не то себя, не то свою беспомощность в сложившейся ситуации. Они ссорились и прежде, но все эти ссоры были незначительны и заканчивались примирением, как правило, настолько фееричным, что причина ссоры забывалась с такой стремительностью, что спустя неделю уже никто из участников конфликта не мог припомнить ни его подробностей, ни причин, его спровоцировавших. Как бы они ни ругались раньше, никогда он не смотрел на неё с ненавистью и никогда она не чувствовала его настолько чужим.
Сейчас же, рыдая в прихожей, Таня впервые за долгие годы ощутила своё одиночество так явственно, что ей захотелось исчезнуть. Она даже придумала себе образ розового воздушного шарика, который поднимается всё выше и выше над головами людей и вдруг лопается. Как же ей хотелось стать этим шариком! Но осознание тщетности этой мечты приводило её в отчаяние и вызывало новый прилив рыданий. Никому не могла она рассказать о том, что творилось в её душе. Она знала, что пройдёт время и всё, что произошло сейчас, уже не будет вызывать такой боли, но до этого надо было ещё дожить, а эта задача казалась сейчас практически невыполнимой.
Постепенно рыдание перешло в произвольно струящиеся по щекам слёзы, которые, в свою очередь, незаметно превратились в редкие всхлипывания. Девушка, исчерпав, по-видимому, весь свой богатый запас слёз, стала успокаиваться. Глубоко вздохнув, она, опираясь на стену, поднялась с пола и медленно поплелась в ванную, отлично понимая, что сейчас необходимо было вернуть себе облик сильной женщины, которая не знает поражений. Но теперь труднее всего для Тани было не казаться, а быть этой женщиной.
Глава 33.
Выскочив из такси, остановившегося прямо у входа в больницу, Михаэль вбежал в ослепительно белое фойе и огляделся. В противоположной от себя стороне, он заметил, что часть просторного холла застеклена и над ней красуется надпись «регистратура». Молодой человек, спешно пересёк белоснежный зал и оказался у широкого окошка, над которым и находилась привлекшая его внимание, надпись. Помещение регистратуры, оказалось совсем не большим. У самого окошка, за столом освещённым настольной лампой, перед компьютером сидела полная немолодая дама в очках и белом халате. Представившись ей, он осведомился, где находится, недавно госпитализированная, Полякова Вера Дмитриевна. Пожилая дама, бросив, на него короткий профессиональный, взгляд, устало вздохнув, посмотрела в монитор и что-то сказала, сидевшей за её спиной молоденькой медсестричке, вид которой просто излучал уверенность и спокойствие, что само по себе уже раздражало молодого человека. Девушка легко выпорхнула из стеклянной клетки и с готовностью взялась проводить его, ссылаясь на то, что многие посетители, которые впервые приходят к своим родственникам, от волнения плохо запоминают дорогу к нужному отделению. Она ещё, что-то говорила, но Михаэль её не слушал, стараясь угадать в какой из трёх длинных коридоров ему сейчас предстоит идти. Когда же он обратил внимание на девушку, та уже, очевидно договаривала:
- Тем более, что сейчас посетителей ещё нет - и опередив его не более, чем на полшага, продолжила - я могу вас проводить. Мысли Михаэля были сейчас далеки от медсестры и её объяснений. Точнее сказать в его голове вообще на этот момент не было никаких мыслей. О маме думать он не решался из-за панического страха, который возникал в его сердце, каждый раз, когда у неё возникали проблемы со здоровьем. Мысли же о Тане пробуждали в нём неодолимую злость на то, что она, как обычно, оказалась права, ведь он сам, действительно ни разу не позвонил, ни ей, ни маме. Чувство собственной вины, а ещё больше чувство правоты жены вызывало у него неконтролируемые приливы ярости. Понимая, что в таком состоянии входить в палату к больной матери нельзя он постарался всё выкинуть из головы и сосредоточится на их встрече. Остановившись возле одной из дверей, словоохотливая, медсестричка обернувшись к Михаэлю сказала:
- Ну, вот мы и пришли! Вы запомнили дорогу?
- Кажется, запомнил – беспомощно оглядываясь, неуверенно ответил молодой человек.
- Если, забудете, то позвоните в сестринскую, там, на кроватном пульте есть функция вызова персонала, и вас проводят. – Дежурно улыбнувшись, сказала девушка и, не дожидаясь благодарности, поспешила на своё рабочее место.
На мгновение Михаэль ощутил неловкость от своей глупой неприязни к этой доброй и отзывчивой девочке и, глянув ей в след подумал:
- Следующий раз, надо будет шоколадку подарить… Нет, лучше коробку конфет и розу. С этими мыслями он и открыл дверь в палату мамы. Та была в постели с высоко поднятой спинкой и практически сидела. Повернув голову на звук открывшейся двери, Вера Дмитриевна увидела его и радостно заулыбалась:
- Сынок, приехал уже! Как ты быстро!
Обрадованный, бодрым видом мамы, Михаэль, словно скинув тяжёлую ношу с души, заулыбался ей в ответ и тепло спросил, усаживаясь рядом с её кроватью на стул:
- Мам, как ты?
-Да, уже всё хорошо. А ты откуда узнал? Таня тебе позвонила?
- Нет, никто мне не звонил, приехал, а тут такое…
- А, ну тогда ладно.
- Прости, что не звонил, замотался совсем. Столько встреч, беготни, а всё, как выяснилось, впустую – с досадой в голосе пожаловался Михаэль и, взяв её руку, поцеловал. – Что врачи говорят?
- А Таня тебе, что ничего не рассказала?
- Да, я, признаться, и не спрашивал. Даже не позвонила…- начиная злиться, ответил молодой человек.
- Не позвонила, потому, что я не велела. У тебя там важные дела, а мы тут и без тебя прекрасно справились. Меня, сначала, по скорой, в другую больницу отвезли, но Танюша приехала, со всеми переговорила и, на следующее утро, меня сюда привезла. Так, что ты на неё не злись.
Странное чувство вызвали у Михаэля слова мамы. С одной стороны, ему было досадно, что он зря обидел Таню, которая одна, без него боролась за жизнь его матери, с другой же, ему очень хотелось, чтобы она, всё-таки, была бы в чём-то виновна перед ним, причём, в чём-то очень серьёзном. Это чувство, холодное и скользкое, как змея, чёрной лентой мелькнуло в его сознании, как ему показалось, не оставив, после себя, никакого следа.
- Ладно, Бог с ней, ты мне всё сама расскажи, по порядку.
Вера Дмитриевна, будучи приверженицей подробных рассказов, не преминула воспользоваться присутствием благодарного слушателя, в лице сына, чтобы поведать историю своего попадания в больницу, в мельчайших подробностях, включающих в себя рассказ о коробке, его отце и завещании. Слушая рассказ мамы, Михаэль, заметно менялся в лице: по мере оглашения его матерью новых сведений о содержимом коробки, краска медленно сползала с его щёк, делая кожу неестественно бледной, а глаза, только недавно радостно блестевшие, буквально гасли в нелепой растерянности, граничащей с испугум. Теперь он знал то же, что и Таня, единственное, чего он не знал, так это то, что ему теперь делать с этой информацией?
Михаэль сидел, перед кроватью мамы, подперев подбородок кулаком и глядя, куда- то мимо неё, изо всех сил пытаясь свыкнуться с новой действительностью, которая так внезапно и решительно вошла в его жизнь. Мысли в голове молодого человека никак не желали выстраиться в стройный ряд , что несколько нервировало его. Во время пребывания в городе N, ему практически ничего не удалось узнать об Эрне Шнайдер, завещавшей ему дом. Старый нотариус, фамилию которого Михаэль не счёл нужным запоминать, уже давно умер, а молодой ни чего о бывшей хозяйке дома не знал. Сам дом был,как ему показалось,довольно ветх и давно освобождён от мебели, единственное, что в нём оставалось от прежних хозяев, это - коробка. По совету молодого нотариуса, он забрал её с собой, рассчитывая уже дома ознакомиться с её содержимым. На вес она была лёгкой, а потому, как разумно рассудил молодой человек, никакой ценности представлять не могла. Теперь же, так легкомысленно недооценённое им приобретение, производило переворот не только в его сознании, но и в жизни. Погружённый в эти размышления, он даже не заметил, как в дверь за его спиной постучали и, отреагировал только, тогда, когда мама громко ответила на стук:
- Войдите.
Михаэль обернулся, надеясь увидеть в проёме, неспешно открывающейся, двери, врача или медсестру, но там оказалась Таня.
Увидев её, молодой человек удивился и нелепо улыбнулся, стараясь своим видом не выдавать маме их недавней ссоры.
-Танечка, а я тебя только завтра ждала – радостно проговорила Вера Дмитриевна, протянув к ней навстречу руки.
Таня беззаботно прошла мимо Михаэля точно не видела его и обняла свекровь.
- Он вам иконку то отдал? – с лёгкой усталостью в голосе спросила девушка.
- Нет – отвечала, немного удивлённая свекровь, переводя взгляд на Михаэля
Молодой человек, ещё не пришедший в себя от появления Тани, нервно схватил свою дорожную сумку со словами: да вот она тут у меня…- извлёк потемневшую иконку и протянул её маме. Та бережно взяла иконку и, поцеловав, поставила на тумбочку.
- Вот поэтому я и приехала, чувствовала, что разволнуется, заговорится и забудет вам иконку передать, к тому же хотела лишний раз убедиться, что вы идёте на поправку – всё так же, не глядя на Михаэля, но лучезарно улыбаясь, сказала Таня. Вера Дмитриевна не озаботилась вопросом, где супруги встретились и почему не приехали вместе, спеша доложить невестке о том, что Михаэль теперь всё знает, или, вернее сказать, почти всё. Таня, будучи хорошо знакома с характером своей свекрови, нисколько не сомневалась в том, что та всё расскажет сыну, при первой же их встрече. И, теперь, когда её расчёт оказался верен,она не могла не радоваться тому, что хоть и вынужденно, но будет присутствовать при обсуждении этих новостей мамой и сыном, имея возможность наблюдать за реакцией мужа на вновь открывшиеся обстоятельства их прошлой жизни. Вспомнив о письмах, Таня решила, немедля сообщить об их содержании свекрови, а за одно и супругу:
-Вера Дмитриевна, я, когда домой приехала, то в коробке нашла два письма от Эрны Шнайдер, адресованные вашей маме, так вот там были очень важные сведения о том, что ваш муж и отец Михаэля оказался не виновен. Спустя месяца три после того, как Владимир Шнайдер был расстрелян, при попытке ограбления таксиста был найден настоящий убийца Кати. Эрна Шнайдер, судя по письмам, писала вам об этом, но вы ей не отвечали…
На лице Веры Дмитриевны застыло выражение удивления и растерянности. Она медленно поднесла руку к губам, точно хотела помешать вырваться наружу какому-то восклицанию. Не меняя выражения лица, она смотрела на невестку, потом медленно перевела взгляд на сына и тихо, словно оправдываясь, сказала:
- Мама обычно сжигала все письма от неё, не читая.
Наконец женщина безвольно опустила руки, и глаза её наполнились слезами.
-Ну, что вы, Вера Дмитриевна, главное, что он честный человек, а не убийца.
Вдруг, Вера Дмитриевна, повернулась к Михаэлю, взяла его за руку и плача быстро заговорила:
- Прости меня, прости… Я просто не хотела … мне было больно даже думать, я не могла…
Михаэль сидел молча, со странным выражением лица периодически переводя взгляд с мамы на Таню и обратно, со стороны он был похож на школьника, который пытается слушать двух учительниц сразу. Речь Веры Дмитриевны постепенно преставала быть связной и Таня, испугавшись, возможной провокации сердечного приступа, подскочив, побежала за водой и, вернувшись со стаканом в руке, обратилась к мужу:
-Я думаю надо позвать врача.
- Нет, нет, - жадно поглощая воду крупными глотками, умоляюще просила Вера Дмитриевна. - Не надо врача, мне уже лучше.
- Мам, не капризничай, я за врачом – сказал, вставая со стула Михаэль.
Но, Вера Дмитриевна, держа его руку своими тонкими цепкими пальцами, продолжала умолять:
- Сынок, я знаю, когда мне нужен врач. Я вам сама скажу, когда он мне понадобится. Если врач придёт, то вам придётся уйти, а ведь мы ещё не договорили.
Михаэль взглянул мельком на Таню и, прочитав на её лице, послание понятное только ему, сел на своё место.
-Дети, а я ведь в душе и не верила в то, что он убийца – растрогано, почти плача говорила Вера Дмитриевна – Но я не могу вам передать, что со мной творилось. Когда я рассказывала, что уехала из своего города, то я лукавила. Я бежала из него… Бежала так, словно под ногами у меня горела земля. В то время, мне часто снился пожар, огромный, всеобъемлющий, поглощающий огонь, которого уничтожал мой город. Я наблюдала, как в огне тонут дома, как обрушиваются под натиском пламени крыши… Это было не страшно, а завораживающе и приносило мне облегчение. Вам, наверное, будет трудно меня понять, но я сама, изо дня в день и из ночи в ночь сжигала своё прошлое, которое мне казалось предательски лживым. Все письма, которые приходили оттуда, я сжигала, а если их получала мама, то -она, ведь они были частью того, что я так тщательно предавала огню в своём воображении.
- Ты всё ещё считаешь, что отец тебя предал? – поглаживая её руку, спросил Михаэль.
- Раньше считала. Мне тогда казалось, что меня предали все. А теперь я думаю, что он сам стал жертвой.
- Жертвой? - переспросил возмущённо Михаэль
- Да, сынок, жертвой. Эта женщина имела власть над ним. Не знаю, как она это делала, но помню, как один раз, когда у нас была очередная попытка примирения, он мне сказал: Знаешь, Вера, со мной иногда случаются странные вещи. Я делаю то, что не хочу и сам не понимаю, почему я это делаю. Тогда я не придала его словам особого значения, а теперь, когда вспоминаю, думаю, надо было каждое слово им оброненное ловить, ведь он так о помощи меня просил, а я не понимала.
Михаэль опустил голову и тихо возразил:
- Мам, я всё понимаю и, слава Богу, что отец мой не был убийцей, но в то, что он был жертвой, прости, но я не верю. Ты ведь сама рассказывала, его женщина была очень молода и не была замечена в распутном образе жизни – тщательно подбирая слова начал Михаэль – следовательно, её трудно назвать роковой женщиной, значит, он просто хотел быть с ней. С ней ему было лучше, чем с нами.
Видя, что Михаэль накаляется, Таня вмешалась:
- А может она его приворожила?
- Таня, ты серьёзно веришь во всю эту чертовщину? - зло огрызнулся, молодой человек
-Да, сынок, Таня правду говорит. Тогда все говорили мне, что женщины их рода над мужчинами странную власть имеют. Если, кому из них мужчина понравится, то, сколько бы он не бился, а всё равно будет с ней.
- Как паук и муха – ухмыльнулся молодой человек и, улыбнувшись, взглянул на Таню. Та сидела, устремив взор на Веру Дмитриевну и, ловила каждое её слово.
- Да, я же тебе не сказала, что мы тут с Таней выяснили, что дочь этой женщины – ваша соседка и возможно твоя сестра по отцу.
От неожиданности Михаэль выпрямился и, с ужасом посмотрев на маму, выдавил из себя: какая соседка?
- Олеся – безмятежно и даже немного весело ответила Таня, искусно играя роль ничего не подозревающей жены.
- Как это? – не унимался Михаэль.
- Когда весь этот ужас случился, тебе тогда только полгода было, по городу поползли слухи, что эта женщина, из-за которой он хотел развестись – беременна. И именно поэтому он и хотел нас убить. Но, слава Богу, теперь выяснилось, что убивать он нас не хотел, а насчёт беременности, неизвестно. - вздохнув закончила Вера Дмитриевна.
Михаэль медленно, как под гипнозом, повернул голову к Тане и внезапно осипнув, попросил:
-Дай мне водички, пожалуйста.
После новости о том, что Олеся, возможно, является его сестрой, Михаэль, сославшись на усталость после перелёта и обилие новой информации, обнял маму и, сделав знак глазами в сторону входной двери, предназначенный для Тани, направился к выходу. Девушка, спешно простившись со свекровью, поспешила за ним. Они молча дошли до машины, и первое время ехали тоже молча, но Тане эта тишина в машине была просто не выносима.
- Как ты думаешь, сейчас скажем Олесе или подождём? - самым добрым голосом, спросила девушка. Ей показалось, что Михаэль, как будто испугался этого вопроса. Во всяком случае, перед тем, как ответить он посмотрел на неё, словно борясь с желанием и не решаясь спросить о чём-то. Потом, видимо уже передумав, молодой человек пробурчал:
- Как хочешь – и отвернулся к окну. Таня, делая вид, что не замечает замешательства мужа, между тем, продолжала:
- Думаю, сейчас не стоит её тревожить. У неё мама очень плоха. Подождём, ладно? – и не дожидаясь ответа супруга, продолжила тем же обычным тоном, словно между ними не было никакой неловкости – Еще, не известно обрадуется ли она этому известию или нет, вообще нужен ли ей такой, великовозрастный братик, как ты?
Михаэль молчал, отвернув от неё лицо и сосредоточившись на мелькающих за окном пейзажах, напряжённо думал о чём-то и, как казалось, не обращал внимания на Танины вопросы.
- А почему ты не сказал мне про наследство? - спросила она, наконец.
- Сюрприз хотел сделать.
- У тебя получилось – грустно пошутила девушка.
- Думал, поеду, посмотрю. Если дом хороший и место красивое, то подарю тебе, как дачу. А если дом окажется для жилья не пригодным, то вкладываться не буду и продам.
- И как дом?
- Сам дом, ничего, крепкий. Хотя крышу надо менять… Но место уже не то.
- Что значит «уже не то»?
- Раньше, это было, как мне рассказали, очень живописное местечко. Окраина города, рядом лес, озерцо. А теперь - это почти центр. Леса давно нет, а кругом высотки. К тому же покупателей на этот дом уйма. С одним, договорились. Под магазин, вроде, берёт.
- Жаль, что ты меня с собой не взял, мне бы хотелось взглянуть на ваше «родовое гнездо». - С грустью в голосе сказала Таня.
- Сейчас мне тоже жаль. Я ж не знал, что это «родовое гнездо». Думал, может кто из дальней родни.
- А маме, почему не сказал?
- Да, как бы я ей сказал? Я ж не знал, насколько близка ей была эта Эрна Шнайдер. А раз наследство, значит, она умерла. Скажи я ей об этом письме, она бы, наверное, уже тогда бы инфаркт получила бы.
Михаэль съёжился и, демонстрируя обиду за учинённый допрос, отвернулся опять к окну. Таня, раздосадованная неудачной попыткой вывести мужа на чистую воду и как-то узнать от него самого, что он там был с Олесей, решила продолжать:
- Не хочешь узнать, как дети?
- Таня, у тебя, что сердца вообще нет? Я такое узнал, а ты…
- Прости – ерничая, отвечала девушка – ты такое узнал, а я тут со своими детьми…
- Не начинай, ладно? Без тебя тошно.
Тане очень хотелось ему ответить, но, сделав над собой неимоверное усилие, она замолчала и, как только подъехали к дому обратилась уже спокойным голосом к мужу:
- Дома дети и Лиза, поэтому никаких скандалов. Договорились?
- Хорошо. - Примирительно отозвался Михаэль
- Ты детям, что-нибудь привёз?
- Понимаешь… - начал было оправдываться молодой человек, но Таня, вынув из сумки, киндер-сюрпризы, прервала его:
- На, возьми. С синим – Володе, с зелёным – Серёже.
Он молча взял подарки детям и, положив их в свою дорожную сумку, вошёл за Таней в подъезд.
Глава 34.
Оказавшись дома, Вероника Павловна, первым делом достала папку с делом» дяди Вовы» и нашла распечатанные на отдельном листике адреса его жены и сына. Это были два совершенно разных адреса, но если адрес жены «дяди Вовы», писательнице ничего не говорил, то адрес его сына был ей знаком, более того, она только вернулась именно с этой улицы и из этого дома. А как только Вероника Павловна вспомнила номер квартиры, в которую намеревался зайти молодой человек, так удачно оказавшийся с ней в одном лифте вчера, то сомнений у неё больше не оставалось. От неожиданного открытия она в бессилии рухнула на стул и почти простонала:
- Только этого ещё не хватало.- Эх, Оля, Оля! – с сожалением продолжила Вероника Павловна – чувствую: врёшь ты мне.
Некоторое время она ещё сидела, пытаясь понять, как такое могло случиться и что ей теперь делать с этой инфомацией, но сумбурные мысли ни как не желали превращаться в гениальные идеи, поэтому, повинуясь исключительно своему неуёмному азарту, писательница решила поехать по адресу жены «дяди Вовы», не для личного знакомства, а просто «на разведку», как мысленно она назвала свою вылазку.
Оставив машину на парковке, рядом с домом женщины, которую много лет назад ненавидела только за то, что она существует на свете,Вероника Павловна проследовала к её дому, испвывая, почти мистический ужас от того, на что решилась. Но, не смотря на свои страхи, она точно заворожённая шла прямо к её дому, боясь не узнать её при встрече так же сильно, как и узнать, но мысли о том, что Светлана Лихт, может признать в ней любовницу своего мужа, вызывали в душе писательницы настоящую панику. В богатом воображении нашей героини, образ вдовы Виктора Лихта рисовался в самых унылых тонах, в которых обычно рисуют неописуемые несчастия и бедствия. Ей представлялось, как огрубело и состарилось лицо убитой горем женщины, как впали её щёки и обвисли веки. Платье этой несчастной, виделось Веронике Павловне старомодным и мешковатым, обувь стоптанной и, почему-то пыльной. Пребывая в таких фантазиях, она подошла к нужному ей подъезду и уже собиралась войти, как мимо неё, в направлении парковки, где стояла её машина, пронёсся уже знакомый ей чёрный мерседес. Не на шутку испугавшись, Вероника Павловна поспешила войти в подъезд и быстрым шагом поднялась на этаж выше, чем жила Светлана, на ходу оценив нужную ей квартирную дверь. Ждать ей пришлось не долго, вскоре, уже знакомый писательнице молодой человек, перепрыгивая через ступеньку и неся два огромных пакета с эмблемами разных супермаркетов, достал ключи и открыл дверь с номером квартиры Светланы Лихт.
- Что это может значить? Нежели это сын Виктора? Тот самый» купидончик» теперь встречается с моей Олей? Нет, такого не может быть! – размышляла Вероника Павловна, всё ещё стоя на третьем этаже –Почему он открыл дверь своим ключом? Может Светлана больна или умерла, а он использует эту квартиру для личных целей? Она решила дождаться выхода молодого человека, рассудив таким образом: если квартира пуста, то молодой человек выйдет, запрёт квартиру и всё, а если его мама там, всё - таки, живёт, то она непременно выйдет его проводить,конечно при условии, что она в состоянии ходить. Ждать ей пришлось не долго. Спустя четверть часа, писательница услышала гулкие голоса и звук открывающейся двери. Дама тихонько, буквально на цыпочках прокралась к перилам и стала таким образом, чтобы интересующая её дверь была хорошо видна. Из двери вышел молодой человек и, на секунду остановившись, хлопнул себя по карманам.
- Мам, я, кажется, телефон забыл - сказал он, провожавшей его, хозяйке квартиры.
В ответ из квартиры донёсся звонкий женский голос:
- Не возвращайся. Я сама поищу. Где он?
- Посмотри, может под зеркалом?
- Михаэль, я не нахожу. Под зеркалом его точно нет. – Продолжал доноситься голос уже из самой глубины квартиры.
- Мам, ну я не знаю, может на диване.
Через минуту на лестничную площадку вышла среднего роста женщина с крашеными в русый цвет волосами, в длинном сатиновом халате и уютном фартуке. В руках у неё был телефон и прозрачный пакет с пирожками. Вероника Павловна вдруг ощутила, как на душе у неё стало легче от того, что вид этой женщины нисколько не соответствовал образу той несчастной, которая рисовалась её воображением.
- Вот, возьми мальчикам. И скажи им, что в воскресенье пойдём в парк.
- Спасибо, мам – сказал молодой человек, чмокая её в щёку и, прокричал уже на ходу: - скажу
- Тане привет передай – в след ему, точно спохватившись, крикнула женщина в халате, но он, видимо уже её не слышал. Она постояла, ещё некоторое время и зашла в квартиру, только, когда услышала звук захлопнувшейся парадной двери. Вероника Павловна, сначала подошла к перилам, потом выглянула и, убедившись, что в подъезде воцарилась тишина, стала спускаться. Между первым и вторым этажом она остановилась возле окна и подождала, пока чёрный мерседес не пронёсся в обратном направлении. Теперь, почувствовав себя в полной безопасности, она могла спокойно идти на парковку к своей машине, но мысли её уже были заняты Михаэлем и вернувшись домой, Вероника Павловна, первым делом решила позвонить генералу. Но не успела эта идея , обрести конкретную форму, как сотовый, ещё лежащий в сумочке дамы, внезапно пискнул и нервно зажужжал. От неожиданности она вздрогнула. Быстро перебирая в памяти всех, кто мог бы ей сейчас позвонить и, так же быстро отметая все, пришедшие ей на ум варианты, писательница достала, всё ещё пищащий, телефон. Она облегченно вздохнула, когда увидела, что это не звонок, а напоминание о том, что завтра с утра ей надо быть на плановом осмотре у её старинной подруги, а по совместительству и гинеколога, Людмилы Леонидовны Жалковской.
- Какое счастье, что кто-то придумал эти напоминалки - подумала она – я сама бы и не вспомнила со всеми моими делами, об этом осмотре.
К слову сказать, наша героиня страсть, как не любила ходить по врачам. Любое напоминание, подобное тому, что она получила только что, могло испортить ей настроение на всё оставшееся время вплоть до визита. Она начинала нервничать, вспоминать, чем болели её родственники и знакомые, а больше всего искать причины, по которым можно было бы отложить визит. Но сегодня, Вероника Павловна, была настолько одержима своими планами относительно вывода Ольги на «чистую воду», что не стала заморачиваться по поводу завтрашнего визита к врачу и, отметив для себя, что надо будет искупаться и пораньше лечь спать, стала звонить Олегу Николаевичу.
- Добрый день, Олег Николаевич!
- Вы ли это?! Добрый день, Вероника! Очень рад слышать ваш голос! Как ваши дела?
- Я тоже очень рада вас слышать, а звоню я к вам опять за помощью – сказала она тоном провинившейся школьницы.
- Слушаю вас внимательнейшим образом и, обещаю всё, что в моих силах исполнить – радостно заявил генерал
- Скажите, пожалуйста, возможно ли узнать проходил ли человек лечение в больнице или нет?
- Если это вам надо, то, конечно возможно.
- Это чудесная новость. Спасибо вам огромнейшее. – Сказала она и, кокетливо чмокнула губами, воспроизведя воздушный поцелуй.
- Пока, что не за что, но я могу рассчитывать на вечер в вашем обществе?
- Ну, конечно же!
- Скиньте мне на почту все данные, которые у вас имеются о человечке и номер больницы – сказал он деловым тоном, словно давая понять, своей собеседнице, что приступает к делу немедленно.
- Сию минуту пришлю! Вы – ангел!
- Честь имею – попрощался генерал. Вероника Павловна вторично чмокнула губами, имитируя звук поцелуя и отправилась готовить себе ванну. Она, почти сразу, переслала генералу все необходимые сведения и впервые задумалась: правильно ли она поступает с, без сомнения, влюблённым в неё, мужчиной?
- Да разве я играю с ним – думала она уже лёжа в ванне – за это время я узнала его гораздо лучше, чем знала прежде, когда мы оба были не свободны.» Не свободны» - что за оборот?! Звучит, как-то страшно, как слово «заточение». А теперь я свободна или одинока? А может быть это одно и тоже. Нет, не может. Ведь одинокий человек не обязательно свободен, а свободный…? Да, если человек считает себя абсолютно свободным, значит он одинок! Как причудливо устроен мир. Все мечтают о свободе и, одновременно с этим, бояться одиночества, которое является условием полной свободы. Получается, что и счастье невозможно, когда человек свободен, потому, что он одинок. Бедная моя Оленька! Она думает о свободных отношениях, а на самом деле просто бежит от одиночества. Ведь в сущности, все эти высокомерные красавицы, с экранов телевизоров, рассуждающие о прелестях свободной жизни в современном мире, просто несчастные бабы, неспособные любить и цепляющиеся за красивые слова о свободе, с единственной целью не признаться, что они никому не нужны и не стань их сегодня никто и не заметит, настолько они ничего из себя не представляют.
От этих рассуждений на душе у Вероники Павловны стало грустно, ведь Оля, теперь, после гибели мужа, тоже стала одинока, равно и несчастлива.
- Неужели Михаэль и есть тот самый таинственный пациент? - спрашивала себя писательница -Если, завтра выяснится, что это так, значит Вадима она хотела убить из-за него.
Мысли, которые приходили в голову писательницы пугали её своей логичностью и правдоподобием. Она понимала, что если таинственный пациент и Михаэль одно и тоже лицо, то Оля, как и она, много лет назад – одержима и её надо остановить, но как это сделать она всё ещё не знала. Ей оставалось одно- ждать завтрашнего звонка генерала.
Глава 35.
Едва Таня с Михаэлем переступили порог дома, как дети с шумом накинулись на отца, обрадованные его возвращением. Он, точно очнувшись и позабыв о тяжёлом дне, с трудом сумев переобуться под натиском мальчишек, смеялся и шутил с ними, как это бывало всякий раз, когда он возвращался из командировок. Наконец, выдав каждому из них по киндер- сюрпризу, повеселевший отец, посадил младшего себе на плечи, а старшего взял за руку и пошёл с ними в зал. Таня с Лизой отправились на кухню заниматься подготовкой к обеду.
-Ну, что было, рассказывай? – оглядываясь осторожно по сторонам, шёпотом спросила Лиза. Таня, глубоко вздохнув, рассказала в красках встречу с мужем в квартире свекрови и то, как он выслушал предположение, что Олеся может быть его сестрой. Лиза слушала внимательно, ни разу не перебив рассказчицу и деловито нарезая овощи для салата. Когда Таня закончила, девушка сделала свой вывод: Молодец, ты всё- таки, Танька! Не нервы у тебя, а канаты. Я бы уже всё ему выпалила прямо в лицо. А на квартиру к Вере Дмитриевне он за коробкой приходил. Сто процентов за ней. Потому он так и разозлился, что ты там оказалась. Все планы ему нарушила.
- А я теперь ему много планов разрушу, наверное.
После обеда Михаэль сказал, что чувствует себя совершенно разбитым и ушёл в спальню. Дети остались в зале смотреть телевизор, а девушки, собрав посуду, пошли на кухню и разговор продолжился.
- Сейчас, наверное, лежит там и Олеське своей написывает– сквозь зубы сказала Лиза, начиная мыть посуду. - Пусть огорошит её, что они родственнички. - Предположила она, зло хихикнув.
- Не думаю, что он это сделает. Даже если он ей сейчас и пишет, о том, что они брат и сестра сообщать не станет. – задумчиво ответила Таня.
- А вдруг они не брат с сестрой? Внешне они вообще не похожи.
Таня задумалась и, не меняя выражения лица, стала размышлять вслух:
-Всё может быть. Вера Дмитриевна скора на расправу, а тут надо всё просчитать. Михаэлю было полгода, когда погибла его сестра. А Олеся родилась почти через одиннадцать месяцев после этого – загибая пальцы и внимательно их, разглядывая, сказала Таня.
- А, как же мы с тобой тогда просчитались? – недоумённо спросила Лиза.
- Я ж точно не знала, сколько было Михаэлю.
Обе девушки на пару минут замолчали, обдумывая значение и ценность этих расчётов. Прервала молчание Лиза:
- И, что теперь, скажешь Михаэлю, что она ему не сестра?
- Пока ничего не скажу.
- Пока, что?
- Пока я не узнаю всё, что возможно об их связи.
- А то ты не знаешь – ухмыльнулась Лиза
- То, что я знаю – к делу не пришьёшь.
- А, что пришьёшь, по – твоему к делу? – продолжала расспрашивать Лиза
- Факты, не опровержимые факты, что б никто из них не мог отвертеться - цинично, ответила Таня.
- Застукать их что ли?
- Да, хоть бы и застукать.
- Ну, это у тебя не получится.
Таня глубоко вздохнула и сказала: получится. Если он позволил себе так со мною разговаривать, значит, там уже всё по-взрослому.
Лиза не очень понимала такие обороты речи, но перебивать Таню глупыми вопросами не решалась и продолжала слушать внимательно, надеясь, что из общего контекста она правильно уловит смысл не понятного для неё выражения.
-Понимаешь, Лиза, Михаэль таким никогда не был. Ты у нас мало бывала и, Михаэль почти всегда был в разъездах, поэтому ты его плохо знаешь. Когда у нас Володя родился, мои родители уже за границей жили, а его мама, как раз после первого инфаркта выписалась, так Михаэль мне и маму, и папу заменил. Ночью вставал, приносил мне ребёнка на кормление, потом ходил с ним, укачивал. Подрос Вова, он и смеси готовил и гулять с ним ходил, что бы я поспала, а ведь работал ещё за двоих. Знаешь, сколько мне женщин во дворе завидовали. Бывает, прохожу мимо лавочек, где все наши тётки сидели, поздороваюсь, а мне вслед шипение за спиной, словно я мимо серпентария прошла. А я думала: ну и пусть завидуют. Денег нам тогда не хватало ужасно, но мы родителям не жаловались, хотели самостоятельности, поэтому вещей у нас с Михаэлем мало было, вот я помню, глажу ему рубашку и думаю: ну и пусть, что у моего мужа только три рубашки, зато он всегда будет ходить в чистом и глаженом. А потом, когда бизнес пошёл тогда уж и на памперсы, и на рубашки, и на всё стало хватать. Опять же, мои родители приехали, они стали Вову к себе брать. Кстати, первой его мама стала к нам приезжать, а потом уже и мои.
- Ну, прям святой Михаэль! – язвительно улыбнувшись, пошутила Лиза.
- Нет, Лизок! Совсем не святой Михаэль. Вот не зря говорят, что пройти надо огонь, воду и медные трубы. Огонь и воду мы с ним вместе прошли, когда бизнес начинали, когда ребёнок родился, а вот медные трубы он один проходил, без меня. Когда стал Михаэль твёрдо на ногах стоять, бизнес стал известен, появилось у него много «друзей» и со всеми рестораны, сауны, компании, куда с жёнами не ходят. Особенно близок был к нему тогда один дружок Матвей, с очень говорящей фамилией –Хитрук. Вечно нахваливал его, идеи всякие внушал, а между делом против меня настраивал, мол, что ты, подкаблучник что ли, вокруг юбки жены тереться? А однажды, на каком- то деловом обеде или ужине, познакомил его с одной девицей. Я не сразу поняла, в это время Вовка болел, потом мама в больницу попала. Но как-то кожей стала чувствовать, что-то происходит с моим мужем. И я ему сказала, что, мол, ребёнок подрос и мне надо обратно в бизнес возвращаться. Что тут началось… Я тебе передать не могу. Не хочет меня обратно пускать и всё. Тогда я предположила, что у него кто, то есть. Наняла такси, благо деньги позволяли, и покаталась за ним денёк. Смотрю, под вечер, подъезжает к салону красоты и стоит, ждёт её. Такси, на котором я приехала, стало почти сразу за ним. А я звоню ему и спрашиваю так ласково: где ты? Скоро ли домой? А он мне отвечает, что на работе совещание с утра на вечер перенесли и он задержится. И вот, когда он мне это говорил, я вышла из такси и постучала ему в окно. Видела б ты его лицо – сказала Таня и засмеялась.
- Я представляю – заливаясь звонким смехом, поддержала её Лиза.
- А я села и говорю: ну, что поехали домой? И поехали.
- А дома, что? - перестав смеяться, спросила Лиза
- А что дома? Прощения просил, на коленях стоял. Она ему позвонила, так он так отъехал на неё и при мне телефон её заблокировал. С тех пор, с этим делом у нас тишина была.
- А ты вот так сразу его простила?
- Нет, не сразу, конечно, а потом…Знаешь, сестрёнка у коня четыре ноги и то, спотыкается, а у человека только две…
- И сейчас простишь?
- А ты, что волнуешься, что я одна не успею остаться?
- Ты что, с ума сошла? Просто не хочу, что б ему всё с рук сошло
- Не бойся, не сойдёт и не обижайся, я просто разобраться хочу. А для этого нельзя ничего с горяча делать.
- Мне б твою выдержку – вздохнула Лиза.
- Дай Бог, что б тебе моя выдержка никогда в жизни не пригодилась. - грустно ответила Таня.
Тем временем, Михаэль, лёжа в спальне никому не писал, а повернувшись на бок и уставившись застывшим взглядом в окно обдумывал ту информацию, которая, подобно лавине обрушилась на него и лишила душевного равновесия. Ещё десять или пятнадцать лет назад, молодой человек мечтал побывать на могиле, своего погибшего в автокатастрофе отца, но сегодня, за несколько часов, проведённых в больнице у мамы, он узнал о нём так много, что уже не понимал, как относиться к узнанному. Воспоминания о времени, проведённом в городе N, лишились радужного ореола романтики и всплывали теперь в его памяти совсем в ином, более тревожном цвете. Ещё недавно будоражащее его бурную фантазию» Катино озеро», утратило весь флёр таинственности, оголив перед ним всю мрачную жестокую тайну своего названия. Накрывшись с головой одеялом, он силился представить себе, ту трагедию, что разыгралась много лет тому назад там, где он недавно был счастлив, но воображение отказывало ему, а в памяти, вопреки желанию, всплывали совсем иные картины, связанные с этим городом, которые успокаивали и даже убаюкивали его. Прошло совсем немного времени и все эти картины перекочевали в сон, в котором он блаженно улыбался, видя Олесю, лежащую на широком синем полотенце у самой кромки озёрной глади и приветственно машущей ему рукой.
Глава 36.
Утро Вероники Павловны началось, как в далёкой юности, по будильнику. Из не зашторенных окон спальни сиреневый свет весеннего утра проливался на подоконник, на пол и на край её кровати, оставляя в полной темноте углы и дальнюю часть комнаты. От этой таинственности веяло уютом, который бывает только в детстве, когда ничего, кроме внутреннего счастья не имеет значения. Она встала бодро и даже радостно, за ночь, совершенно позабыв вчерашние печальные размышления. Ей захотелось растворить окно и вдохнуть этот лёгкий холод уже светлеющего неба, но здравый смысл, столь присущий нашей героине, помешал осуществить это желание. Отказавшись от завтрака, она быстро умылась, нанесла лёгкий макияж и накинув пальто направилась к выходу. Вероника Павловна была уже почти в дверях, когда раздался ожидаемый ею Звонок от генерала!
- Доброе утро, Вероника! Я вас не разбудил?
- Доброе утро – отвечала она бодрым голосом, закрывая за собою входную дверь. – Я уже давным - давно на ногах.
- Ну и славно, а то я волновался, что рано звоню.
- Ой, Олег Николаевич, прошу вас, не тяните – несколько раздражённо попросила дама.
- Слушаюсь – весело отреагировал генерал – Михаэль Поляков оказался на редкость здоровым парнем…
- Ну, слава Богу – облегчённо вздохнула Вероника Павловна
- Правда – продолжал Олег Николаевич – пять лет назад он попал с подозрением на инфаркт в ту больницу, что вы указали, и пробыл там десять дней. Инфаркт не подтвердился
-Господи, все - таки он – выдохнула писательница и на минуту закрыла глаза.
- Что - то не так? – забеспокоился генерал - я вас расстроил?
- Нет, нет, всё в порядке. Вы здесь абсолютно не причём. Просто мне уже ехать надо…
- Может, вечером встретимся?
- Отличная идея – сказала она растеряно, желая, как можно скорее отделаться от своего собеседника – приходите ко мне вечерком, посидим, поговорим… Часов в восемь, вас устроит?
- Буду, как штык!
- Тогда, до вечера – ответила она и выехала со двора на улицу.
После разговора с генералом от хорошего настроения Вероники Павловны не осталось и следа. К кабинету Людмилы Леонидовны она подъехала вовремя и, сообщив о своём прибытии медсестре в регистратуре, заняла место в комнате ожидания. Ей не пришлось ждать. Молодая полненькая медсестра с круглыми розовыми щёчками и курносым носом, заглянув в полупустую приёмную, назвала её фамилию и пригласила к доктору.
- Людочка – простирая объятия и улыбаясь, начала писательница – представляешь, чуть не забыла, что ты мне на сегодня назначила. Они обнялись, и Людмила Леонидовна, словно пропустив мимо ушей речь подруги, заняла своё место за большим письменным столом.
- Вероника, пришли твои анализы. – Опустив глаза начала Людмила Леонидовна, низким густым голосом - и мне не чем тебя порадовать.
Она отвела взгляд,точно боясь встретиться взглядом со своей подругой. Та же, напротив искала её взгляда пытаясь различить в нём знаки, говорящие о чём-то хорошем.
- Люд, что это значит? – с надеждой в голосе спросила Вероника Павловна.
- У тебя рак яичников, Вероника – смотря в монитор тяжело справляясь с собственным голосом, коротко отвечала Людмила Леонидовна
- Рак? Ты уверена? – с недоверием в голосе спросила её пациентка
Людмила Леонидовна молча кивнула.
- А какая стадия? – растеряно спросила Вероника Павловна
- Последняя – смахнув слезу, ответила врач
- А, что же теперь мне делать? – растеряно и как-то по - детски спросила пациентка, в глазах которой уже блеснули слёзы.
- Что ни делай – всё поздно – взяв себя в руки, ответила её подруга, превратившись вновь во врача.
- Подожди, так не бывает. Ты же не онколог…
- Вероника, я отослала, по своим каналам, твои анализы в онкологию . Твоя опухоль – рак, а твои проблемы с желудком и костями – метастазы. Твоя нелюбовь посещать кабинет гинеколога привела тебя к этому результату. Ты же меня не слушала…Никогда не слушала…
- Я буду. Я теперь всегда буду тебя слушать – залопотала Вероника Павловна, словно в надежде, что Людмила Леонидовна, в ответ на её обещания, изменит свой вердикт.
Людмила Леонидовна молча покачала головой и опустила глаза.
Вероника Павловна хотела, что-то спросить, но осеклась и замолчала. Её подруга молча вышла из-за стола и, обойдя его, подошла к ней.
- Прости меня, Вероника, но я уже ничего не могу сделать с этим – сказала она, обняв писательницу – и никто не сможет.
- Сколько у меня есть времени?
- Не знаю
- Больше года?
Людмила Леонидовна едва качнула отрицательно головой
-Год?
- Нет – отвечала врач – от силы полгода.
- Значит, надо рассчитывать месяца на три - четыре - задумчиво произнесла Вероника Павловна и встала. – Мне надо спешить – грустно улыбнувшись, сказала писательница, глядя на подругу полными слёз глазами.
Она вышла на улицу и свежий, прохладный воздух, который теперь ей казался необыкновенно сладким, лёгким дуновением ветерка высушил её слёзы, но, одновременно с этим, она почувствовала, как тяжёлый ком, неизвестно откуда появившейся в её горле, сжал его так сильно, что мешал ей дышать. Решив, успокоиться, взять себя в руки и определить план действий, она зашла в маленькое кафе, откуда доносился прелестный аромат свежесваренного кофе.
Вероника Павловна села за маленький столик, покрытый дешёвой и, как ей показалось, не совсем свежей скатертью, двумя руками обхватив широкую белую чашку с дымящимся ароматным напитком и подула. Страшная мысль вдруг, как шаровая молния влетела в её сознание, на мгновение, ослепив его своей естественностью: а ведь ничего не изменится от того, что меня не станет. Вот я сижу, пью кофе, … а сколько до меня вот так же, как и я сейчас, сидели на этом самом месте, пили кофе или чай… и скольких из них уже нет. И никто ведь об этом не думает, да я и сама об этом не думала бы…
Она мотнула головой, стараясь избавиться от чёрных мыслей, но они её не покидали.
- Странно, почему мне не страшно? Или страшно? Не понимаю. Обидно. Да, да, именно обидно и страшно тоже. Страшно, что не будет уже ни этого кафе, ни этого ветерка…Страшно или обидно…Даже и не объяснишь никому. Нет, сейчас нельзя раскисать. Надо дописать роман и сделать так, чтобы Оля его прочла, а ещё надо успеть исправить всё, что я натворила и спасти семью Михаэля.
Она сделала ещё глоток и, глубоко вздохнув, тихо сказала себе: Хватит ныть, Ника, у тебя мало времени!
Вернувшись домой, Вероника Павловна, совершенно забыла о, назначенном ею визите генерала и вспомнила о нём, только, когда дверной звонок, резко и неожиданно, буквально прогремел, нарушив звенящую тишину её квартиры. Всё время по возвращению из утреннего вояжа, она была дома и, отключив телефон, писала роман, периодически бросая скомканные листы в мусорную корзину и чёркая строки. Вдохновение, очевидно разбуженное столь фатальным известием, принуждало её завершить начатый ею замысел и, потому, писалось ей легко. Если бы кто-то мог наблюдать за Вероникой Павловной со стороны, то ни за, что не разглядел бы в этой, увлечённой женщине с горящими глазами, умирающего человека, чья жизнь продлится не более полугода.
Услыхав звонок, она нехотя оставила свою работу и, мысленно сетуя на свою забывчивость, пошла открывать, прямо, в халате. Ей больше не хотелось играть, жизнь не оставляла ей времени на это.
Она широко распахнула дверь и приняла, неизменный букет роз из рук генерала.
- Олег Николаевич, спасибо!
Генерал, похоже, абсолютно не удивлённый её домашним видом, довольно улыбался, протягивая ей, пакет в котором явно угадывалась бутылка её любимого токайского вина.
-Добрый вечер, Вероника! Я сегодня безлошадный. Взял такси, вышел у парка и прогулялся до вашего дома пешком. Вечер, просто волшебный и, знаете, в воздухе такой аромат… просто пахнет весной.
- Проходите на кухню – ответила она и, для поддержания разговора спросила: а на улице не слишком холодно?
- Да, что вы?! Теплынь! Я же говорю - весна!
- Но, насчёт аромата вы погорячились. До ароматов ещё далеко.
- А мне кажется, что всё уже вот-вот случится. Помните, в прошлом году, в это время ещё морозы были…
- Да, в прошлом году в это время ещё снег лежал.
- Вы тоже заметили? Каждый год всё теплее и теплее! Представляете, что в следующем году будет в это время? – спросил генерал
Вероника Павловна, занимающаяся в этот момент цветами, услышав последние слова гостя, на мгновение замерла и как то, странно взглянув на него, снова продолжила возиться с букетом. Он уловил её взгляд и, почувствовав, какой-то нерв в нём замолчал.
Поставив вазу, с густо пахнущими розами, в центр кухонного столика хозяйка дома, неожиданно предложила:
- А давайте тут посидим?
- С удовольствием! – радостно поддержал её гость.
- Честно говоря, я так сегодня заработалась, что даже не переоделась к вашему приходу – она виновато развела руками и добавила – посидим посемейному, поговорим. В последних её словах генерал услышал нотки боли и насторожился.
- Как прикажите, Вероника. - Произнёс он без улыбки в голосе. – Может, помочь вам?
-Да, помогите, пожалуйста. Доставайте всё из пакета, а я сырок нарежу и бокалы достану.
Через несколько минут, когда стол был уже накрыт, и они сидели, друг напротив друга Олег Николаевич поднял свой бокал и произнёс:
-Я хочу выпить за вас, Вероника! Вы, конечно не знаете, но ваше появление в моей жизни стало для меня тем горизонтом, к которому хочется стремиться, несмотря ни на что, забывая обо всём, просто идти вперёд и этим жить!
Вероника Павловна чуть заметно покраснела и, звонко стукнувшись бокалом со своим визави, ответила:
-Олег Николаевич, как вы красиво сказали. Только, словно не про меня.
- Вы, меня знаете, я говорю, только то, что чувствую. - Стушевался генерал
-Простите – сказала писательница - положив на его руку свою. – А давайте перейдём на» ты»?
От неожиданного предложения, глаза гостя округлились и загорелись, словно кто - то включил в них, до этих пор выключенные, лампочки.
- Давайте – согласился он.
-Ну, вот и славно, надо было давно уже это сделать – сказала хозяйка и улыбнулась.
- Признаться, я не решался вам, то есть тебе это предложить. Думал, обидитесь, то есть обидишься.
- Всё то мы откладываем – задумчиво глядя прямо перед собой, произнесла Вероника Павловна и добавила, переведя взгляд на лицо генерала - а жить надо ничего не откладывая на потом, потому, что «потом» может и не случиться. Давай выпьем за тебя! Ты для меня – настоящий, а если честно, то и единственный друг и я очень надеюсь, что ты останешься моим другом навсегда! Спасибо тебе! А ведь ты, даже не знаешь, что означает для меня твоя помощь!
Договорив, она выпила оставшееся в бокале вино и в глазах её блеснули слёзы. Генерал допил своё вино и, заметив этот блеск, в глазах сидевшей напротив его дамы, не выдержал и спросил:
- Что случилось, Вероника? Ты сама не своя, думаешь я не вижу?
Она, отвернувшись от него, сильно всхлипнула и, стараясь сдерживать слёзы ответила:
- Ничего особенного, просто я умираю.
Ему показалось, что он ослышался:
- Прости, я не расслышал, что ты сказала?
Вероника Павловна повернулась к нему. Её серые глаза блестели, а кожа вокруг них была тёмно-розовой, почти красной. Она хотела повторить свои слова, глядя ему в глаза, но вместо этого заплакала. Увидев её плачущей, генерал вскочил со своего места и, подбежав к ней, казалось, сгрёб её в охапку и плотно прижал к своей груди, точно пытаясь прикрыть собою от чего-то страшного и неотвратимого. Оказавшись в его объятиях, она размякла и, наконец, заплакала, впервые за этот долгий день. Он гладил её по спине и что - то шептал, но она ничего не слышала и не отвечала ему. Они сидели так долго, пока Вероника Павловна потихоньку не начала успокаиваться. Почувствовав это, Олег Николаевич, ослабил свои объятия и, вскоре, она выпорхнула из них и, извинившись перед гостем, зашла в ванную, чтобы привести себя в порядок. Вернувшись обратно, писательница нашла своего гостя стоящим у подоконника и смотрящим в окно. Услышав её шаги, он обернулся и встретился с ней глазами.
- Я должна тебе всё рассказать, потому, что одна я не успею – сказала Вероника Павловна и, взяв за руку генерала, повела его в зал.
В зале она рассказала ему весь свой день, но, когда она закончила Олег Николаевич её спросил:
- Ты так и не позвонила дочери?
- Нет. Я не хочу, чтобы она, что-то знала.
- Прости, но я тебя не понимаю. Вы видитесь не так уж часто, но теперь, когда времени для общения у вас осталось не так много, ты должна ей всё рассказать, что бы она была с тобой рядом всё это время.
- Зачем? Что бы она смотрела на меня и мучилась осознанием того, что меня скоро не станет? Понимаешь, я хочу умереть для неё один раз, а так я буду умирать для неё всякий день, когда она будет меня видеть. Нет, я хочу, чтобы моя девочка радовалась жизни, как можно дольше. А ещё, я хочу уберечь её, но в этом мне без тебя не справиться.
Она посмотрела исподлобья на него и спросила:
- Поможешь?
- Никогда больше не задавай мне этот вопрос, ладно?
Она согласно кивнула и попросила:
- А ты никогда не напоминай мне о том, что я сегодня узнала, хорошо?
В знак согласия он молча протянул ей руку, но, когда она вложила в его ладонь свою, Олег Николаевич наклонился к её руке и поцеловал её. Вероника Павловна улыбнулась и, расположившись по удобнее на диване, приготовилась к долгому рассказу, ведь теперь ей предстояло посвятить своего гостя во все подробности своей жизни и планы по восстановлению, разрушенной ею, когда то, справедливости.
Вечер плавно перетёк в ночь, а Вероника Павловна, уютно расположившись на диване и подобрав под себя ноги, укутанные пледом, всё ещё рассказывала Олегу Николаевичу о своей странно скроенной жизни. Он слушал её внимательно, но не пристрастно, почти не задавая вопросов, лишь изредка кивая головой в знак своего понимания или согласия. Ночь почти закончилась, но никто из собеседников этого не заметил. Откровенный монолог писательницы, незаметно, превратился в диалог и, вот уже она слушала Олега Николаевича то с улыбкой, то с удивлением поднимая брови. Время шло, а они всё не могли наговориться. Когда, наконец, они оба почувствовали усталость, за окном чернота ночи уже бледнела, предвещая скорую серость рассвета.
- Я, пожалуй, пойду, - тяжело и нехотя, вставая с дивана, сказал генерал.
- Ну, куда ты пойдёшь? Оставайся, я тебе здесь постелю, а утром позавтракаем вместе!
Олегу Николаевичу идея Вероники Павловны явно пришлась по душе и он, повинуясь её командам, с готовностью раскрывал диван, расстилал вместе с ней простыню и лично заправил одеяло в пододеяльник. Когда постель для генерала была готова, гостеприимная хозяйка оставила его, пожелав на прощание приятных сновидений и пошла к себе, где сразу же заснула, едва её голова коснулась подушки.
Как ни странно, но проснулась Вероника Павловна рано и долго лежала, вспоминая ночные разговоры и периодически прислушиваясь, не пробудился ли гость. Постепенно от воспоминаний о вчерашнем дне её мысли перенеслись к размышлениям о способах достижения той самой справедливости, которую ей так хотелось восстановить.
Она потихоньку встала и, стараясь не потревожить сон генерала, прошла в ванную. Закончив привычные утренние процедуры и расчесавшись, она немного подкрасилась, перед тем, как выйти в коридор. Но стоило ей покинуть ванную, как она ощутила сказочный аромат кофе и, голос вчерашнего гостя, доносящийся из кухни, бодро позвал её по имени:
- Вероника!
Она хотела ответить, но от странного смятения чувств дыхание её перехватило и она, молча улыбаясь, вошла в кухню.
- Доброе утро, Ника! Можно я буду тебя так называть? – спросил Олег Николаевич.
Она, остановилась в дверях и, прислонившись щекой к дверной раме ответила:
- Доброе утро, Олег! Конечно можно! Я даже представить не могла, что уже отвыкла от этого пожелания!
- Что ты имеешь в виду? – наливая кофе в чашки, спросил генерал
- После смерти мужа мне, в этих стенах, никто не желал доброго утра!
- А домработница Ира?
- Ира не обладает мужским голосом и не варит такой волшебный кофе.
Они сели за стол и Вероника Павловна, намазывая на белую булочку масло спросила:
- Как спалось?
- Спал, как младенец! – отвечал генерал, отпивая кофе из фарфоровой кофейной чашечки – А тебе?
- И мне то же. – Сказала Вероника Павловна и протянула ему булочку, смазанную тонким слоем масла, поверх которого она ложкой густо уложила малиновый джем. Олег Николаевич, хотел было снять излишки джема с булочки и, даже взял нож, но она его остановила:
-Нет, нет! Ты, только попробуй! Это безумно вкусно!
Повинуясь её страстному натиску, он откусил кусочек и поднял вверх большой палец! Она, радостно хлопнула в ладоши, точно выиграла в каком-то споре:
- Я же говорила!
- Признаю, ты права и это определённо безумно вкусно - заулыбался гость, продолжая угощаться булочкой.
- Знаешь, какая мысль мне пришла в голову только, что? – спросила Вероника Павловна своего гостя и, не дожидаясь ответа продолжила: Надо срочно узнать, живы ли родители Виктора.
- Зачем?
- Если они живы, то можно, как-то сообщить им, что Виктор жив.
- А если их уже нет в живых? - спросил генерал и на последнем слове осёкся. Но писательница не заметила неловкого положения своего гостя и ответила:
- Я думаю, что если их уже нет, то они оставили наследство или его жене, или его сыну. Сможешь это узнать? - она посмотрела на него умоляющим взглядом.
- Не волнуйся, я думаю через три – четыре дня у меня будут ответы на все твои вопросы. А, что за наследство они могли оставить, как думаешь?
- У них был дом. Большой, красивый, но не в центре. Виктор в нём вырос.
- Понятно. А чем ты сегодня планируешь заняться?
- Писать, писать и писать!
- Тогда не буду тебе мешать, тем более что я уже поел – сказал Олег Николаевич и, взяв её руку, нежно прикоснулся к ней губами. Она не удержалась и провела рукой по его пышной седой шевелюре, когда он склонился перед ней.
- Я буду ждать – сказала писательница и нежно взглянула на него.
- Я постараюсь поскорее – отвечал он по-военному коротко и, отпустив её руку, направился к выходу.
- Спасибо за кофе – опомнившись, в след ему, крикнула Вероника Павловна и, её голос эхом прокатился по подъезду. Он обернулся и, махнув ей рукой, продолжил свой спуск по лестнице.
Вернувшись на кухню, она стала собирать посуду и, воскрешая в памяти недавнюю беседу с генералом, блаженно улыбалась. Теперь она жалела, что когда-то тратила свою жизнь на пустое актёрство, когда могла наслаждаться обществом этого человека, с которым ей было так душевно легко и просто.
- До чего же мы всё усложняем! – подумала она. - Почему надо притворяться, чтобы нравиться, чтобы производить нужное впечатление? Зачем нужны все эти усилия? К чему они? Ведь если ты не нравишься и вынуждена притворяться, то надо сразу иметь в виду, что притворяться придётся всю жизнь или ты сразу разонравишься, и он начнёт искать себе другую. Отсюда все эти семейные трагедии. Как же я этого раньше не понимала? Неужели, стоило мне узнать, что время моей жизни ограничено, как мудрость, которая скапливалась в расчёте на старость, распечатала свою кубышку, что бы я имела возможность пересмотреть свою жизнь? Да, - грустно улыбнулась Вероника Павловна – старости у меня не будет, а может это и хорошо?
Глава 37.
Олеся, почувствовав страшную усталость и внутреннюю опустошённость, закрыла роман и взглянула на, висевшие над кроватью мамы, часы. Их стрелки указывали на цифру шесть. Девушка встала с диванчика и подошла к окну совершенно дезориентированная во времени суток. Отдёрнув шторы, она увидела, как в прозрачной сиреневе неба, уже яркими мазками жёлтого цвета, пробивается солнце.
- Утро – подумала она. Сколько ж времени я читала? Девушка оторвала взгляд от окна и взглянула на рукопись, которую только недавно ещё держала в руках и мысленно отметила, что до окончания повествования оставалось уже значительно меньше, чем было прочитано ею. Надо сказать, что во время чтения рукописи, душа её претерпевала настолько противоречивые состояния, что выразить их одним-двумя словами было бы невозможно. Порой, когда она читала воспоминания Вероники Павловны о любви к Виктору, ей, становилось, безумно жаль маму, которая вынуждена была хранить свою тайну всю жизнь, считая себя виновной в гибели любимого человека, и тогда на глаза девушки наворачивались слёзы, губы начинали нервно дрожать, а к горлу подкатывал ком и затруднял дыхание. Но, когда рукопись рассказывала о жизни Ольги, в которой девушка без труда угадывала себя, то, негодование и обида овладевали ею на столько, что желание отшвырнуть рукопись в самый дальний угол было самым скромным из общей массы действий, о которых она мечтала. В эту минуту ей хотелось спорить, кричать, доказывать, делать всё, что угодно, только бы показать маме, как та заблуждается на её счёт. Во избежание излишней нервотрёпки, она пыталась отнестись к роману, как к художественной литературе, но так и не смогла этого сделать. Слишком всё было узнаваемо и реально, а значит, это было – послание, для неё и она должна была не только прочесть его, но и понять, что хотела сказать ей мама, от чего уберечь. Олеся взглянула на неё. Лицо мамы, не выражавшее никаких эмоций, при утреннем полумраке, ещё царившем в комнате, казалось, каким-то серым. Приглядевшись, неожиданно, девушке показалось, что черты лица мамы потеряли свою округлость и странным образом заострились. Она подошла к кровати и немного пригнулась в попытке рассмотреть эти изменения поближе, как вдруг ей почудилось, что лицо, в которое она так тщательно вглядывалась, серое и острое, совершенно не похоже на лицо её мамы. Сделав это открытие, Олеся резко распрямилась и неуклюже отшатнулась от постели, лежащей неподвижно писательницы. Мистическое чувство страха холодком пронзило её грудь. Девушка вернулась к окну и открыла створку. Прохладный свежий воздух ворвался в комнату ветром, мгновенно превратив тяжёлую строгую штору в лёгкий и дерзкий парус. От прохладного потока воздуха голова Олеси закружилась, и она поняла, что ужасно голодна. Почти на цыпочках девушка покинула комнату и оказалась в коридоре. Для раннего утра в нём было, достаточно многолюдно. В основном это был персонал снующий в разные стороны по коридорам. Олеся, отыскав глазами, знакомое лицо медсестры, которая приходила с доктором, направилась прямо к ней.
- Доброе утро! – обратилась она – Вы помните меня? Я дочь…
- Да, да, я помню вас. Вы - дочь Александры Анатольевны Герц. Доброе утро! - не переставая раскладывать в большой чёрной папке, которую она держала перед собой одной рукой, какие-то бумаги и не глядя на Олесю, отвечала та – Чем могу помочь?
- Дело в том, что я ужасно проголодалась, а где тут можно поесть я понятия не имею – извиняющимся тоном, чувствуя, что отвлекает медсестру, спросила девушка.
Медсестра, прекратила свою возню с бумагами и, взглянув, как показалось девушке, с удивлением и уважением одновременно предложила:
- У нас на территории есть кафетерий, но он ещё закрыт. Если хотите, я могу распорядиться, что бы вам принесли завтрак, как пациенту?
- Это было бы замечательно.
- Вам чай или кофе?
-Кофе без сахара, если можно.
-Конечно можно, а вы подождёте на веранде или в комнату вернётесь?
- Пожалуй, я лучше на веранде поем, а то от духоты у меня голова закружилась. Пусть пока там проветриться.
- Отлично. Тогда, пока вы будете завтракать, мы вашу маму помоем.
- Спасибо – искренне улыбнулась Олеся и пошла на веранду
На этот раз веранда была не пуста. На одном из диванчиков,на самом его краю, неестественно выпрямив спину, сидела пожилая дама в белоснежном костюме в крупный чёрный горох, аккуратных чёрных туфельках на тоненькой танкетке и чёрной шляпке, в руках дама держала чёрный лаковый ридикюль. Олеся поздоровалась и, пройдя к балюстраде, думала полюбоваться парком, как в прошлый раз, но немного дрожащий, явно старческий голос окликнул её:
- Девушка, милая, не могли бы вы отойти в сторону, вы мне загораживаете?
Олеся отошла, но заинтересовавшись, тем, что именно она может загораживать этой странной бабульке, как мысленно прозвала её Олеся, решила вернуться и сесть за один из столиков. Выбрав столик рядом с ней, она проследила за взглядом старухи и ничего не увидела.
- Простите, а на что вы смотрите?
- Я жду мою дочку – горделиво, точно хвастаясь, почти по - детски доложила старушка.
Тут только Олеся заметила большую дорожную сумку, стоящую у ног, явно ожидающей отъезда, старушки. Между тем видимо воодушевлённая участием незнакомой ей девушки, странная бабулька, продолжала:
- Знаете, когда она за мной приедет, мы поедем с ней домой. Она сказала, что у меня будет своя комната с крытым балконом, и я смогу там сделать садик.
- Наверное, ваша дочь имела в виду лоджию?
-Да, да, - подхватила старушка она так и сказала – «лоджия». У моей дочки очень большой дом. Я даже там заблудилась, один раз. При воспоминании об этом, видимо комичном для старушки случае, глаза её заблестели, и она весело засмеялась. Немного успокоившись, бабулька продолжила:
- Я искала свою комнату, а попала в баню…или не баню, а как баня, только не русская
- Сауна?
- Вот, вот, точно, она же мне сто раз говорила, что «сауна». А какой двор у неё красивый, на парк похож и столько цветов! А поливать мне не разрешала. У неё садовник есть.
- а кем, если не секрет работает ваша дочь? – спросила Олеся, мысленно прикинув состояние этой таинственной дочери.
В ответ на этот вопрос старушка удивлённо вскинула брови и замахала руками:
- Да, Бог с вами, она не работает! У неё муж большой начальник! Но она у меня тоже институт окончила – старушка замялась на минуту, но припомнив, что-то добавила - педагогический, кажется. Мы с дочкой будем каждое утро вместе чай пить, а вечером я буду им на рояле играть. У них есть зал с роялем.У нас то ряля не было, но пианино было ,а Ирочка в детстве, всегда любила, когда я на пианино играла, а папа её пел…
Старушка погрустнела и замолчала. Олеся поняла, что муж этой, необъяснимо доверчивой женщины, умер и не найдя, что сказать тоже промолчала.
Вдруг, неожиданно оживившись, старушка полезла в сумку и, достала оттуда, вязаные крючком кружевные салфетки.
- Смотрите, это я своей Ирочке, доченьке связала. Может не модно, а всё же память какая-никакая. А там, глядишь, и мода вернётся, а чем покупать вот – достанет и меня вспомнит.
- Очень милые салфеточки! Обязательно вспомнит!
Старушка посмотрела на Олесю глазами полными надежды, словно ждала от неё именно этих слов.
- Спасибо – тихо ответила она и опустила глаза, пряча салфетки обратно в суму.
- Какой костюм у вас красивый – желая сделать приятное, пожилой даме, сказала Олеся. Костюм и вправду был красивый.
- Это мне дочка отдала. Я его специально одела, что б она видела, что я ношу.
-Правильно сделали. Ей наверняка будет приятно.
В это время вошла средних лет медсестра, держащая в руках большой поднос, на котором стояли закрытые крышками тарелки и ароматно пахнущий кофе. Увидев старушку, медсестра поставила поднос на стол и всплеснула руками:
- Валентина Яковлевна, вот вы где! Вас уже все обыскались! Завтрак через пять минут начнётся.
- Я не могу уйти, я дочку жду! - сказала упрямо старушка, прижимая к себе ридикюль.
Медсестра, явно опытная в старческих капризах, приветливо улыбаясь, подошла к старушке и добрым голосом сказала:
- Вы позавтракаете и вернётесь, а я за вас покараулю и, как только ваша Ира приедет, я сразу вас позову.
- А можно мне сюда принести, как ей? – кивнула в сторону Олеси Валентина Яковлевна.
Медсестра глубоко вздохнула и ответила:
- Конечно можно, но ваша подруга Калерия Ивановна без вас завтракать не станет.
Старушка вздохнула и, нехотя встав с дивана, подошла к Олесе.
- Пожалуйста, если увидите мою Ирочку, скажите ей, что я скоро приду.
Затем,она отошла на шаг, но тут же вернувшись добавила:
- Скажите, что я её ждала...
Олеся пообещала, и старушка ушла. Только она скрылась, как медсестра деловито взяла её сумку и собралась уходить, но Олеся её остановила:
- Подождите, она же сейчас вернётся, за ней дочка вот-вот приедет.
- Да, не приедет за ней никто. Она свою дочку так уже восемь месяцев встречает, а та матери даже не пишет.
- Значит всё, что она говорила про дом, про сад, как парк – фантазии?
- Не знаю, но семья у неё не бедствует. Тут не дешёвый дом престарелых.
- Это я заметила. Может надо связаться с дочкой?
- Так связывались уже.
- И что?
- А ничего. Она говорит, что мол исправно платит за то, чтобы мы исправно выполняли свою работу. Мы стараемся, ухаживаем за ними, делаем всё, что в наших силах, а они всё равно домой хотят. Мы не можем заменить им ни детей, ни внуков …
Сказав это, медсестра взяла сумку и вышла, оставив Олесю одну.
Оставшись одна, Олеся сняла со стоящих на подносе тарелок пластиковые крышки, и обнаружила вполне достойный завтрак, состоящий из трёх кусочков хлеба разных сортов, двух кусочков сыра, двух кусочков вареной колбасы, маленького кусочка масла в золотой фольге, такого же размера пластикового контейнера с мармеладом и йогурта. Отдельно, в специальном углублении подноса стояла кружка с дымящимся и вкусно пахнущим кофе. Не раздумывая, девушка с удовольствием приступила к завтраку, когда же первый голод был утолен, она стала думать о романе, но в эти мысли, поминутно вторгалась история, узнанная ею только, что и, жалкая, худенькая фигурка старушки в, не погодам, броском костюме, всё чаще представала перед её глазами. Олеся, зачем-то пыталась вообразить, как выглядит её дочь, дом, с такой любовью описанный старушкой, рояль, на котором мечтала музицировать «странная бабулька».
- Зачем я её так назвала? – думала Олеся – Это скорее дочь её странная. Не последний кусок доедает, могла бы сиделку нанять, а не так… отделаться от неё.
Мысли девушки прервала медсестра, вернувшаяся за подносом.
- Приятного аппетита – улыбаясь, обратилась она к, отставляющей в сторону тарелки, Олесе. Ну, как, вы довольны? Может вам сок принести или мороженое?
- Нет, спасибо, всё было очень вкусно.
- Тогда я могу у вас забрать поднос с посудой?
-Конечно. - Ответила девушка, продолжая пить кофе. - Кофе, просто потрясающий. Не подскажите, что за марка?
- К сожалению, не подскажу. Знаю только, что это спонсорская помощь, но ни про спонсора, ни про марку кофе ничего не знаю.
-Жаль, я бы с удовольствием купила бы такой.
- Я вас понимаю, нам самим он очень нравиться, но в пансионат кофе поступает уже расфасованный в специальные пакеты, а там только маркировка нашего пансионата.
Девушка уже взяла поднос и собралась уходить, как вдруг обернулась и сказала:
-Простите, я совсем забыла вам сказать, что минут через десять, вы сможете вернуться к маме, если хотите.
- Хорошо, спасибо. А можно вам задать вопрос о Валентине Яковлевне?
Девушка, отставила поднос и присела, видимо настроившись не на краткий диалог вопрос - ответ, а на полноценный разговор.
- Я, наверное, вам тут лишнего наболтала? - с горечью в голосе спросила девушка. Я просто хотела, что б вы не переживали о ней.
- Нет, всё в порядке. Я хотела спросить, а дочь понимает, что мать её так ждёт?
-Не знаю – пожав плечами, отвечала девушка, которой не очень хотелось отвечать на подобные вопросы - это не моё дело. Но старшая медсестра думаю в курсе. Она всегда находит выходы из самых трудных психологических ситуаций.
- Это, что ещё за психологические ситуации? – спросила Олеся
- Ну, это я так их называю, а в психологии, они наверняка, как-то иначе будут называться.
- Так, что это за случаи, Ксения? - прочитав имя на бейджике медсестры, спросила Олеся
- У нас есть один гость – начала было, от чего-то раскрасневшаяся, Ксюша, но прервала своё повествование и спросила, глядя на Олесю светлыми водянистыми глазками: можно я имён называть не буду, у нас это не приветствуется и у меня могут быть неприятности.
- Да, ради Бога…Зачем мене нужны эти имена?
Такой ответ девушки приободрил рассказчицу и она, зачем то, оглянувшись на вход в веранду продолжила:
-Так вот, у нас есть одни гость, который периодически просил у персонала то четыре копейки, то шесть, но советские. Один раз кто - то из персонала спросил для чего ему деньги. А он говорит: Дайте мне, пожалуйста, четыре копейки, мне надо написать жене письмо, я её очень давно не видел и соскучился.
- Он забыл, что уже нет Советского Союза? - пытаясь понять, в чём суть истории спросила Олеся
- Да, он всё забыл! Жена бывала у него каждый день. Гуляла с ним, читала ему, а как только она уходила, он начинал ходить по всему пансионату и просить деньги на конверт, чтобы ей написать.
- Трогательная история – подумала Олеся – будет ли, кто-то по мне так скучать?
Между тем, медсестричка продолжала: Жаль его было, а как ему помочь никто не знал, а наша старшая придумала. Сказали его жене, что бы та купила для него смартфон и записывала их встречи. Когда она уходила, и он начинал просить деньги, чтобы написать ей письмо, ему сразу включали запись их встречи, и он успокаивался.
-Жаль, что я не писательница, как мама, а то можно было бы книги писать о жителях пансионата.
- Да, кто будет читать про стариков? А вы, наверное, уже можете к маме идти.
- Да, да – ответила Олеся, вставая из-за пустого стола. - Сколько у вас тут историй, никогда не думала.
- Я и сама, раньше не думала, только все наши истории имеют один и тот же конец- вздохнула Ксюша и улыбнувшись, перед тем, как свернуть к лифту попрощалась: Всего вам доброго
- И вам, Ксюша, всего доброго – отвечала девушка, входя в коридор, ведущий к комнате мамы
Олеся вошла в комнату и, хотела было закрыть окно, но передумав села напротив кровати на диванчик и всё ещё размышляя над рассказанными Ксюшей историями, взглянула на маму. Теперь мамино лицо ей не казалось таким бледным, хотя его черты всё же оставались заострёнными. Утро, уже несколько часов, как вступившее в свои права, готово было передать их дневному времени суток. От этой светлой передачи власти, комната была наполнена мягким светом, в котором утопали не только все предметы, находящиеся в ней, но и мрачные мысли.
- Доброе утро, мамочка! Прости, что я убежала, не поздоровавшись, что-то голова закружилась. Вот, пошла, позавтракала. - Объяснила своё бегство и долгое отсутствие Олеся.
Мама лежала всё так же, безучастно закрыв глаза и, казалось, была погружена в какие-то свои мысли. Девушка раскрыла рукопись и продолжила чтение:
После завтрака с Олегом Николаевичем уже прошло больше двух суток, но звонков от него не было. Вероника Павловна, невзирая на занятость и увлечённость написанием романа,частенько ловила себя на мысли, что скучает по нему. Случалось даже, что несколько раз она брала в руки телефон, с тем, чтобы позвонить генералу, но каждый раз откладывала его в сторону, уговаривая себя, что их встреча будет помехой её работе.Когда же Олег Николаевич сам позвонил ей , то она не прилично быстро, ответила на звонок и не могла скрыть радости в голосе.
- Добрый вечер, товарищ главнокомандующий – начал свой шутливым тоном, генерал – разрешите доложить?
- Докладывайте! – поддержала шутку писательница.
- Разрешите прибыть лично для доклада?
- Не только разрешаю, а требую! Я стала плохо спать ночью, от того, что ты не желаешь мне доброго утра. – Последнюю фразу она сказала тихо, неизвестно зачем прикрывая трубку рукой, словно опасаясь, что их кто-то подслушает.
- Я еду! - уже совсем серьёзным голосом ответил генерал.
- Ой, - спохватилась Вероника Павловна - я тут заработалась и у меня абсолютно пустой холодильник…
- Ничего, я заскочу в магазин. Скоро буду.
- Жду тебя!
Вероника Павловна давно так приятно не волновалась, как теперь. Это чувство напоминало ей волнение, которое она переживала в детстве ожидая прихода «Деда Мороза» с подарками. В те времена, само ожидание чуда, для неё, совершенно затмевало собою не только все сомнения в существовании Деда Мороза, но даже подарки, которые тот приносил. Она просто знала, что будет чудо и, от этого, радость растекалась по всему её организму тёплой волной, принося настоящее блаженство. Вероника Павловна не задумывалась о природе этого чувства ни тогда, в детстве, ни сейчас, принимая это безусловное ощущение счастья, как часть своей натуры, которая, по независимым от писательницы, причинам, то засыпала, то просыпалась в ней. Окончив разговор с генералом, она подошла к зеркалу и, улыбнувшись своему отражению, отправилась в спальню выбирать наряд на вечер. Ей казалось, что она перебирает гардероб, целую вечность, в конце концов, её выбор пал на длинное домашнее платье из тёмно-синего панбархата с серебряной монограммой, вышитой на шалевом воротнике, которое должно было подчеркнуть её, практически, безупречную фигуру.
Олег Николаевич пришёл, как всегда шумно рассыпаясь в комплиментах, с неизменным букетом роз и двумя внушительными пакетами из супермаркета.
После того, как хозяйка квартиры и её вечерний гость поужинали, они заговорили о деле. Генерал, достал из кармана пиджака несколько сложенных вчетверо листов бумаги и начал свой доклад:
- Вот, Ника, что мне удалось узнать. Родители Виктора умерли довольно давно. Первым умер отец, а мама пыталась связаться с его женой, но та не отвечала и тогда, она составила завещание на внука. Но, нотариус, с которым дружила мать Виктора, умер вскоре после неё и теперь эти документы находятся у его внука, то же нотариуса. Но он поисками наследников до сих пор не занимался.
- Ничего себе! Какой ты молодец! – рассматривая бумаги, переданные ей генералом, восторженно воскликнула писательница – Нет, я просто обязана тебя поцеловать!
И она нежно, но коротко поцеловала его в щёку! Олег Николаевич заулыбался и спросил:
- Какие наши дальнейшие действия?
Вероника Павловна, хитро прищурившись, взглянула на него, словно проверяя на слабость и предложила:
- Мне кажется, что пришло время подсказать нотариусу адрес наследника.
- Думаешь? – с сомнением в голосе спросил генерал
- А как же?! Надо, что бы он вступил в права наследства. Хоть часть моей вины будет снята с меня.
Она посмотрела на него с надеждой. Он взял её руку и поцеловал.
- Хорошо, как скажешь. А если там не дом, а сарай, какой-то и он не захочет?
- Я бы хотела вернуть этот дом Виктору – грустно опустив глаза, сказала Вероника Павловна и замолчала.
- Ника, скажи мне, только честно, я буду тебе помогать во всём вне зависимости от твоего ответа, ты всё ещё любишь его?
Она подняла глаза и посмотрела на Олега Николаевича с удивлением и, как ему показалось с сожалением.
- А никакого Виктора уже нет, как нет и той Ники, что уничтожила его жизнь. Есть бедный «дядя Вова» и известная писательница, в силах которой восстановить справедливость, хотя бы на столько, на сколько, успеет.
- Спасибо тебе – ответил Олег Николаевич и, взяв руку Вероники Павловны в свою, поцеловал её
- За что? – спросила писательница, свободной рукой приглаживая его седую шевелюру.
- Ты меня вернула к жизни. После выхода в отставку, я чувствовал себя никому не нужным, жизнь, как будто проходила мимо. Каждый новый день был похож на предыдущий своей бессмысленностью... Сын давно вырос, жена - умерла. А когда появилась ты, да ещё со своим расследованием, я вновь почувствовал приятный вкус жизни,потому,что стал нужнен...
- Еще, как, нужен – подхватила она. У нас с тобой столько работы, что жизнь ещё долго не обойдёт тебя стороной – сказала она и засмеялась.
Неожиданно он перестал улыбаться и, достав из кармана брюк маленькую бархатную коробочку, молча протянул её Веронике Павловне. Та, явно не ожидала такого поворота событий, но, не скрывая удивления, взяла её. Писательница нажала едва заметную кнопочку, и коробочка послушно открылась, в ней лежало изящное колечко из белого золота с брильянтом.
- Какое чудо! – с болью в голосе, сказала она – но ты же знаешь, я не могу.
- Чего не можешь – волнуясь, спросил генерал
- Не могу сделать тебя вдовцом вторично.
- Подумай, пожалуйста, не говори мне ничего сейчас. Поверь мне, я долго думал, прежде, чем сделать тебе предложение.
- Хорошо, я подумаю – ответила писательница и с грустью добавила: зачем нам, двум взрослым людям все эти юридические сложности?
- Мне не нужна печать в паспорте, просто я хочу, что б ты знала, что на этой планете есть мужчина, который, даже в своём, не молодом возрасте готов стать перед тобой на одно колено и попросить твоей руки.
От этих слов из глаз писательницы неожиданно брызнули слёзы и она, обвив руками шею генерала заплакала, повторяя сквозь слёзы: Да, да, да, я - согласна.
Глава 38.
Михаэль, как большинство представителей сильного пола, не был склонен к самоанализу и тем более не имел склонности к анализу своих отношений с противоположным полом. С самого детства, обладая, по - истине ангельской внешностью, он привык быть любимцем. Наверное, эта особенность и сформировала его характер. Привычка быть в центре внимания и никогда не мириться с поражениями, коих, к слову сказать, было не много, делали Михаэля любимцем дам всех возрастов. Но успех у слабого пола довольно быстро перестал быть его слабостью, в результате слишком легких побед на любовном фронте и привёл, ещё совсем молодого человека, к выводу, что строки, услышанные им однажды по радио в машине и застрявшие занозой в его памяти: «Как много тех, с кем можно лечь в постель. Как мало тех, с кем хочется проснуться» - являются для него тем самым маяком, к которому ему так хотелось устремить гордую и романтичную бригантину своей, только начинающейся самостоятельной, жизни. Поэтому, когда в его жизни появилась Таня, ничем не напоминавшая ни одну из его прежних подруг, он – влюбился. С ней всё было по-другому, но как именно по-другому, он не задумывался. А зачем? Ему было хорошо и спокойно, когда она была рядом. А она была рядом всегда. Михаэль не имел привычки заглядывать в отдалённое будущее, но представить свою жизнь без неё не то, что бы не мог, просто боялся. Спустя столько лет, после заключения брака, он всё ещё признавался ей в любви и дарил цветы, но никогда не задумывался, любит ли он её в действительности или просто привык. Впрочем, как говорилось выше, он не усложнял себе жизнь самоанализом. Однажды, в самом начале их семейных отношений, после крупной ссоры, Таня упрекнула его в нелюбви к ней. Пожалуй, это был первый и последний раз, когда Михаэль снизошёл до анализа их отношений и объяснил молодой супруге, какое место в его жизни та занимает. Их разговор происходил на столь повышенных тонах, что, по темпераменту, вполне, мог бы конкурировать с типичным итальянским скандалом. Тогда Михаэль, тщетно ища аргументы и не найдя их, просто протянув к ней руки сказал:
- Вот, смотри! Это – мои руки! Я не знаю, люблю я их или нет, но без них мне будет очень плохо, и я не смогу оставаться тем же самым, кем был с ними! Ты для меня - моя рука, мои глаза, моё сердце! Это, наверное, не любовь, а что-то больше. Таня успокоилась, а он понял, что может вполне реально потерять её. Будучи человеком здравомыслящим, Михаэль решил никогда не рисковать семьёй.
Олеся вошла в его размеренную жизнь внезапно, уверенно и легко, как входит тёплый нож в холодный кусок сливочного масла. Их встреча привнесла в его уютное бытие совершенно забытый им, элемент авантюризма. Прежняя жизнь, стала видеться ему пресной и скучной, семейные проблемы – надуманными и не стоящими его внимания. Порой Михаэлю стало казаться, что раньше он и не жил вовсе, а так, просто существовал. Нельзя, однако было сказать, что он разлюбил жену и детей, но наличие семьи теперь воспринималось им, как атрибут существования, требующий только экономических вложений. Его мир был аккуратно поделен им на две неравные части. Одна из которых принадлежала Тане, Вове и Серёже, а другая – Олесе. С некоторых пор в Танину часть он поместил и маму. Сам он метался между двумя мирами, мысленно сравнивая себя с Гринёвым, вынужденным выбирать между честью и долгом. Эта сложная игра с простыми и понятными правилами его увлекала и поглощала. Их редкие встречи с Олесей становились всё более частыми, переписки более горячими, а чувства более острыми. Лёжа в спальне и засыпая, он вспоминал то две недели, проведённые с Олесей в городе N, то их знакомство, когда он задумав сделать Тане сюрприз, решил приехать не на следующий день, а раньше, ночью. Позже, когда они с Олесей, нежась рано утром в постели вспоминали обстоятельства их знакомства, то оба приходили к выводу, что их свели звёзды. Если говорить честно, то на этом настаивала Олеся, а Михаэль, только сонно улыбаясь соглашался с ней, лениво приоткрывая глаза, находясь в блаженном полусне. Перед уходом, уже в прихожей, он обнял её и притянув к себе поцеловал нежно и долго.
- Не уходи – сказала Олеся, едва их губы разомкнулись.
- Не могу. Но я хочу, что б ты знала: ты – шикарная женщина. И он поцеловал её ещё раз
- Мы ещё встретимся?
- Конечно. Если ты мне дашь свой телефон. Только давай договоримся сразу, как говориться на берегу: никаких обязательств. Я тебе ничего не должен, и ты мне ничего не должна. Идёт?
Она оживилась – идёт - и прижалась к нему диктуя номер.
- Как же мне тебя назвать?
- Аааа – протянула таинственно она – понимаю, конспирация.
- Ну, давай, подключайся, а то мне в голову ничего не приходит! Кем бы тебе хотелось бы быть в моём списке?
- Любимой.
- Нет, малыш, не пойдёт. – ухмыльнулся он – так мы с тобой сразу спалимся
Она пожала плечами и вновь прильнула к нему
- Ну, тогда придумай сам
- Ты будешь записана у меня, как ОЗ.
- Олеся Зотова?
- Для нас с тобой – да, а для всех остальных – отдел закупок.
Она рассмеялась звонко и заразительно, как тогда, когда он увидел её впервые весной, со стопкой книг в руках у подъезда.
Вспомнив этот эпизод, он невольно улыбнулся. Известие о том, что они с Олесей могут оказаться братом и сестрой не умещалось в его сознании. Его мозг отказывался думать об этом, и Михаэль ничего не мог с ним поделать.
Глава 39.
Весь остаток дня Вероника Павловна и генерал, провели в разговорах, воспоминаниях и рассматривании альбомов с фотографиями, которые писательница, специально, достала из антресолей. Эта часть вечера была особенно бурной. Так уж случилось, что сама хозяйка, уже лет двадцать не открывала их, поэтому изрядно забытые, но вновь увиденные фотографии, оживляли в её памяти все обстоятельства их появления. Олег Николаевич, с подлинным живым интересом рассматривал их вместе с писательницей, выслушивая то её подробные рассказы о их создании, то обычные краткие пояснения. Частенько комментарии Вероники Павловны пробуждали в нём собственные воспоминания и, тогда он восклицал, что-то вроде: «А я тоже был там, только годом раньше…» или «Подумай только, у меня был точно такой же портфель…» Фотографии же юной Вероники Павловны особенно притягивали генерала. Он брал их в руки и, по - долгу всматриваясь, обязательно говорил, что-то комплементарное о её внешности. Наконец, когда в его руках оказалась фотография, где писательница, сидела на стуле в фотоателье, он заметил на ней, уже не раз, виденный им кулон и, обратился к ней с вопросом:
- Какой красивый у тебя кулон! Он тебе очень идёт, почему ты его сейчас не носишь?
- О, я его раньше носила, практически не снимая. Это бабушкин подарок.
- Старинная вещь, сразу видно – рассматривая внимательно фото, сказал Олег Николаевич.
- Я его Оле подарила. Это семейная реликвия, должна передаваться по женской линии.
- Кулон с преданием?
- Да, а как ты догадался?
-Государственная тайна – Отшутился генерал.
Вероника Павловна, внезапно сделалась очень серьёзной и обратилась к своему гостю:
- Знаешь, это предание мне рассказала, когда-то бабушка, и я восприняла его, как красивую семейную легенду. Наверное, в каждой семье есть своя мистическая история, которая просто передаётся из поколения в поколение. А ты, вообще веришь в мистику?
Олег Николаевич на минуту задумался и уверенно сказал:
- Да. Я верю в мистику.
- Странно слышать от генерала КГБ в отставке, такое заявление – улыбнулась писательница.
- Ничего в этом нет странного. Сообщаю, на всякий случай, я и в Бога верю.
Вероника Павловна не столько удивилась, сколько сделала вид, что сильно удивлена и продолжила:
- Тогда эта история будет тебе интересна.
Пересказав подробнейшим образом, всю историю, рассказанную ей бабушкой, она закончила так:
-Теперь я не могу не верить в силу этого талисмана, слишком много совпадений. Но, когда я дарила его дочери- ещё не верила. Просто подарила, как семейную реликвию, доставшуюся мне от бабушки…
- Может быть тебе показалось? В наше время подвеска с проклятием?
- Ты не веришь мне?
- Причём тут это? Просто, согласись, что звучит это красиво, но маловероятно.
- Столько всего произошло и это не может быть просто совпадением…
Сказав это, писательница сосредоточившись замолчала, словно вспоминая или обдумывая, что-то.
- О чём это ты?
- Я никому ещё не говорила то, что скажу тебе сейчас.
Она опять замолчала. Лицо её, как-то помрачнело, словно тяжёлая тень сомнения упала на него.
- Ты сомневаешься во мне? – немного растеряно спросил генерал
- Да, что ты? Нет, конечно - возмутилась она – просто мне стыдно.
Он обнял её за плечи и спросил:
- Перестань, Ника! Это тоже связано с кулоном?
- Думаю, что да. Я подарила ей талисман, когда она ушла жить на квартиру, в тот период ей было не до парней. Оля училась, подрабатывала, а летом, когда мы поехали на море, она влюбилась в Вадика и он тут же в неё влюбился.
- Ника, так случается – шутливым тоном отреагировал генерал – девочки влюбляются в мальчиков, а мальчики в девочек. Твоя Оля очень симпатичная девушка и нет ничего противоестественного в том, что она понравилась Вадиму.
- Да не в этом дело. Она носила этот кулон не снимая, а он всегда смотрел на неё, как заворожённый. Это я теперь понимаю, что это было не просто чувство. Она, выпивала его медленно с наслаждением, как пьют коктейль через трубочку, а когда его осталось мало, ей захотелось избавиться от него. Вадик, в последнее время выглядел странно. Казался каким-то потерянным, неуверенным и глаза у него были такие опустошённые…
- Позволь, не хочешь ли ты сказать, что она избавилась от Вадима? – спросил генерал, взглянув на неё выпученными от удивления и возмущения глазами.
Веронику Павловну прямой вопрос генерала смутил, и она ему ответила не сразу. Недолгое время, очевидно обдумывая свой рассказ, писательница сидела, опустив глаза. Наконец, она глубоко вздохнула и, рассказав историю о странном кофе в термосе, закончила так:
- Ты не поверишь, но я чувствую, что её следующая жертва- сын Виктора или его жена. Олина квартира находится прямо над его квартирой, и я думаю, что это не совпадение, если учесть, что она влюбилась в него три года назад, когда он лежал в её отделении.
- Три года назад? Откуда у тебя такие сведения?
- Она мне, как-то рассказывала, что безумно влюбилась в пациента. Но любовь эта была, в то время, чисто платоническая…, И Вадик был жив…, но недавно я увидела её с молодым человеком, который оказался не только её соседом, но ещё и сыном Виктора. А когда ты сообщил, что Михаэль лежал в больнице, причём в её отделении и именно тогда, когда она влюбилась в» пациента» – я просто сложила пазлы и всё сошлось. Поэтому я и хочу уничтожить этот кулон, но Оля с ним, почти никогда не расстаётся.
Олег Николаевич задумался:
- Три года – это уже серьёзно. Но вот в кулоне ли дело?
- Конечно в нём! Ведь я тоже не расставалась с этим кулоном, когда была одержима Виктором, и он был так же полностью в моей власти, как теперь его сын во власти моей дочери!
- И всё дело в кулоне?
- Ты думаешь, что я сошла с ума, что я несу бред?
- Нет, я так не думаю - серьёзно ответил тот - а ты могла бы выкрасть этот кулон у Оли?
- Теоретически – да, а вот как бы это сделать в реальности?
- Она снимает его на ночь?
-Конечно, снимает.
- Я научу тебя, как повредить замочек и, утром, когда она захочет надеть свой талисман, замочек расстегнётся, цепочка выскользнет, и он упадёт. Оля, вынуждена будет его оставить дома. А ты, вызовешься отнести его в ремонт и, у нас будет время, всё проверить.
- Что проверить?
- Есть у меня одна знакомая «ведьма» …
-«Ведьма?» - удивлённо переспросила Вероника Павловна
- Ну не «ведьма», а штатный работник, который разбирается во всякой этой чертовщине. Как тебе мой план?
- Шикарно! Мне кажется, что из нас получается не плохая команда, а?
- А ты сомневалась? Когда приступим?
- Завтра же напрошусь в гости и останусь у неё ночевать. Только, что нам даст эта проверка и чем она сможет нам помочь?
- Ещё не знаю, но я, на всякий случай, закажу копию этого кулона. Мастера у нас такие! Мать родная подделку от оригинала не отличит!
Вероника Павловна радостно обняла генерала и, прильнув к его груди тихо сказала:
- Ну, что бы я без тебя делала бы?
Надо ли говорить, с каким усердием на следующий день, Вероника Павловна выполняла план, разработанный накануне её добрым другом. Ольгу, правду сказать, несколько удивило внезапное желание мамы остаться у неё ночевать, но та придумала замечательную историю о недавно въехавших соседях, с приездом которых в квартире писательницы появились тараканы и, она вынуждена была, обратиться за помощью к дезинфекторам. Вероника Павловна заранее решила для себя, что не будет ничего спрашивать о личной жизни дочери, не столько для того, чтобы не вызвать у неё подозрение, сколько для того, чтобы каждая из их редких встреч осталась в памяти у обеих светлой и счастливой.
Она встретила Ольгу возле работы, и они поехали ужинать в кафе, потом оставили машину, возле дома и долго гуляли по парку, болтая о разных пустяках, смеясь и кормя белок. Когда же они, нагулявшись, вернулись домой, то ещё долго пили чай в гостиной, продолжая болтать о всякой ерунде. После чаепития Оля пересела на диван к Веронике Павловне и, обняв её, сказала блаженно улыбаясь:
- Как мне хорошо с тобой, мам! Как в детстве, помнишь?
- Помню, доченька. – сказала Вероника Павловна, похлопав ласково Олину руку.
- Жаль, что папы сейчас нет.
- Да, помнишь, как он любил, когда мы собирались втроём за столом?
- Ещё бы, а помнишь, всегда, как только мы садились за стол к тебе, приходила тётя Соня, за чем ни будь? Мы с папой даже спорили: я говорила, что придёт, а он говорил, что на этот раз не придёт и я всегда выигрывала. Она ещё нас называла» семья, которая всегда ест». Интересно, где сейчас тётя Соня и дядя Юра?
- Они умерли, доченька.
- А как ты узнала, они же уехали?
- Они никуда не уезжали. У тёти Сони был сердечный приступ, и она умерла в больнице.
Оля, отстранилась от мамы и, посмотрев на неё, широко раскрытыми глазами, прикрывая губы тонкими пальцами рук, спросила:
- Как же дядя Юра? Как же он один остался?
- Плохо ему было. Он забывал, что тёти Сони нет, бывало, выйдет на лестничную площадку, по-домашнему в трусах и майке, и зовёт её: «Малыш, малыш». Мы его успокоим, всё объясним, а он через десять минут опять выходит и зовёт её.
- А кто ж готовил ему, убирал?
- Племянник, какой-то объявился с женой. Сначала они просто приходили, а потом, когда поняли, что он совсем плохой стал, перебрались. Но он не долго без тёти Сони прожил…Во сне, через полгода умер.
- Почему вы меня обманули? Зачем придумали, что они уехали?
- Мы же знали, как ты их любила, не хотели тебя расстраивать. Ты же всегда, как домой приезжала, то сразу к ним бежала…Вот мы и придумали …, что бы ты не догадалась... Тебе учиться надо было.
- А где они похоронены, ты знаешь?
- Конечно, знаю.
- Сходишь со мною?
- Схожу.
В этот вечер они больше не смеялись. Вспоминали всё больше грустные истории, и ушли спать едва за полночь. Вероника Павловна, наученная генералом, с трудом дождалась, что бы Ольга заснула и прокралась в ванную комнату. Бесшумно затворив за собою дверь, она, чувствуя себя заправским диверсантом на задании, испортила замочек на цепочке кулона, оставленного на полочке перед зеркалом её дочерью и так же, бесшумно вернулась в свою комнату, где мгновенно уснула. Наутро всё произошло именно так, как и планировал генерал. Ольга поехала на работу без кулона, а Вероника Павловна, завладев ценным трофеем и, сев в свою машину, сразу же стала набирать номер генерала, с целью подробнейшего отчёта об удачном выполнении задания. Сердце её колотилось с неистовой силой от переизбытка адреналина. Она чувствовала себя невероятно бодрой и, даже помолодевшей, что ей очень нравилось.
Они договорились с генералом встретиться по адресу, который он ей прислал, через час. Проложив маршрут в навигаторе, она выехала со стоянки и поехала на встречу не то с генералом, не то с его ведьмой.
Когда Вероника Павловна подъехала по адресу, пересланному ей Олегом Николаевичем, он её уже ждал. Генерал стоял непосредственно у входа в серое двухэтажное и совершенно невзрачное здание без вывески. И ей показалось, что он немного замёрз, ожидая её. Поэтому, едва, завидев, своего компаньона, она резво выскочила из машины и подбежала к нему, как будто её появление могло бы его согреть. Увидев её, генерал выпрямился и, раскрыв объятия, быстрыми шагами пошёл ей на встречу. Они обнялись, как будто не виделись вечность и дама, явно гордясь собой, почти торжественно передала ему, добытый ею трофей. Олег Николаевич, покрутив некоторое время в руке кулон, довольно внимательно, осмотрел его и тут же, достав из кармана куртки сотовый, набрал номер. Вероника Павловна, усилено делая вид, что ей абсолютно безразлично с кем говорит генерал, между тем внимательно вслушивалась в голос, едва доносившийся до её уха из его телефона. В какой-то момент, поняв, что генерал говорит с женщиной, она ощутила, как неприятное чувство ревности, подобно тупой иголке укололо её, где-то в районе сердца и оставило, в этом месте, ноющую рану. Неизвестно, как могла бы разрастись эта рана и во что превратиться, если бы из тёмного входа, в этот момент, не вышла бы немолодая уже женщина в белом халате и надетой поверх него тёплой вязаной кофте, скрывающей бейджик с её именем. Женщина показалась Веронике Павловне излишне худой, кожа лица незнакомки была смуглой с оливковым оттенком и тускло сияюла над впалостью щёк. Её волосы с изрядной проседью были небрежно собраны, в какую то, конструкцию, слабо напоминающую скрученную на затылке косу, крупные, в тяжёлой оправе очки, почти полностью скрывали редкие и, кажущиеся седыми, брови. Выйдя из подъездного сумрака, она протянула генералу руку, сухо с ним поздоровалась, затем, повернувшись к писательнице она, так же протянула руку ей, и, ослепительно улыбнувшись, демонстрируя великолепные белые зубы, представилась:
- Вивианна Рудольфовна.
- Очень приятно, Вероника Павловна – пожимая, любезно протянутую ей руку и ответно улыбаясь, представилась писательница.
Генерал, вероятно почувствовав неловкость от того, что сам не познакомил женщин, поспешил исправить положение и, делая жест, в сторону Вивианна Рудольфовны, обратился к Веронике Павловне:
- Вот, прошу любить и жаловать – Добрый ангел и профессор всякой чертовщины… Женщина в белом халате, скривив рот, высокомерно ухмыльнулась и тоже обратилась к, стоящей, рядом с ней, даме:
- Будто я не знаю, что все за глаза называют меня ведьмой.
Вероника Павловна растерялась и, не зная, что ответить пролепетала:
- Я не слышала такого.
Женщина рассмеялась и, легко хлопнув писательницу по руке, чуть выше локтя сказала:
-Да, бросьте! Какая разница? Мне, например, всё равно. Лично я могу быть ангелом и ведьмой. Всё зависит от обстоятельств. Да и вы, наверняка тоже…
- Да, пожалуй - согласилась с ней писательница и вопросительно посмотрела на генерала. Тот, поймав на себе её не двусмысленный взгляд, сразу перешёл к делу.
- Ви, у нас тут вот такая вещица имеется – сказал он, доставая из кармана куртки свёрток с кулоном и протягивая его Вивианне Рудольфовне. Увидев, протянутый ей, свёрток, она достала из кармана халата большую белую тряпицу и накрыв его ею - взяла.
- Теперь рассказывайте, что за проблемы с вашей вещицей – приказала она, краями тряпицы разворачивая свёрток.
Генерал взглянул на Веронику Павловну и понял, что рассказывать будет он.
- Есть подозрение, что много лет, а может даже столетий, над этой вещью был проведён ритуал или совершён заговор.
- Откуда такие подозрения? – не отрывая глаз от кулона, продолжала расспрос новая знакомая дамы.
- Дело в том, что этот кулон передавался из поколения в поколение по женской линии и все женщины, которые им обладали, добивались всего, чего хотели.
- Ого, за такую подвеску многие бы дорого заплатили бы – прищурившись, заявила женщина в белом халате.
- Эта подвеска, была причиной многих несчастий и, возможно даже смертей. – Вмешалась Вероника Павловна.
Последние слова, подействовали на Вивианну Рудольфовну, как мотивация к действию. Она, сжала тряпицу с медальоном в кулак, сунула всё это в карман и, серьёзно, точно от неё сейчас зависела судьба мира, взглянула в глаза писательницы.
- Я поняла, Вероника Павловна! Всё сделаю, что в моих силах. Думаю, что к вечеру управлюсь. В любом случае я позвоню Олегу…Николаевичу.
- Извините, но не могу не спросить: почему вы завернули подвеску в тряпочку? – спросила писательница.
- Дело в том, что я имею дело с незнакомым мне предметом, а у меня есть правило: я все незнакомые мне предметы заворачиваю в белую ткань, до тех пор, пока не определю можно их касаться или нет. Кстати и вам советую так поступать.
- Спасибо, буду знать. Очень интересно.
Они попрощались с загадочной» ведьмой», способной быть ангелом и, сели в машину.
- Странная особа эта твоя Вивианна Рудольфовна, одевается, почему-то как чучело.
- Не всегда – возразил Олег Николаевич – а во всякой чертовщине разбираться, знаешь ли, крыша может съехать. Она, только с виду такая, а специалист – высший класс!
- Интересно, что она сможет рассказать?
- Скоро узнаем. Ну, что к тебе?
- А может, с начала к тебе? Соберёшь чемодан и переедешь, наконец, ко мне?
- А можно без чемодана? – неожиданно спросил генерал.
- Как? Совсем без вещей? – удивилась дама, отчего её глаза стали совсем круглыми, а брови причудливо изогнулись и поднялись.
- Я не хочу ничего из прошлой жизни принести в твой дом. Хочу всё начать с нуля. Мы поедем с тобой по магазинам и купим всё, что надо. Слава Богу, что надо мне не много и мои финансы мне это позволяют.
- Ну, Олег, ты не перестаёшь меня удивлять. Поехали, тогда сразу в торговый центр, там и перекусим.
Через минуту белая БМВ уже исчезла за поворотом одной из весенних московских улиц.
Они ещё были в торговом центре, когда Вивианна Рудольфовна позвонила Олегу Николаевичу и договорилась о встрече. Генерал, положил телефон в карман и обратился к Веронике Павловне:
- У нас есть два часа до встречи с «ведьмой». Я договорился, что мы будем ждать её, в нашем с тобой кафе. Так, что нам надо быстренько отвезти вещи домой и, тогда мы сможем, пешком прогуляться туда. Как тебе мой план?
- Одобряю. - Безмятежно улыбнувшись, ответила писательница и добавила – тогда, вперёд! А то можем попасть в пробки.
Чем больше наша героиня общалась с генералом, тем больше ей казалось, что они знакомы, уже целую вечность. Иногда, её посещали странные мысли о том, что она уже встречалась с Олегом Николаевичем раньше, в прошлой жизни. О возможности таких встреч, Вероника Павловна узнала, в раннем детстве, от бабушки. На противоположной стороне их улицы, в старом бараке жил рыжий мальчишка, Женька, со смешной, как казалось Нике, фамилией Непейвода. Он был худеньким, слабеньким с огромными синими глазами, опушёнными рыжими ресницами. Густая копна кудрявых волос, спускалась с самой макушки бронзовой проволокой к почти прозрачным его плечикам и прикрывала тоненькую белоснежную шейку, непроизвольно делая его похожим на девочку. Женьку часто дразнили и, Нике не редко приходилось видеть его, медленно бредущим домой, с опущенной головой и размазывающего слёзы грязными руками по щекам. Они были ровесниками, но она всегда чувствовала себя старше него и ощущала какую - то ответственность за Женьку. Однажды, когда она, в очередной раз, повздорила с, дразнившими несчастного Женьку, мальчишками и пришла домой с разбитой коленкой бабушка, глубоко вздохнув и протирая её коленку перекисью водорода спросила:
- Эх, Ника, Ника! Где же это видано, что б девочки за мальчишек вступались?
- Мне жалко его. Он слабенький, а я сильная.
- Жалко – перекривляла её бабушка – он парень, ему надо учиться за себя стоять, а то, как он будет, потом семью свою защищать? Тебе тогда, уж точно спасибо не скажет.
- А, я не за спасибо. – Ника посмотрела прямо в глаза бабушке и продолжила – Знаешь, мне кажется, что я чувствую всё, что он чувствует, особенно, когда ему больно. Мне, иногда хочется поубивать всех этих девчонок и пацанов, которые мучают его, а он бедный…
Бабушка внимательно посмотрела на неё и спросила:
- А снов с ним странных не видишь?
- Ну так, пару раз видела. - Ответила Ника, немного удивившись, что бабушка спросила о снах.
- Ну-ка, рассказывай, что за сны?
- Один раз снилось мне, что мы с Женькой в лесу ягоды собираем и оба в длинных рубахах, только я была постарше его и коса у меня была светлая. Я за ягодой нагнулась, а когда выпрямилась, глянула, его нигде нет, только лес, как стена стоит, чёрный пречёрный. Я его звала-звала, но он так и не отозвался. Страшно было. А другой раз снилось, что идём мы с ним через поле, а над нами птица большая кружит, кружит и каждый раз всё ниже и ниже. Я от неё руками отмахиваюсь, бегу и кричу Женьке, что б тоже бежал. Потом птица исчезла, я по сторонам огляделась, а его нет нигде.
Бабушка слушала внучку молча и, казалось, была погружена в свои мысли, но когда Ника замолчала, бабушка вдохнула и, взглянув на неё, вынесла свой вердикт:
- Ясное дело, не чужим человеком был тебе этот Женька, вот тебя к нему и тянет.
- А, каким человеком?
- Похоже, что братом младшим. Что то, видать случилось, что пропал твой братец, а ты всю жизнь, прошлую, себя винила. А в этой жизни он тебе послан был, что б ты свою вину искупила. Вот ты его и защищаешь.
Бабушка перекрестилась.
Вероника Павловна, всегда, когда вспоминала этот их разговор с бабушкой, не переставала удивляться, как в бабушке – истовой христианке, уживалась ересь с праведностью, причём так гармонично.
- Ника, приехали.
Услышала она голос генерала.
- Я, что, заснула?
- Был такой грешок – улыбнувшись, ответил Олег Николаевич. – Так случается, с пассажирами.
- Прости, я даже не заметила…
- За то я увидел, как ты спишь. – Сказал генерал, вынимая пакеты с обновками из багажника.
Через полчаса они уже подходили к своему кафе, у входа в которое их уже ждала Вивианна Рудольфовна. На этот раз она выглядела совершенно иначе и Вероника Павловна, даже подумала, что не узнала бы её при других обстоятельствах. Волосы женщины были тщательно расчёсаны и собраны тугой резинкой, в хвост, что заметно её молодило, а тёмное строгое пальто очень элегантно превращало её болезненную худобу в трогательную стройность.
- А наша» ведьма» очень даже ничего! – подумала писательница и украдкой взглянула на своего спутника, дабы увидеть его реакцию на преображение «ведьмы», но Олег Николаевич был невозмутим.
Они сели за столик, довольно быстро сделали заказ и, перешли к делу.
- Ви, не томи нас, рассказывай – сказал генерал
Вивианна Рудольфовна, откинулась на спинку стула и достала кулон из сумки.
- Интересная вещица – с грустной ухмылкой сказала она и продолжила – видите эту розочку? – спросила «ведьма», указывая на цветок в самом центре ажурного кулона.
Генерал и писательница склонились над кулоном, хотя каждый из них хорошо знал, где находится эта розочка.
- Так вот – продолжала таинственным тоном говорить» ведьма» - я нашла в ней тайник с заговором. По - истине ювелирная работа и очень старая.
- И где сейчас содержимое этого тайника? – дрожащим голосом спросила Вероника Павловна
- Не волнуйтесь, я провела свой ритуал и сожгла содержимое вашей подвески.
- А что там было? - нервно спросил генерал.
- На маленьком клочке бумаги были написаны первые буквы заклятия и, в этой бумаге, находился порошок из трав, тоже заговорённый.
- А вы, как это определили? - спросила писательница
- Что определила? - не поняла вопроса Вивианна Рудольфовна
- Ну, что это буквы заклятия и, что трава заговорённая?
- Дело в том, что этот клочок бумаги с, завёрнутой в него травой, как вы сказали, был обмотан ниткой, которая ничем ни разрезалась, а это – первый признак того, что она запечатана проклятием. И мне пришлось провести несколько часов в особых молитвах, чтобы распечатать этот свёрток. Так, что возвращаю вам вашу обезвреженную подвеску и, кстати, у неё замочек сломан.
Вероника Павловна обменялась с генералом заговорщическими взглядами, надеясь, что «ведьма» ничего не заметит, но она заметила и, ухмыльнувшись, спросила:
- Я так понимаю, что замочек не случайно сломан? Но, это, друзья, меня не касается, так, что можете расслабиться.
Вероника Павловна, облегчённо вздохнув, взяла руку Вивианны Рудольфовны и сказала:
- Спасибо вам, огромное! Вы даже не представляете, что вы совершили, какой груз сняли с моего сердца! Я даже не знаю, чем могу вас отблагодарить…
- Я знаю - сказала «ведьма» и достала из сумки последний роман писательницы. – Подпишите?
Вероника Павловна, от неожиданности раскраснелась, и, скрестив руки на груди спросила:
- Так вы меня узнали?
- Сразу, как только увидела. У меня есть все ваши сочинения, даже детские рассказы, которые вы посвятили дочери. Так вы подпишите?
- Конечно, что за вопрос?
Когда принесли заказ, компания настолько сблизилась, что её участники, забыв всякие церемонии, обращались друг к другу на «ты» и громко смеялась над анекдотами, которые сами же и рассказывали.
Закончив главу, Олеся пристально посмотрела на маму:
- А ты, не так проста, мамочка. Прямо не гламурна писательница, а настоящий детектив! Но, как ты могла оставить меня, без семейного талисмана? Подожди, может поэтому Михаэль так изменился в последнее время? Ну, мама не ожидала от тебя. – процедила сквозь дубы последнюю фразу девушка, не отрывая колючих глаз от лица матери. Наконец, девушка перевела взгляд на рукопись и продолжила чтение.
Глава 40.
Утро Вероники Павловны и Олега Николаевича, по обычаю, заведённому хозяйкой квартиры, началось поздно, когда солнечные лучи, пронзив стекло и не встречая на своём пути никаких преград, разлились по всей спальне, тёплым и радостным светом, освещая собой самые укромные уголки комнаты. Едва ощутимый аромат весны, уже явно и безальтернативно царившей в городе, непостижимым образом, проникал вслед за лучами в спальню, через приоткрытое окно и ненавязчиво будил обитателей сонного жилища, своей юностью и бодростью.
Открыв глаза, Вероника Павловна, улыбнулась и, сладко потянувшись, всё ещё улыбаясь, неожиданно услышала:
- Доброе утро!
Она вздрогнула и обернувшись на, приветствующий её голос, увидела Олега Николаевича. В первый момент дама явно растерялась и, прикрывшись одеялом, робко ответила:
-Доброе утро!
Затем, в полной мере ощутив всю нелепость ситуации, виновато добавила - прости, я забыла…
Олег Николаевич, делая вид, что не заметил её растерянности и, крутя головой в разные стороны, в поисках чего-то, вновь обратился к ней:
- Ника, я бы хотел встать, но не вижу халата, который мы с тобой вчера купили, а то, я пока ещё не готов предстать перед дамой моего сердца в нижнем белье.
- Вот он – сконфужено, ответила дама и подала ему халат, лежащий почему-то у неё в ногах.
- Благодарю – ответил генерал и, накинув его, вышел из спальни.
Вероника Павловна, оставшись одна, села на постели, обхватив колени руками и задумалась:
- Как неудобно получилось. Какая же я идиотка, сама его пригласила …Теперь так стыдно, что же делать? Молодец – продолжала сердиться одна половина писательницы - как можно было забыть, что у тебя в постели мужчина, которого ты пригласила? Ну, если бы у нас вчера, что- то бы было – возражала той другая её половина – то я бы не забыла. В конце концов, я привыкла спать одна. Отлично – не унималась первая половина – вот теперь пойди и расскажи мужчине, которому ты предложила жить вместе, что ты не привыкла….
Наверное, это противостояние двух половинок Вероники Павловны, могло бы продолжаться вечно, но на пороге спальни показался Олег Николаевич и театрально громко объявил:
- Кушать подано!
Вероника Павловна, обрадованная таким лёгким разрешением столь тяжёлой, для неё задачи, уже совершенно не стесняясь, выпорхнула из постели и накинула свой лёгкий халатик на ажурную ночную рубашку.
- Я только на мгновение в ванну – кинула она, проскальзывая мимо, всё ещё стоящего в проходе генерала.
Когда они сели завтракать, Вероника Павловна, заговорила об утреннем инциденте:
- Прости, сегодня утром… Я повела себя, как девчонка…Глупо…
- А мне это в тебе очень нравиться. Ты и сейчас ведёшь себя, как девчонка. Осталось сказать только, что - то вроде «я больше так не буду»
- А я и в правду так больше не буду - сказала дама и посмотрела в глаза своему собеседнику. Тот сделал вид, что не заметил её взгляда и, сменив тему, преступил к обсуждению предстоящего дня:
- Какие у тебя планы на сегодня? - намазывая масло на булочку, спросил он.
- Да, никаких. Надо замочек на цепочке починить. - Пожав плечами, отвечала Вероника Павловна
- Ну, это делается за полчаса. А потом?
- Потом писать буду,наверное.
- Да, да. Прости, я забыл. Тогда я предлагаю тебе такой план: я, сейчас еду чинить замочек и попробую связаться с нотариусом, а ты пиши и ни на что не отвлекайся.
- А когда ты вернёшься? Мне же надо, что-то приготовить к твоему приходу?
Олег Николаевич, вздохнул и, грустно посмотрев, на неё сказал:
- Ника, у нас с тобой мало времени и много дел, а, исходя из этих обстоятельств, я не могу позволить тебе стоять у плиты.
- Но, я люблю готовить…
- Не сомневаюсь! Я, даже уверен, что ты готовишь лучше любого повара…
- Это правда! – улыбнувшись, подтвердила она
Генерал подошёл и обнял её:
- Сегодня мы поужинаем в кафе, а завтра придумаем, что ни будь. Идёт?
- Идёт – точно эхо отозвалась Вероника Павловна. Ей очень нравилась в генерале эта бесконфликтность. Его идеи были всегда актуальны, рациональны и приходились ей по душе. И каждый раз, когда он проявлял это своё качество, она снова испытывала чувство, словно знала его всегда, только не понимала этого.
- Знаешь – продолжил он – я думаю, что мне надо будет слетать на твою родину и лично встретиться с этим нотариусом.
- Ты думаешь это необходимо?
- Да, так будет надёжней. Сегодня, я попробую выйти на него и переговорить. Посмотрю, что он за человек. Но, слетать, всё же надо будет. – Переодеваясь, отвечал из другой комнаты генерал – Да и ещё, очень важный момент …- Он вышел в коридор уже в костюме и подошёл к Веронике Павловне:
- Я договорился о тебе в одном, очень хорошем, пансионате и мы, завтра должны будем съездить с тобой, что бы ты посмотрела…
Писательница не поверила своим ушам:
- Зачем? Ты без меня...? Я не хочу… - нервно дрожа начала она
- Ника, Ника, подожди! Ты ляжешь туда, когда ты сама посчитаешь это нужным…
Он сгрёб её в охапку, по своему обыкновению, точно пытаясь оградить от всего мира и продолжил:
- Если тебе там понравится, надо будет просто зарезервировать место вот и всё. Глупенькая, я с тобой на минуту лишнюю расстаться не хочу, а ты…?
Она обняла его, крепко прижавшись к его груди и, едва сдерживая слёзы призналась:
- Я ненавижу больницы. Как подумаю: этот запах, обходы, белые халаты…
- Это же не больница, там ничего этого нет и, никто тебя туда не уложит, пока ты сама не решишь.
Они ещё долго стояли вот так, крепко прижавшись, друг к другу и каждый из них думал о своем, и только сожалели они оба об одном и том же.
Когда Вероника Павловна вышла на встречу с генералом, в кафе, тени, ещё только начинающих зеленеть, деревьев чёрными резкими линиями, расчерчивали асфальт и ложились на фасады и углы домов причудливыми узорами, придавая городу, погружённому в синеву вечера, фантастический вид. Путь писательницы пролегал через парк. Располагая достаточным количеством времени, она шла медленно, получая истинное наслаждение от прогулки. Лёгкий, чуть прохладный ветерок нежно щекотал кожу лица Вероники Павловны, и пропадал, запутавшись, где-то в локонах волос, оставляя в её душе приятное и, одновременно, щемящее чувство. К удивлению писательницы, парк был почти пуст. Редкие прохожие, торопясь пробегали мимо неё, совершенно не замечая ни этого ветерка, ни чудесного синего вечера, ни волшебных чёрных теней. Ещё недавно она и сама, пробегала мимо всего этого великолепия, не находя ничего ценного в том, что можно увидеть из окна или, просто, выйдя на улицу. Последнее время, она редко оставалась одна, и это обстоятельство лишало её возможности подумать о своём нынешнем положении и пожалеть себя. Впрочем, последнего, Вероника Павловна себе не позволяла никогда, а в нынешних обстоятельствах, даже боялась думать об этом.
- Суета – думала писательница, медленно идя в уже сгущающихся сумерках, парковой аллеи и глядя на пробегающих мимо, редких прохожих. – Как же многого мы не видим, не замечаем! Всё спешим куда - то, зачем-то. А ведь, если задуматься, то, причиной этой спешки, окажется какой - ни будь пустяк, который нам, только сейчас, кажется, чем - то невероятно важным, а пройдёт лет двадцать, так и не вспомнишь куда спешила, зачем? Жизнь прошла...Когда то эта фраза мне казалась через чур литературной, театральной ...И только теперь я могу ощутить всю её будничность и необратимость.Как же всё-таки быстро всё прошло.Теперь успеть бы ошибки исправить, да грехи замолить…
Она вздохнула и, почувствовав, что рассуждения о краткости жизни начинают вводить её в состояние депрессии, прибавила шаг. Сумерки, сгустившиеся было, вокруг деревьев отползали, по ещё чёрной земле, куда- то в сторону, от света, внезапно зажжённых вдоль аллеи, фонарей. Парк начинал свою ночную жизнь: яркую, страстную, молодую со своими тайнами и интригами, так не похожую на его дневную жизнь.
У самого выхода из парка Вероника Павловна остановилась и оглянулась. Ярко освещённая аллея, только недавно ещё пустая, уже заполнялась людьми, гул голосов, доносящийся до неё, оживлял тишину парка, который она покидала.
- Вот так и наша жизнь: мы уходим, а нам на смену…- подумалось ей…
- Ника – прервал размышления писательницы голос Олега Николаевича – я уже волнуюсь…
Она резко обернулась на его голос и, с радостью, отложив свои философские мысли на потом, поспешила навстречу генералу.
После кафе, они, решив прогуляться перед сном, пошли пешком через парк, но на этот раз, никаких грустных мыслей, в голове писательницы уже не возникало. Возможно от того, что она была не одна.
- Смотри сколько людей – начала разговор Вероника Павловна, едва они ступила на аллею. - Когда я шла к тебе, ещё никого не было.
- Ну, что ты хочешь? Молодёжь – вздохнув, как-то совсем по - стариковски, ответил Олег Николаевич.
- Мы им, наверное, кажемся ужасно старыми.
- Только не ты – улыбнувшись, отвечал генерал. - Я не скажу, что они могут принять нас за отца с дочерью, но …- тут он немного задумался и продолжил – они, наверное, принимают меня за старого волокиту
- Волокиту – повторила Вероника Павловна - да, они слова такого не знают. А почему ты мне не рассказываешь о твоём разговоре с нотариусом?
- Просто, мы же условились за едой не говорить ни о чём серьёзном, вот я и не стал.
- Так, что, не получилось поговорить?
- Почему же не получилось? Очень даже получилось, но, как я и предполагал, слетать придётся. Хочешь со мной?
- Нет, не хочу.
- Боишься из-за болезни?
- Нет, для меня это слишком больно. А ты, если полетишь, можешь на могилу к бабушке моей зайти… Хотя что там от её могилы осталось?
- Давай, ты выберешь памятник, а я как прилечу, то сразу закажу.
Вероника Павловна, взяла генерала под руку и прижалась к нему.
- Ты не представляешь, какой камень с моей души ты снимешь. Я ведь так и не решилась, за всю жизнь, туда приехать. Вот такая я трусиха.
- А Гена, что же?
- Он нас с Олей одних никогда не оставлял. А я его не просила. Стыдно было. Он и так меня спас…
- Ты любила его? Извини, я, наверное, не должен задавать такие вопросы…
- Любила, а как можно не любить своего спасителя? Он же мне, в одночасье, всем стал: и отцом, и другом, и мужем, и отцом моего ребёнка…
- Понятно…
- Да, кем бы я без него была бы? Если бы не он, я бы и писать никогда бы не начала…
- Прости, я не должен был говорить с тобой о Гене.
- Не извиняйся передо мной и говори со мной обо всём, не знаю, поймёшь ли ты меня, но я сто лет ни с кем не разговаривала так, как с тобой.
- Это как?
- Просто. Не подбирая правильные слова, не боясь взболтнуть лишнее, избегая острых тем… Я, раньше не замечала, как меня тяготит такое общение, а сейчас чувствую, что устала от всего этого. Мне хочется говорить, как в детстве обо всём и много, не задумываясь, что обо мне скажут после. Но разве это возможно в нашем мире? Мы все боимся оказаться смешными, непонятными или непонятыми. Ни с кем, после Виктора, я не могла быть собой, пока не появился ты. С тобой я ничего не боюсь и мне спокойно.
Они остановились, почти у выхода из парка.
- У меня такое ощущение, что я знал тебя всю жизнь. - Сказал генерал, глядя ей в глаза – То есть, я не хочу сказать, что не любил свою жену, но теперь мне стало казаться, что вся моя жизнь была репетицией перед встречей с тобой.
- Как ты красиво это сказал – ответила Вероника Павловна, закрывая глаза. - Вот и у меня такое ощущение.
Она обвила руками его шею и поцеловала.
Вскоре Олег Николаевич улетел, по её делам в город N.Проводив его, Вероника Павловна, совершенно опустошённая, вернулась домой и, сбросив в коридоре пальто и сапожки, тяжело плюхнулась на диван. Последнее время она стала быстрее уставать, но, старалась даже мысленно не связывать это своё состояние с болезнью, привычно относя его к возрасту. Дом встретил её мрачным беззвучием одиночества. Она впервые ощутила всю пустоту своего жилища, после отъезда генерала. Необъяснимая тревога сменилась чувством неприкаянности, а вскоре и тоски.
- Я скучаю по нему – подумала Вероника Павловна и улыбнулась горькой, едва заметной улыбкой. – Он только уехал, а я уже скучаю.
Всё ещё улыбаясь своим мыслям, она обхватила руками и прижала к себе маленькую диванную подушечку, всё ещё пахнущую одеколоном Олега Николаевича и прикрыв глаза, горько вздохнула. Уголки губ её задрожали, тонкие струйки слёз, побежали по щекам и закапали с подбородка на блузку, но она не обращала на них никакого внимания. Ей хотелось не плакать. Нет, ей хотелось рыдать, выть на луну, высоко подняв голову к небу, с одним единственным вопросом:
- Почему так поздно?
Прожитая ею жизнь, которой многие могли бы позавидовать, отныне казалась ей пустой и никчёмной. Только теперь, так близко узнав Олега Николаевича, она поняла, что никогда никого не любила, кроме него. Даже её сумасшедшая страсть к Виктору в юности, в настоящее время виделась ей, как болезненная одержимость и не более.
- Господи – думала плача, Вероника Павловна – как же умирать не хочется так рано. Обидно, да, ужасно обидно.
Вдруг, перед закрытыми глазами писательницы, возник образ бабушки в неизменном тёмном платье ниже колен, и непокрытой головой с забранными в косу седыми волосами.
- Эх, - тяжело вздохнула бабушка и укоризненно посмотрела на Веронику Павловну – как же тебе не совестно, Ника. Ты - то пожила так, что дай Бог каждому. Тяжелее ручки шариковой ничего в руках не держала, а Виктору через что из-за тебя пройти пришлось? А жена его с сыном на руках вдовой осталась, не по твоей милости? Столько судеб поломала, а теперь слёзы льёшь? Об этом тебе думать надо, а не жалеть себя. Как перед Богом предстанешь, чем оправдаешься?
Сказав это, бабушка вновь тяжело вздохнула и, раздосадовано махнув, рукой отвернулась от неё, очевидно собираясь уходить в молочно- белое облако, сгущающееся у неё за спиной, но в это время до слуха Вероники Павловны, донеслась мелодия звонка её мобильника, и видение мгновенно исчезло. Она открыла глаза и растеряно посмотрела вокруг себя, словно определяя в какой реальности, она находится и, в это время, мобильник позвонил снова. Это был «дядя Вова».
- Алло – отозвалась писательница
- Добрый день, Вероника Павловна – неуверенно и, немного смущённо, начал разговор Владимир Сергеевич – я вас, наверное, отрываю… Но я всё ждал, что вы позвоните…
Вероника Павловна растерялась и, даже некоторое время не могла найти, что ответить и он, почувствовав её замешательство, продолжил совсем уже грустным голосом:
- Простите, что помешал, вы, наверное, передумали насчёт персонажа…
- Нет, нет – спохватилась Вероника Павловна – у меня тут были некоторые проблемы со здоровьем…
- Если вам нужно, то у меня есть много знакомых докторов хороших и даже профессор медицины… Вам по какой части специалист нужен?
- Спасибо большое, Владимир Сергеевич, за участие, но мне никакой специалист не нужен, у меня был грипп. Знаете, как это бывает с утра, вроде всё нормально, а к вечеру температура, насморк и весь остальной набор.
- Понятно – повеселевшим голосом отозвался собеседник. – А сейчас как вы себя чувствуете?
- Уже вполне сносно, благодарю. Даже, на улицу, по необходимости, выхожу – бессовестно продолжала врать писательница.
- А я хотел предложить вам встретиться, сегодня. Как вы на это смотрите?
- Положительно. Можем, по парку прогуляться, белок покормить.
- Я боюсь, что ещё прохладно, а вы только после болезни, к тому же для белок, наверное, поздновато будет…
- Да, вы абсолютно правы. Переохлаждаться мне сейчас точно нельзя. А, что же вы тогда предложите?
- Давайте, как прошлый раз?
- Кафе? Я – не против. Очень уютное заведение и вкусно готовят, я помню.
- Через сколько вы сможете?
- Мне нужен час.
- Отлично – по - детски не сдержанно, воскликнул «дядя Вова» но, совладав с эмоциями, добавил: я буду ждать вас на том же месте, через час.
Попрощавшись с ним, Вероника Павловна подошла к зеркалу и критически взглянула на себя. От недавних слёз глаза её были ещё немного красны, а веки слегка припухли.
- Это очень удачно – подумала писательница, оттягивая нижние веки и обнажая покрасневшие белки глаз – очень похоже на остаточные проявления гриппа. Надеюсь, что это покраснение не пройдёт до нашего свидания?
Вероника Павловна, вышла в коридор и надела, небрежно оставленные в нём не так давно, пальто и сапожки. Затем, выйдя из квартиры, она быстро спустилась по широкой лестнице во двор, где стояла её машина, но стоило писательнице сесть за руль, как её мобильник снова зазвонил. На этот раз это был Олег Николаевич:
- Никочка, привет, я уже на месте. Как ты?
- Ну, слава Богу. А то я уже извелась. Ещё б немного и сама бы уже тебе звонила. Как долетел? Где устроился? Ка тебе город? Ты уже где ни - будь побывал?
- Ника, подожди. Я ещё нигде не был. Тут уже поздний вечер и я только заселился в номер. Долетел нормально, без приключений. Завтра, с утра приступлю к осуществлению наших планов. Ты то как?
- Нормально, за меня не беспокойся. Сейчас я иду на встречу с «дядей Вовой».
- Зачем это? Мы ж так не договаривались - в голосе генерала Вероника Павловна расслышала нотки ревности.
- Я знаю, но он позвонил, попросил о встрече…
- И ты, конечно, согласилась – совсем упавшим голосом заключил генерал.
- Олег, ты мне веришь?
Она сделала паузу, но генерал не ответил.
- Я люблю только тебя и никто, кроме тебя мне не нужен. Моя единственная цель – это исправить то, что ещё можно исправить. Ты же всё знаешь обо мне.
- Прости меня, Ника. Сам не знаю, что на меня нашло.
- Я знаю – ревность. - сказала она игриво
- Веришь, никогда никого не ревновал. Даже жену.
- Верю. Но мне было приятно.
- А о чём ты с ним будешь говорить?
- Ещё не знаю. Посмотрю, что он мне скажет. Я ведь ему рассказала, что пишу роман и хочу использовать его, в качестве прототипа моего героя. Может он, что-то вспомнил?
- Удачи тебе, но смотри, не влюби его в себя.
-Ни за что. Второй раз я этого не допущу! Спокойной ночи тебе и сладких сновидений.
- Спасибо, буду ложиться, а то на завтра у меня насыщенная программа. Я уже будильник на шесть поставил.
Они попрощались и она, развеяв свою тоску разговором с Олегом Николаевичем, отправилась на встречу с Владимиром Сергеевичем.
Глава 41.
Ещё издали, она заметила одинокую фигуру Владимира Сергеевича, стоящую почти неподвижно в желтоватом луче фонарного света. Он поджидал её на том же месте, где и прошлый раз. Только теперь на нём была надета лёгкая пуховая куртка, наглухо застёгнутая под горло. Подъехав поближе, Вероника Павловна заметила в его руке розу на высокой ножке, которую он неловко прижимал к груди. Разгулявшийся к вечеру ветер, безжалостно трепал волосы мужчины, которые он вынужден был всё время поправлять свободной рукой, выдавая тем самым своё волнение. Она легко выпорхнула из машины и, обворожительно улыбнувшись, протянула ему руку:
- Добрый вечер! Это мне? – притворно удивляясь, спросила писательница, в ответ на протянутую ей, Владимиром Сергеевичем, розу.
- Добрый вечер! Вам! – пряча глаза от смущения, отвечал он. - Не знал, какие вы цветы любите… а розы, вроде всем нравятся…
- Спасибо большое, она, потрясающа! - понюхав цветок, восхитилась Вероника Павловна.
- А всё-таки, какие вы цветы любите? – спросил её спутник.
- Я? Вы, наверное, удивитесь, но я люблю ромашки.
- Почему я должен удивиться? Я тоже люблю ромашки.
Услышав эти слова, она приостановилась и мельком взглянула в его лицо. На мгновение ей показалось, что глаза его стали такими же, как в далёкой молодости, синими и глубокими, как омут.
- Что, теперь я вас удивил? - приметив её замешательство, спросил он.
- С чего вы взяли? Вы же ничего такого удивительного не сказали, пока – недоумённо пожав плечами, отвечала Вероника Павловна, немного разочарованная тем, что бездонная синева его глаз, куда - то исчезла.
-Я подумал, вы удивлены, что мужчина любит цветы и, тем более, ромашки.
- Нет, меня это вовсе не удивляет. Когда то, когда я была совсем девчонкой, меня очень любил один молодой человек. Он всегда дарил мне только ромашки, потому, что сам их любил. Они росли во дворе дома его родителей, и он рвал их для меня.
- А вы? Вы тоже его любили?
- Во всяком случае я так думала... в то время …
- Теперь вы, видимо, думаете иначе?
- Да,иначе. Простите, но я не хотела бы говорить об этом. Слишком давняя и болезненная для меня история. К тому же мы уже, почти пришли.
Владимир Сергеевич, немного обогнал её и открыл стеклянную дверь кафе, пропуская свою спутницу вперёд. Они сели за тот же столик, что и в прошлый раз, но на этот раз, кафе не было пустым. Не успели они раздеться, как к ним подошла улыбающаяся официантка средних лет в светлой блузке и синей юбке до колен:
- Добрый вечер! Ознакомитесь с меню или вы готовы сделать заказ сразу?
Вероника Павловна, хитро посмотрела на своего визави и, неожиданно спросила:
- Ну, что пельмени?
Владимир Сергеевич, смущенно согласился, робко кивнув в ответ.
- Девушка, примите сразу заказ, пожалуйста - бодрым голосом, начала писательница – пельмени со сметаной
- Перец, уксус?
Вероника Павловна вопросительно посмотрела на Владимира Сергеевича
- Только перец – добавил он, отвечая на её взгляд.
- А, сок у вас есть?
- Есть. Персиковый с мякотью, яблочный, апельсиновый, ананасовый, томатный и берёзовый.
- Я буду берёзовый – всё так же бодро продолжала заказ дама – а ты? – Обратилась она к своему спутнику.
- А мне томатный…
Ещё что- то? - улыбнулась девушка.
-Да, поставьте, пожалуйста, розу в воду – попросил Владимир Сергеевич и протянул цветок официантке:
- А потом мы закажем у вас чай и кофе с пирожными.
Когда официантка ушла, он глубоко вздохнул и обратился к Веронике Павловне:
- Знаете, когда вы рассказывали про вашего жениха… Как он вам ромашки рвал… Я это так живо себе представил… Точно это было со мной… Даже домик родителей вашего жениха, на минуту, увидел… Красивый такой, с мезонином …
Вероника Павловна, испугавшись, внезапно пробудившейся памяти «дяди Вовы», не сразу нашлась, но, совладав с собственным волнением и взяв себя в руки, ответила, как можно беззаботнее:
- Это не удивительно. Я же писательница. Я должна уметь писать так, чтобы читатель мог увидеть всё то, о чём я хочу рассказать. А как можно красиво писать, не умея красиво говорить?
Этот ответ расслабил и обрадовал её спутника:
- Да, вы правы. А я уже испугался…
- Чего?
- Знаете, когда живёшь без прошлого, то хватаешься за любые воспоминания, даже за ложные.
- Что значит ложные?
- Врач, нашей больницы, который говорил, что у меня блок стоит, сказал тогда, что, мол, скажи спасибо, что тот, кто тебе этот блок поставил, не внушил тебе ложные воспоминания.
- Чужие, что ли?
- Может и чужие, а может вообще выдуманные…
- А вы не думали, что лучше хоть такие воспоминания, чем ни каких?
- Думал. Ну, что бы мне внушили? Наверняка, что родители умерли, семья тоже… а так, хоть надежда есть…Хотя, говоря честно нет никакой надежды. Это доктор мой так говорил: хоть надежда есть.
- Знаете, у меня такое чувство, что у вас скоро всё наладится…
Он взглянул на неё с удивлением, но вдруг взгляд его переменился и сделался решительным и смелым:
- А знаете, Вероника Павловна, с тех пор, как я вас встретил в первый раз, у меня тоже возникло такое чувство, что всё скоро наладится. Сам не знаю почему, и, что именно должно наладиться, но это чувство не покидает меня.
- Наверное, это потому, что я приношу удачу.
- Потому, что я вам верю. Сказав это, он посмотрел на неё широко распахнутыми синими омутами, в которых она уже тонула, когда – то. Но теперь, во взгляде его уже не было того магнетизма, которого она так ждала со дня их первой встречи. Со дна этих омутов на неё смотрело отчаянье человеческой души. Ей стало не по себе и, мысленно она проклинала себя, что пошла на эту встречу. Вероника Павловна торопливо отвела взгляд и поспешила сменить тему разговора:
- Знаете, как я стала писательницей?
- Нет, конечно.
- А вам интересно?
- Мне о вас всё интересно, Вероника Павловна.
Дело было так: перед тем, как стать писательницей, я сочиняла для дочки сказки. И самая первая и любимая нами обеими сказка была про «Пуговчонка».
- Пуговчонок – это, что же такое?
- О, это целая история. Рассказать?
- Конечно. – Оживился Владимир Сергеевич
- У одной пожилой дамы была старая швейная машинка с большой деревянной тумбой, в которой в жестяных коробках из-под конфет и печенья хранились пуговицы, крючки, нитки, иголки и всё, что необходимо было этой пожилой даме для шитья. Но никто на свете не знал, что в то время, когда дама не занималась шитьём, все обитатели коробок просыпались и жили своей обычной жизнью, ничем, практически не отличающейся от жизни людей. Так, в синей со звёздами жестяной коробке из-под конфет, с потёртой от времени крышкой жила семья «Пуговчат» …
Она остановилась и спросила:
- Вам, наверное, скучно? Просто…
- Скучно? Я заслушался! Вы, точно, читаете, а не рассказываете! Если вы пишите свои романы так же, как сказки, то я завтра же пойду в книжный и скуплю всё, что вы написали! Продолжайте, прошу вас!
- Я не буду утомлять вас всей сказкой. В этой семье был самый младший «Пуговчонок», - это была маленькая зелёная пуговка с четырьмя дырочками. Цвет ему достался от мамы, а количество дырочек – от папы. Так вот этот самый «Пуговчонок» попадал во всякие передряги, но всегда ему везло, потому, что он был очень добрый, честный, всем помогал и, его все любили. Моя дочка, когда была маленькая, говорила, что я – это «Пуговчонок», потому, что, когда я рядом у неё всё получается и она ничего не боится.
- А сейчас?
- Сейчас она выросла. Теперь её время быть» Пуговчонком»
- Вы тоже выросли и стали настоящей писательницей…
Увлечённые разговором, они не заметили, как официантка с большим подносом подошла к их столику и торжественно объявила:
- Ваш заказ!
Разговор в кафе, хоть и казался лёгким и непринуждённым, но безнадёжно не клеился. Им обоим хотелось казаться весёлыми и беззаботными, но у обоих это получалось плохо. Возможно потому, что они боялись сказать или сделать, что-то не то или не так и именно это обстоятельство давило на них и держало в тесных рамках, не давая расслабиться. Когда же они оказались на тёмной улице, тускло освещённой желтыми фонарями, утонувшими в густом искрящемся тумане, блестящей и таинственно манящей своей непредсказуемостью, рамки, сковывающие их свободу, внезапно исчезли, и они почувствовали долгожданное облегчение.
Первым заговорил Владимир Сергеевич:
- Вы мне совсем ничего не рассказали о вашем новом романе…
- А, что вас интересует?
- О чём он будет? О любви, наверное.
- Почему вы так подумали?
- Я не хотел вас обидеть…- начал было оправдываться спутник писательницы, но она его прервала:
- Вы меня ничем не обидели! Мне, просто интересно: почему вы так подумали?
- Признаюсь: читаю я мало. В основном, когда дежурю, да и литература, должен вам доложить, так себе…
- Понятно, наверное, бульварное чтиво.
- Наверное. Как раз для моей памяти - на один раз.
- Это как?
- Прочёл и забыл. А хотелось бы что-то такое прочесть, что б потом долго мыслями возвращаться.
- Но вы не ответили на мой вопрос – улыбнувшись, настаивала Вероника Павловна.
- А о чём ещё может писать женщина, как не о любви? Ведь, если так подумать, то женщина создана для неё.
- Ого, не боитесь, что, послушав ваши рассуждения, молоденькие девушки будут мечтать о том, что б стать жрицами любви? И прощай: семья, дети!
Владимир Сергеевич насупился и обижено пробурчал:
- Я вообще не об этом. Разве это любовь?
- А, что для вас любовь?
Он ненадолго задумался и, растеряно улыбнувшись ответил:
- Наверное, то, что способно вернуть память.
Его ответ потряс Веронику Павловну до глубины души. Она обернулась к чуть отставшему от неё, Владимиру Сергеевичу:
- Мой роман будет о жизни, а значит, в нём будет всё и любовь, и предательство, и…
Внезапно у неё перехватило дыхание и она, прервав свою речь закашлялась. Владимир Сергеевич, не на шутку испугавшись, подхватил её:
- Что с вами? Вам плохо?
- Нет, нет, - успокоив кашель, слабым голосом проговорила Вероника Павловна. - Мне уже лучше.
- Я так не думаю – недоверчиво отвечал Владимир Сергеевич, крепко сжимая хрупкую фигурку писательницы в своих руках.
- Спасибо вам большое, но со мною и в правду уже всё в порядке – настаивала дама, освобождаясь из объятий своего спутника. Когда ей это удалось, они продолжили свой путь к машине.
- А мой герой будет положительным или отрицательным? - вновь обратился к ней Владимир Сергеевич.
- А вы положительный или отрицательный?
Владимир Сергеевич, шутя, почесал затылок и, разведя руками ответил:
- А кто его знает? Каждый человек в своих глазах положительный…
- А в романе вы будете настоящим, вернее не только положительным…
- Что предателем меня сделаете или Дон Жуаном каким ни будь?
- Вот закончу свою работу, и вы всё узнаете, а пока ничего рассказать не могу. Сама многого не знаю.
Они подошли к её машине.
- Вероника Павловна, - обратился к ней Владимир Сергеевич – не хочу вам надоедать, но можно встретиться с вами, вроде, как по традиции, летом.
- Это по какой такой традиции - удивилась писательница.
- Мы встретились с вами впервые зимой, теперь вот – весной и я хотел вас просить об одной встречи в каждое время года.
- Какой вы романтик – вздохнув, ответила Вероника Павловна, - я не прочь, но это невозможно.
- Могу я узнать причину? – спросил Владимир Сергеевич, на глазах превратившийся в «Дядю Вову»
- Летом, возможно, меня уже не будет – выпалив это, Вероника Павловна испугалась сказанного ею самой и поспешила исправиться – В смысле, здесь не будет. Я должна буду уехать.
- Куда, если не секрет?
- Ещё не знаю. Мне должны приглашение прислать в конце этого месяца. Может, как в прошлом году в Берлин или, как в позапрошлом - в Прагу…
- И вы уедете надолго – грустно заключил помрачневший мужчина. Вдруг он, не дожидаясь её реакции, поднял голову и посмотрел ей прямо в лицо. Глаза его, при этом, оживились, вновь превратившись в бездонную синь:
- Зачем вы так со мной? Сказали бы прямо… а то «уезжаю». Думаете, я не понимаю ни чего. Я не буду больше вас беспокоить…
Он еще, что-то говорил, но она уже ничего не слышала, единственное, что ей сейчас было важно – это его глаза.
- Прощайте – донеслось до её слуха, из какой-то другой реальности, синие омуты исчезли, а перед её глазами возникла мокрая улица с жёлтыми фонарями и удаляющаяся фигура «дяди Вовы». Она хотела окликнуть его, но внезапно почувствовала острую боль от укола, в пальце. Разжав ладонь, сжимающую ножку подаренной Владимиром Сергеевичем розы, Вероника Павловна увидела маленькую капельку крови, на её глазах превращающуюся в алый ручеёк.
Олеся окончила главу и посмотрела на маму.
- Так значит, судя по роману, Михаэль – сын «дяди Вовы» и ничего об этом не знает.
Девушка, села поглубже, подобрав под себя ноги.
- Интересно, мама хотела, чтобы я об этом ему рассказала? Ну, допустим я узнаю, кто такой этот» дядя Вова» и где его можно найти, но Михаэлю зачем об этом знать? Он уже вырос, на кой чёрт, ему такой проблемный отец? К тому же, если семейка воссоединится и станет известно, что я дочь Александры Герц, то это только всё усложнит в наших с Михаэлем отношениях. Вряд ли папочка с мамочкой мне обрадуются, особенно, после того, как Таня исчезнет из его жизни. Нет- твёрдо решила девушка – Михаэль ничего не узнает о существовании дяди Вовы. Приняв окончательное решение, она расправила лист и продолжила чтение.
Глава 42.
Напрасно Таня с Лизой весь вечер ждали возвращения из спальни Михаэля. Просидев до полуночи у телевизора, девушки пожелали друг другу «спокойной ночи» и разошлись по своим комнатам. Войдя в спальню и услышав едва различимое похрапывание, Таня на цыпочках, опасаясь неловким движением разбудить мужа, прокралась к своей половине кровати и, тихо легла, укрывшись, по своему обыкновению, с головой, одеялом. Закрыв глаза, она долго не могла уснуть, то прислушиваясь к дыханью Михаэля, то погружаясь мыслями в ту нелёгкую ситуацию, из которой не видела правильного выхода. Проворочавшись почти всю ночь, она уснула крепким, но тревожным сном, который был безжалостно прерван звонком будильника, выставленным ею заранее на всю неделю. Отключив его, Таня повернулась в сторону, где лежал Михаэль, но половина кровати, занимаемая ночью её мужем, была пуста. Девушка быстро вскочила, машинально засунула ноги в тапки и, на ходу надевая просторный халат, выбежала из спальни в коридор. Свет в коридоре был выключен и ей, на минуту показалось, что все ещё спят, как вдруг до её слуха донёсся шум кипящего чайника, доносящийся из кухни. На кухне хозяйничал Михаэль. Он увлечённо делал себе бутерброды с сыром, заваривал растворимый кофе при этом что - то напевая и пританцовывая. Таню, стоящую практически в дверном проёме, он не замечал. Она же долго наблюдала за ним пытаясь понять, что могло так поднять ему настроение. Наконец молодой человек заметил её и, вынув наушники из ушей, улыбнулся широко и светло:
- С добрым утром, Танечка! Как спалось?
- С добрым утром! - сонно ответила девушка, всё ещё не находя объяснения странному поведению мужа.
Не дождавшись ответа на свой вопрос, а возможно даже не ожидая его, Михаэль вновь обратился к жене:
- Кофе будешь?
- Я не пью растворимый – угрюмо пробурчала Таня. – Ты, что в такую рань поднялся?
- Тогда сама - сама – пошутил молодой человек, игнорируя вопрос супруги. – А бутерброд тебе сделать?
- Нет, спасибо. Я ещё не умывалась.
Ответив Михаэлю, Таня пошла, умываться, перебирая в голове разные варианты причин странно весёлого поведения супруга. Когда же она вышла из ванной, думать об этом было уже некогда. Утро каждого будничного дня Тани, уже много лет начиналось и заканчивалось одинаково, только присутствие Лизы внесло коррективы в этот замкнутый круг однообразия. Если обычно Таня с утра кормила детей завтраком, проверяла собранные ими рюкзаки или портфели и вела обоих в садик и школу, то теперь поход в школу и садик взяла на себя Лиза, за, что Таня ей была невероятно благодарна.
Когда Лиза с детьми ушла, в квартире стало тихо и не уютно. Таня вернулась на кухню, где всё ещё сидел за столом Михаэль, переписываясь с кем - то в смартфоне. Она, сделав вид, что её это не интересует, принялась готовить себе завтрак, нарочно громко открывая и закрывая кухонные шкафчики и звеня посудой, стараясь таким образом привлечь к себе внимание, занятого перепиской, мужа. В конце концов, ей это удалось и, оторвав взгляд от экрана гаджета, он удивлённо обратился к ней:
- Тань, ты что расшумелась? Не стой ноги встала, что ли?
- А с какой ноги я должна была встать после вчерашнего?
- Да, брось ты, Тань! Нашла, на что обижаться. Я вчера уставший был, а тут ещё с мамой такое… Ну, ты ж должна понимать…
- Должна – не поворачивая головы в его сторону, ответила Таня – только не знаю, надо ли…
- Тань, ну прости меня. Сам не знаю, почему сорвался… Это из- за мамы… наверное
- Из-за мамы? Ты считаешь, что я заслужила такое обращение с собой – дрожащим голосом, стараясь сдерживать слёзы, отозвалась Таня
- Нет, конечно, не считаю – тихо ответил Михаэль, обняв её сзади за талию и целуя ей шею. – Прости меня!
Она, мотнула головой и повела плечами:
- Пусти, хватит, у меня кофе горячий, обварюсь.
Почувствовав в её голосе мажорные нотки и расшифровав это, как прощение, он мгновенно отпустил её и принялся суетиться, перенося на стол продукты, которые Таня достала из холодильника.
- Знаешь – неожиданно начал он, продолжая суетиться, словно за этими движениями ему хотелось спрятаться – она не может быть моей сестрой, я посчитал…
Теперь Тане была понятна причина его хорошего настроения и желания примириться с ней. Неизвестно откуда взявшаяся обида длинной, острой иглой пронзила её сердце с такой силой, что от боли девушка на мгновение прогнулась и прижала левую руку к груди, но он этого не заметил.
- Кто – она? - делая вид, что не поняла о ком речь, спросила Таня.
- Олеся – радостно ответил Михаэль. От чего Тане стало ещё больнее.
- Хорошо подсчитал? – равнодушно спросила она и села за стол.
- Да, мне же было полгода…
- А, да, точно, ты прав …- прервала его Таня, которой теперь даже звук его голоса был невыносим. – Ты к маме собираешься?
- Да, я с ней вот только списался. К десяти ты успеешь собраться?
Таня тоскливо посмотрела на часы и, переведя взгляд на мужа, ответила:
- Давай сегодня без меня, мне, что-то нездоровится…
- Может ты не выспалась – участливо спросил Михаэль.
- Скорее всего. Не могла долго уснуть вчера.
- Из- за меня? – спросил он, приготовившись вновь оправдываться, но Таня не дала ему этой возможности:
- Нет, просто последние дни были тяжёлыми.
- Прости, я же не знал.
От этих слов вторая игла обиды кольнула сердце девушки, но уже не так больно, как первая.
- Не знал и не хотел знать – это разные понятия, Миша.
- Опять ты за своё – накаляясь, ответил Михаэль.
- Всё, ладно, закрыли тему – устало вздохнула Таня – всё равно ты меня не поймёшь –заключила она, глубоко вздохнув и направилась к выходу.
- Передавай маме привет – сказала Таня, прежде, чем кухонная дверь закрылась за нею.
Оказавшись в спальне, Таня медленно, стараясь не делать резких движений, сняла халат и легла в постель. Тупая игла, только недавно пронзившая её сердце и застрявшая в нём, обнаруживала своё присутствие при каждом повороте тела девушки.
- Этого ещё не хватало – подумала она – Тоже мне, «Железная Кнопка», называется.
Прозвище «Железная Кнопка» Таня получила ещё в средней школе, когда, в одну из осенних суббот, оба пятых класса, вместо занятий, были отправлены в кинотеатр, на просмотр фильма «Чучело», со строгим заданием от классной руководительницы: по возвращению домой, хорошенько обдумать увиденное и написать сочинение о том, кто из героев понравился, а кто, напротив, вызвал осуждение. Свои соображения надо было не просто, изложить, но и обосновать. Когда же учительница, после проверки работ, зачитала перед всеми, сочинение Тани, то класс загудел, как улей. Как оказалось, из всех посмотревших в субботу этот фильм школьников, только Таня симпатизировала» Железной Кнопке». Странное предпочтение девочки имело бурное продолжение. Её бабушку вызвали в школу и просили объяснить дома ребёнку, кого надо было выбрать, саму Таню пригласили на педсовет, где долго выспрашивали, почему она не стыдится своего выбора и не жалеет главную героиню. Таня выслушивала всё молча, стиснув зубы и опустив глаза. Одноклассники бросали в её сторону презрительные взгляды и зло шептались за её спиной. Она чувствовала себя той самой «Железной Кнопкой», которая, даже оставшись одна, не предала своих убеждений, хоть и заплакала к концу фильма. Видя, что оказанное на девочку давление не приводит к нужным результатам, учителя и родители постепенно отстали от неё, но прозвище, связанное с этим инцидентом, крепко и надолго закрепилось за ней. Конечно, с тех пор в жизни Тани многое изменилось и в чёрно-белом мире «Железной Кнопки» появились и другие цвета, категоричность, практически полностью, сменилась дипломатией, упрямство – взвешенностью, но, где-то в глубине души в ней всё ещё дремала» Железная Кнопка».
- Тань, ты спишь? – раздался тихий голос Лизы. Таня открыла глаза и обернулась. Из приоткрытой двери на неё смотрело аккуратненькое личико сестры.
- Нет, Лизок, заходи. Вернулась уже?
- Да я уже к тебе в третий раз заглядываю.
- А я, что? – приподнявшись на локтях, удивилась Таня.
- Что? Спишь! – Ответила весело Лиза, присаживаясь на её кровать. – Ну, рассказывай, что Михаэль?
- Что значит «что Михаэль»? – протирая глаза, сонно спросила Таня.
- Вы утром ссорились вроде? Что, он опять …?
- Нет, наоборот, он сегодня в чудесном настроении был – припоминая их встречу на кухне ответила девушка. - а который час?
- Да мне уже скоро за ребятами. Так ты говоришь, что настроение у него хорошее было…- медленно произнесла Лиза и задумчиво перевела взгляд с Тани на окно – и это после такой- то ссоры… Тут должна быть веская причина – наконец заключила она и торжествующе взглянула на сестру. – Наверное с Олеськой на переписывался.
- Нет, не угадала. Он высчитал, что они с Олесей не родственники.
Глаза Лизы округлились, щёки залились густым румянцем, а пухлые губы приоткрылись в немом возгласе удивления.
- А, что тебя удивляет? – со вздохом спросила Таня – мой муж не дурак, если мы с тобой посчитали, что ж он не мог?
- Мог – разочарованно пробурчала Лиза – просто мне хотелось, что б он помучался подольше.
- Какая ты кровожадная, Лиза, не знала за тобой такого.
- Ладно, я за мальчишками пойду.
- Не обижайся, Лиз, хорошо? Думаешь всё так просто? А если у них любовь, а я – преграда?
- Ты, что с ума сошла? Нашла повод в благородство играть! Их обоих наказать надо! Предатели! Веришь, Тань, я еле сдерживаюсь, что б ему не высказать всё, что я о нём думаю…
- Ни во что я не играю. – Спокойно и даже, как показалось Лизе, безразлично ответила Таня – просто, ну за что их наказывать, если это любовь? Сердцу то не прикажешь. Только зачем они так со мной? Сказали бы, я бы поняла.
- Тань, ты в себе вообще? Прямо вот вижу: приходят они такие : Танечка, дорогая, мы любим друг друга, а ты нам мешаешь, так, что мы будем жить вместе, а ты оставайся со своими детьми…Так, что ли?
- Может и так! А, что лучше, как собаки: от случки к случке?
- Тань, да, что с тобой? Ты ещё варианты обдумываешь, чтобы им было лучше? Ты точно не нормальная. Сама же говоришь: от случки к случке… Только любовь — это не случка…- Лиза задумалась и добавила: Не любит он её, мне кажется. Любил бы – ушёл.
- Не всё так просто. А дети?
- Ой, Танюш, кого из мужиков дети останавливали? Это они только одни слова. Ладно, пойду, а то опоздаю. Но, как их на чистую воду вывести мы ещё подумаем, главное ты не раскисай.
- Не раскисну. Я же «Железная Кнопка», помнишь?
Лиза обняла её и, улыбнувшись, ответила:
- Помню. Я тоже «Железная Кнопка» и за нами не заржавеет!
- Просто запуталась я … И голова кругом
- Ничего, сестричка, как запутались, так и распутаемся.
Проводив Лизу до входной двери, Таня, сетуя на свой слишком затянувшийся утренний сон, переоделась и принялась готовить обед.
Глава 43.
Сев за руль, Вероника Павловна ещё долго не трогалась с места, вглядываясь в темноту весенней ночи и пытаясь разглядеть на, блестящей в туманном свете фонарей, асфальтовой дорожке, одинокую, чёрную фигуру уже растворившуюся в прохладном мраке сонной улицы. Слёзы холодными каплями катились по её щекам и мешали вести машину. Она, периодически всхлипывая и размазывая их по щекам тыльной стороной ладони, старалась сосредоточиться на дороге, но горькое чувство разочарования и обиды мешало ей это сделать. Кое- как добравшись до дома, она вошла в квартиру, пошатываясь от неимоверной усталости, внезапно навалившейся на неё и, с трудом сняла с себя пальто и сапоги. Стараясь использовать, как опору, все предметы мебели, которые встречались на её пути, писательница босиком прошла до дивана и буквально, рухнула на него всей тяжестью своего обессиленного тела, в изнеможении закрыв глаза. У неё не было сил ни думать, ни плакать. Пролежав неподвижно около часа, она со вздохом встала и медленно побрела в спальню.
Утро, яркими солнечными лучами, с трудом просочилось в тихую спальню Вероники Павловны, сквозь узкие полоски между небрежно задёрнутыми шторами. Свет, с таким трудом проникший в сонное царство квартиры писательницы, проложил белые длинный дорожки от окна до кровати и потерялся где - то под её основанием, практически не осветив комнаты. Хозяйка квартиры уже не спала, но всё ещё лежала, закрыв глаза, то обдумывая планы на предстоящий день, то мысленно возвращаясь ко дню вчерашнему. Она всё ещё чувствовала некоторую усталость и не спешила покидать своё ложе.
- Какая же я дура – молча ругала себя Вероника Павловна – зачем я ему наврала об отъезде. Согласилась бы, а потом, в последний момент по телефону … или Олег бы сказал… Олег – внезапно вспомнила она и стала искать свой мобильник. Не найдя его в спальне, писательнице пришлось отправиться в гостиную, а затем и в коридор, где в сумке, брошенной ею вчера в полуобморочном состоянии она и обнаружила свою пропажу. Телефон был выключен, но не успела писательница, обрадовавшись находке, включить его, как тот зажужжал и завибрировал с такой силой, что Вероника Павловна чуть не выронила его из рук. Нажав кнопку принятия звонка, она услышала встревоженный голос Олега Николаевича:
- Алло, Ника? Ты меня слышишь?
- Да, что случилось? – спросила писательница, каким-то чужим, слабым голосом.
- Ника, это ты? Что у тебя с голосом? Как ты себя чувствуешь? – продолжал спрашивать тревожный голос.
- Всё хорошо, не волнуйся. Я спала…
- Я, что разбудил тебя?
- Нет, просто я только, что проснулась…Она, взглянула на часы и, увидев, что стрелки сошлись на двенадцати, поняла, что он звонит уже не в первый раз.
- Я тебе уже несколько раз звонил – подтвердил её догадки, немного успокоившийся голос Олега Николаевича. – Ты мне не сказала, как ты себя чувствуешь? Как всё вчера прошло?
- Я ещё не поняла, как я себя чувствую. Вчера очень устала, пришла и сразу легла, даже не помню, как уснула.
- Может, выпила что - то не, то? Куда вы ходили?
- В кафе «Алая Гвоздика».
- Никогда не слышал о таком… С таким названием магазин был когда-то…
- Так это кафе на месте магазина и находится.
- Ну, как ты могла в какую - то забегаловку пойти?! Нет, тебя ни на минуту нельзя одну оставлять. Что вы ели? Тебя не тошнит, голова не кружится?
- Нет – начиная раздражаться, возражала писательница – И это никакая ни забегаловка, а очень даже хорошее кафе. Ели мы пельмени, и я ничем не отравилась – всё больше повышая тон, говорила она – Пила я берёзовый сок! Допрос окончен, товарищ генерал?
Генерал, недолго помолчав, очевидно выжидая, когда она успокоится, обречённо вздохнул:
- Я волновался…
- Прости меня – остыв от его молчания, почти плача – отвечала Вероника Павловна.
- Что с тобой?
- Я его вчера обидела и, он меня никогда уже, наверное, не простит – тихо, почти шёпотом, словно боясь, что её тайну может, кто-то подслушать, отвечала генералу писательница.
Конечно, она рассказала Олегу Николаевичу все подробности вчерашнего вечера, утаив от него только свои слёзы и невероятную слабость в результате необыкновенной усталости. Он выслушал её, не перебивая и не уточняя детали. Когда же она, окончив свой рассказ, высказала предположение, о том, что возможно ей надо было бы согласиться на встречу с «дядей Вовой», а в последний момент отменить её, генерал решительно возразил:
- Ты всё сделала правильно, знаешь, какой грех у евреев считается смертным?
- Нет.
- Дача ложной надежды. Так, что ты всё правильно сделала, а вот он, прости меня, конечно, но не по-мужски себя повёл. Обижаться на женщину, которая тебе ничего не должна и ничем не обязана…
- Но ведь я…
- Это он для тебя Виктор, а ты для него едва знакомая женщина, пусть даже очень красивая, но, какое у него право было обижаться на тебя? Не переживай! А не простит – ему же хуже. Но я думаю, что он ещё тебе позвонит.
- Знаешь, а я ведь даже не подумала… Спасибо … Мне сразу легче стало. Это ведь только я знаю, кто он… Как я забыла? Ты мне теперь расскажи, что там у тебя происходит.
- Ну, что происходит? Познакомился я с нотариусом. Молодой человек, не глупый, расторопный, понимает всё с полуслова, думаю, что не подведёт.
- А ты дом то видел?
- Да, вот только час назад вышел из него.
- И в каком он состоянии?
- Домик крепкий с мезонином, сейчас так не строят.
- С мезонином – медленно, припоминая вчерашний разговор с «дядей Вовой», повторила Вероника Павловна.
-По документам смотрел, постройка дореволюционная. - продолжал генерал. - Но ремонт, конечно требуется. Двор большой, а вот забор уже, совсем никуда не годится. Я координаты Михаэля нотариусу завтра утром дам и пусть в конце месяца, наверное, напишет ему, как думаешь?
- Хорошая идея. Письмо пока дойдёт уже лето будет. Как думаешь, Михаэль поедет туда?
- Думаю, что поедет. Наследство, всё- таки. Дом большой, место, правда, уже не уединённое…
- Ничего. А на кладбище был?
- Да. Памятник заказал, оградку то же. Нашел могилку твоих родителей. С памятником там всё в порядке, но оградку отремонтируют. И ещё я договорился, что б могилы убирали. Тут такая услуга есть. Я взял их реквизиты и можно будет следующий раз по телефону всё оплатить.
- Я не понимаю, как я жила без тебя до сих пор – вытирая внезапно появившиеся слезы, сказала Вероника Павловна.
- Я тоже не понимаю, как я до сих пор жил без тебя, Ника.
- Я соскучилась
- Это, что за слёзы? Ну-ка прекращай мне это.
- Слушаюсь, товарищ генерал
- Завтра вечером вылетаю, встретишь?
- Конечно. Что тебе приготовить?
- Никакой кухни, слышишь? Лучше придумай, что бы я мог тебе привезти?
- Ничего. Просто приезжай и всё.
-Целую тебя, я ещё позвоню.
- Целую. Буду ждать.
Окончив разговор, она почувствовала невероятное облегчение. Все события вчерашнего вечера представлялись ей странным сном или рассказанной кем-то историей, которая произошла где-то очень далеко и, конечно же, не с ней.
Глава 44.
Телефон Олеси глухо коротко завибрировал и умолк. Она собрала листы рукописи, проложив их, в нужном ей месте, импровизированной закладкой из плотной бумажной салфетки и, мельком взглянув на маму, достала телефон из сумки. Когда же она открыла, пришедшее от Михаэля сообщение, то прочла:
- Не могу больше!
Девушка мечтательно улыбнулась и, ещё раз взглянув на маму, вышла из комнаты. В коридоре было тихо и пусто. Потерявшая счёт времени, за чтением романа, она с недоумением огляделась и пошла на веранду. Света на веранде не было и, издали вход в неё казался квадратной чёрной дырой в конце коридора. Подойдя к нему, Олеся долго искала выключатель, но не найдя, оставила свои попытки и, написала ответ Михаэлю, почти в полной темноте:
- Если можешь, позвони мне сейчас. Я жду.
Она прошла дальше, на балкон и глубоко вдохнула свежий осенний воздух, наполненный густыми ароматами сентябрины и, едва различимой осенней, прели. Сгустившиеся над уснувшим пансионатским парком сумерки, кое-где разбавленные светом фонарей, вызывали в душе девушки почти мистическое ощущение уединённости. Она села в плетённое кресло, очевидно забытое персоналом на балконе, вытянула ноги и откинувшись на спинку сладко потянулась. Ей не хотелось ни идти в комнату, где умирала её мать, ни читать роман, который заставлял её думать о том, что хотелось не знать или забыть, ей хотелось быть с Михаэлем, слышать его голос, чувствовать его запах…в мечтах об этом она закрыла глаза и, как ей показалось, начала дремать…Вдруг мобильник, лежащий у неё на коленях грозно загудел.
- Алло! Можешь говорить? – почти прошептала Олеся
- Конечно, могу, раз звоню. Я соскучился ужасно. Как мама?
- Плохо. Мне кажется, что ей осталось несколько дней, максимум неделя.
- Держись!
- Держусь!
- Ты домой не приедешь?
- Сегодня ещё нет, возможно, завтра…
- Хочешь, я заеду за тобой?
- Нет, не будем рисковать. Ещё не время. Сейчас мне вполне достаточно слышать твой голос. Я закрываю глаза и представляю, что ты рядом. А тебя никто не может услышать?
- Не волнуйся, Таня уже спит. Я поэтому не позвонил сразу, ждал, что бы она крепко заснула. Завтра утром я уйду на работу, а она поедет к маме в больницу. Думаю, что её не будет дома с десяти утра до двух или до трёх дня.
- А, что так долго?
- Она, обычно ещё в магазины заходит. Может приедешь? И я примчусь к твоим ногам быстрее молнии.
Олеся, тихо хихикнув, ответила:
- Ладно, приеду к одиннадцати, только надо придумать, как точно узнать, что Тани дома не будет.
- Может, ты ей позвонишь? А то у нас с ней, последнее время проблемы.
Олеся оживилась:
- Что за проблемы?
- Да, ерунда… Поругались мы… Она узнала про наследство и понеслось…потом выяснилось, что и мама знает, у неё из-за этого проклятого наследства, видимо и случился приступ
- А мама знает, кто эта женщина, что оставила тебе дом?
- Да, это была моя бабушка по отцу.
- Ничего себе! А поругались из-за чего? Может, догадалась, что мы ездили вместе?
- Нет, не волнуйся. Просто она обиделась, что я ей ничего не рассказал про дом.
- А ты, что?
- Сказал, что хотел ей сделать сюрприз, но дом оказался очень ветхим и я его продал.
-А за сколько сказал?
-Нет, да она и не спрашивала.
- Странно, может не поверила?
- Я думаю, что поверила. Мы больше не говорили об этом, поговорить толком вообще времени нет. К нам Лиза приехала, её сестра, помнишь?
- Помню. Любопытная девка. Не понравилась мне.
- Это чем же несчастная девушка вызвала такую немилость к себе?
- Кулоном моим, фамильным интересовалась.
- А-а, ну это, конечно основание, понимаю!
- Да, представь себе – основание! Ненавижу, когда люди свой нос суют туда, куда не надо!
- Да, понял я, понял, не заводись. Просто хотел сказать, что они с Таней всё время вместе и поговорить не удаётся, да я и не рвусь, если честно.
- Я тогда ей сама завтра позвоню, а Лиза ничего не заподозрит?
- Нет, она может даже с Таней уедет.А, если они вместе поедут, то могут домой не вернуться, пока детей не надо будет забирать. Даже не вериться, что завтра увижу тебя. Мне кажется, что прошла целая вечность с нашей поездки.
- Мне тоже так кажется. Какой - то рок над нами! Моя мама, потом твоя мама… Иногда мне кажется, что того, что было с нами раньше, уже никогда не будет.
- Будет, даже лучше!Теперь я уверен, что наш с тобой мир ничто не сможет разрушить! Завтра, я докажу тебе, что для нас ничего не изменится, даже если всё будет против нас. Ты веришь мне?
- Верю!
- Тогда я целую твои прекрасные глазки, твой маленький носик и мои любимые губки. До завтра.
- До завтра – отозвалась тихим эхом Олеся и выключила телефон.Она вновь посмотрела на тёмный парк, но, после разговора с Михаэлем, вид тяжёлого сумрака не вызывал у неё печальных мыслей, она думала только о завтрашнем дне, вернее об утре и об их встрече. Олеся, всё ещё улыбаясь, вернулась в комнату к маме. Но, едва она переступила порог, как романтическое настроение девушки улетучилось и на смену ему вернулось мрачное ощущение реальности. Олеся села на диванчик, положив на колени рукопись и, пристально посмотрела на маму. Та лежала не подвижно, крепко смежив веки и Олесе даже показалось, что лежит перед ней одно только тело, а сама мама находится, где-то очень далеко и не слышит ни еле доносящийся через приоткрытое окно шум ночной улицы, ни слабый скрип кожи диванчика, который сопровождал каждое движение её дочери.
- Мама, ты слышишь меня? – спросила шёпотом Олеся, не сводя с матери пытливых глаз.
Ответа не последовало. Женщина лежала всё так же неподвижно, точно спала. Внезапно, что - то неуловимое проявилось в облике её осунувшегося лица, отчего то убедившее Олесю в том, что мама слышит её.
- Мама, прости меня – прижав роман к груди, сказала Олеся – Мне очень тяжело даётся чтение этого романа. Ты, как я вижу знаешь меня куда лучше, чем я думала. А я тебя, как будто совсем не знала. Понимаешь, ты мне всегда казалась …- девушка пожала плечами - легкомысленной, экзальтированной и даже эгоистичной. Я думала, что это потому, что папа занимал высокую должность или потому, что ты писательница. Мне всегда казалось, что ты не на земле живёшь, а в каком- то особом мире. И мне это даже нравилось. Я любовалась твоей жизнью, как прохожие любуются красочными витринами с ярким освещением, красивыми манекенами, дорогими нарядами, ослепительными украшениями…Я никогда не задумывалась, о том, что было за витриной. Зачем? В витринном блеске, ведь, всё кажется сказочно, но едва я делала шаг от этой витрины, как обычная жизнь, немеющая ничего общего с этой сияющей сказкой, поглощала меня полностью. А, когда мне бывало плохо или я чувствовала, что бесцветность будней меня затягивает в свой водоворот, я звонила тебе и ты появлялась, как добрая фея и дарила мне сказку, как в детстве, помнишь? Я хочу сказать тебе то, что никогда не говорила ещё: Ты всегда помогала мне жить, даже сейчас...То, что, порой, мне казалось невыносимо, неразрешимо с твоим появлением, вегда, превращалось во что-то незначительное.Но теперь, читая твой роман, я не узнаю тебя... То есть: всю свою жизнь, я знала тебя, совсем другой, до прочтения этого романа. Даже не знаю радоваться этому этому или нет.Мне надо, как то свыкнуться с этим знанием , осознать... Да и прости, что обманула тебя с Михаэлем. Ты не представляешь,насколько он нужен мне, мама. Иногда мне кажется, что это больше чем любовь. Вообще то я не всегда врала тебе.Было время, когда я, действительно, думала, что смогу соблюдать рамки, а теперь чувствую, что не могу. И я не знаю, что мне с этим делать, да и надо ли что-то делать вообще? Я чувствую его, как дикая кошка чувствует свою добычу. Знаю – это звучит дико, но "дикость" именно то слово, что наиболее точно характеризует то чувтство, что нас объединяет .Во всяком случае,мне так кажется. Мы рождены для этой животной страсти и оба это знаем. Думаю, что между тобой и Виктором было нечто похожее и ты смогла бы меня понять! А что ты обо всём этом думала потом, совершенно не важно… Я хочу жить сегодня и сейчас!
С этими словами, она отложила роман в сторону и, подойдя к окну, одёрнула штору. Из окна в глаза девушки смотрела чёрная густая сентябрьская ночь. Олеся открыла окно, и ласковая прохлада свежим дуновением ветра ворвалась в комнату, заставив сонно пошевелиться портьеру.
-У меня в голове не укладывается то, что сейчас происходит с моей жизнью. Ты не должна оставлять меня в такой сложный для меня момент – отвернувшись от окна, с трудом сдерживая слёзы, сказала Олеся. – Я не готова стать сиротой! Ты мне нужна, мама! Очень нужна!
Она закрыла руками лицо и расплакалась горько, как плакала только в детстве, когда упала и больно до крови свезла кожу на коленке. Всхлипывая и глотая горячие солёные слёзы, она с болью осознавала, что никакие её просьбы и мольбы ничего не изменят и всё, что она может сейчас сделать для мамы – это прочесть роман и закончить его. Достав из кармана бумажный платок, она, наконец, вытерла мокрые щёки, аккуратно промокнула глаза и, высунувшись в окно с удовольствием, долго жадно вдыхала свежий воздух. Окончательно успокоившись, девушка прикрыла окно и, вернувшись на диванчик, вновь обратилась к маме:
- Прости мам, это больше не повторится. Я знаю, что говорю это слишком часто... Но ты меня поймёшь. Давай читать дальше.
Глава 45.
Окончив разговор, Михаэль приоткрыл кухонную дверь, выглянул в коридор и прислушался. Темнота, открывшаяся его взору, казалась абсолютной. Он постоял прислушиваясь ещё немного и, убедившись, что квартира полностью погружена в сон, выключил свет в кухне и на цыпочках пошёл в темноте обратно,в спальню, для надёжности нащупывая рукой стену. В спальне было так же тихо и темно, как и в коридоре. Задержавшись в проёме двери и удостоверившись, что Таня всё ещё крепко спит, он неслышно прокрался к своей половине кровати и нырнул под одеяло. Некоторое время он лежал, закрыв глаза, счастливо улыбаясь, воображая завтрашнюю встречу с Олесей, но, совсем скоро, мысли молодого человека превратились в сон незаметно подмениший мечты о завтрашнем свидании совсем другими видениями.
Если бы Михаэль прошёл бы по коридору чуть дальше, то он непременно бы заметил три коротенькие полоски света, лежащие на полу перед дверью ванной комнаты,исходящие от вентиляционных отверстий этой самой двери. Лиза, которая в это время находилась в ванной , стояла у самой двери, крепко сжав дверную ручку и подняв глаза к потолку, умоляла своего ангела-хранителя, укрыть её от встречи с Михаэлем.
В ту ночь, она долго не могла уснуть, переписываясь с подругами из Питера, когда же пришло время ложиться, девушка, решив принять душ перед сном, вышла в коридор и направилась в ванну. Но, не успела она сделать и пары шагов, как внимание её привлекла узкая полоска света, пробивающаяся из-под кухонной двери. Надо ли говорить, что, когда Лиза подкралась к двери кухни, то она услышала весь разговор Михаэля с Олесей и, как только этот разговор был окончен, девушка пулей пронеслась по коридору и закрылась в ванной. Из- за страшного сердцебиения, она не могла услышать ни то, как хозяин квартиры открыл дверь в кухню, ни как он шёл по коридору, ни то, как закрылась за ним дверь в спальню. Простояв достаточно долго для того, чтобы точно знать, что хозяева квартиры крепко спят в своих кроватях, Лиза потихоньку открыла дверь и, выключив свет, тихо прошла в свою комнату, из которой не высунула даже носа до самого утра.
От сильного волнения, она так и не сомкнула глаз, но как только утром, до её слуха донеслась Танина возня на кухне, Лиза тихо вышла из своей комнаты и, пользуясь тем, что все остальные жильцы квартиры ещё спят, рассказала Тане, во всех подробностях, о ночном инциденте. Таня слушала внимательно, иногда спрашивая её, с какой интонацией, говорил Михаэль некоторые слова или фразы. Своё повествование Лиза закончила вопросом:
- Что делать будем, Тань?
- А, что тут сделаешь? – ответила вопросом на вопрос Таня
- Ну, знаешь, я от тебя другой реакции ждала – обижено надув губы, ответила Лиза – Я, между прочем, сегодня всю ночь не спала…
- Лиз, не мешай думать, ладно?
- О чём тут думать! Их ловить надо! Ишь, как устроились – нас в больницу, да по магазинам, а сами в постель кувыркаться…
-Я об этом и думаю, как раз. Лизок, придётся тебе больницу и детей взять на себя, а я нагряну в гости к своей подруге…
- Как в гости? – оторопела Лиза
- А вот так! Фикус её полить!
- У тебя, что ключи от её квартиры есть?
- Прикинь, она мне, когда-то давала, фикус поливать, когда они с мамой в горы ездили, а Михаэль дубликат сделал.
- Зачем?
- Не поверишь, но я задала ему тот же вопрос. А он сказал, на всякий случай.
Лизины глаза заблестели в предвкушении развязки:
- Вот это да, Тань! Это ж такой козырь! Что ты раньше не рассказывала, что у тебя ключи есть?
- Честно говоря, это так давно было, что я уже и забыла… а сейчас стала варианты поимки этих... прокучивать и тут же вспомнила. Так ты возьмёшь на себя больницу и детей!
- Спрашиваешь, конечно! – заметно повеселев, ответила Лиза
- Только смотри, с Верой Дмитриевной поосторожней, что б она ничего не заподозрила. У неё сердце больное, не забывай об этом.
- А, что ей сказать? Почему ты не пришла?
- Скажи, что у меня горло болит, и я боюсь её заразить, а не позвонила, потому, что больно разговаривать.
- Ладно, так и скажу. Хочешь, я завтрак приготовлю?
- Было бы отлично, а я пойду своих мужиков будить.
Когда Таня, проводив Лизу с детьми, вернулась на кухню, там уже хозяйничал Михаэль.
- С добрым утром, Танюша! Кофе будешь? – с юношеским задором в голосе, спросил он.
- С добрым утром. С удовольствием – улыбнувшись, ответила девушка и, взяв табуретку, подсела к столу.
Михаэль повернулся к ней, держа в руках две кружки кофе:
- Ваш кофе, принцесса! – ослепительно улыбаясь, объявил молодой человек.
- О, благодарю вас, это так мило, с вашей стороны! – подыграла ему Таня.
Поставив на стол обе кружки, он снова засуетился, напевая себе под нос какую-то весёлую мелодию:
- Танюш, что можно на завтрак? – обратился к ней Михаэль, прервав пение и открыв дверцу холодильника.
- Что хочешь. Посмотри, там есть и сыр, и колбаса…
- А масло у нас есть?
- Конечно, есть, посмотри, сразу за сыром…
- Да, да, уже вижу – весело отозвался молодой человек, доставая из холодильника, разноцветные упаковки.
Она наблюдала за его хлопотами, с рассеянным видом, держа двумя руками чашку с парящимся кофе и с наслаждением вдыхая его аромат. Михаэль был весел, нет не просто весел, он был счастлив. Пребывая в состоянии эйфории, он не замечал, да и не мог заметить, как трудно даётся его жене роль беззаботной наивной домохозяйки. Наконец, сев напротив неё и сделав первый глоток кофе он спросил:
- Как спалось?
- Хорошо? А тебе?
- Спал, как младенец! Какие у тебя сегодня планы?
- Поедем с Лизой к Вере Дмитриевне в больницу, потом прошвырнёмся по магазинам, Лиза хотела, что-то себе на лето присмотреть, а потом за детьми. А у тебя?
Задав этот вопрос, который не просто сорвался с губ, а вырвался у неё из самого сердца, девушка пристально посмотрела в лицо мужу, но испугавшись встретиться с ним взглядом и разоблачить тем самым себя, опустила глаза до того, как он в ответ посмотрел на неё.
- Сейчас поеду в офис, потом к Михалёву в цех, а после работы к маме.
- А ты у Михалёва до конца рабочего дня будешь?
- Не знаю… а почему ты спрашиваешь? – намазывая на хлеб масло удивлённо спросил Михаэль.
- Просто думала, может, в городе пересечёмся, пообедаем в кафе. Мы сто лет не обедали в кафе вместе…
- Конечно, пообедаем, только не сегодня. Сегодня, прости, но у меня весь день расписан …
Он встал из-за стола и, чмокнув Таню в темечко, вышел из кухни.
Таня допила кофе и пошла проводить Михаэля в прихожую. Тот стоял перед зеркалом и расчёсывался.
- Спасибо за кофе, было очень вкусно – сказала она, подойдя к нему и поправив воротник рубашки.
- Я старался – притянув её к себе, тихо прошептал Михаэль, касаясь губами её уха.
От неожиданности щёки Тани вспыхнули и она, прижавшись к нему спросила:
- Ты ещё любишь меня?
- Конечно! – не задумываясь, практически автоматически ответил молодой человек и, поцеловав её в щёку ушёл, аккуратно претворив за собою дверь.
Таня хотела было вернуться на кухню, но, вместо этого, вспомнив про ключ, подошла к комоду, стоящему под зеркалом и, выдвинув верхний ящик, принялась шарить руками по дну. Поняв, что в верхнем ящике, где обычно находился злополучный ключ, его нет, она стала в спешке выдвигать все ящики по порядку и тщательно их обыскивать. Ключа нигде не было. В бессилии она села на пуфик, стоящий рядом с комодом, где её и застала вернувшаяся обратно Лиза.
- Тань, что случилось? Вы поругались? Ты ему всё рассказала?
- Ключа нет – выдохнула Таня.
- Олесиного?
- Да. Я уже весь комод перерыла.
- И где ж он, по-твоему?
- Думаю у Михаэля.
- Значит он планирует прийти к ней раньше неё – задумчиво насупив брови, предположила Лиза.
- Возможно – так же задумчиво отозвалась Таня.
- Что же делать теперь?
- То же, что и собирались. Пойдём в комнату, мне одеться надо.
- А как же ты в квартиру попадёшь? Я думала ты хочешь их там, с поличным взять.
- В шкафу, что ли прятаться? Нет уж, уволь. Я в такие игры не играю…
- Ничего не поняла – в изумлении произнесла Лиза, во все глаза глядя на сестру. – А, как тогда?
- Ещё не знаю, но точно не так.
Таня, деловито выбирая наряд и не обращая никакого внимания на удивление Лизы продолжала:
- Ты, когда шла, видела его машину на стоянке?
- Нет, а что?
- Тут, Лизок, два варианта: Либо он уехал на работу, либо просто отогнал машину, чтобы мы с тобой, когда поедем, её бы не увидели.
- А ты ему сказала, что мы вместе уедем?
- Да. Но поедешь только ты. Поэтому, пожелай мне ни пуха, ни пера и поезжай в больницу.
- Знаешь, что я подумала? Олеся знает, что у него есть ключ. Может это она и предложила ему сделать дубликат, что б он мог приходить к ней без звонка. Может даже среди ночи… - не унималась в своих догадках, Лиза.
Таня оставила на минуту своё занятие и с любопытством посмотрела на сестру.
- А ведь ты права! Я ведь случайно тогда на этот ключ нарвалась. Он забыл его из брюк вытащить, а я забрала их в стирку. По привычке прощупала карманы, а там ключ…
- Ну, продолжение этой истории я уже знаю.
- Не знаю, где они встретятся, но придут в любом случае к ней. Всё Лиза, иди, мне собраться надо, а времени в обрез.
- Хорошо – неохотно повиновалась Лиза - купить что-нибудь Вере Дмитриевне?
- Купи ей бананы и сок яблочный, ладно?
- Ладно. Ни пуха тебе, ни пера.
- К чёрту – отозвалась Таня и, девушки обнялись.
Глава 46
Весь день Вероника Павловна провела кое-как: ничем всерьёз, кроме романа, не занимаясь и совершенно не заметила, как сиреневый вечер за окном, уже разжёг вечернюю зорьку.
- Господи, как время то летит – думала, глядя на медленно плывущие, по акварельному небу огромные розовые облака, писательница. – Кажется, вот только утро было… а я ведь даже не обедала. Странно, но есть, совершенно не хочется.
Она, как заворожённая стояла у окна, не сводя глаз, с уже заметно темнеющего неба. Мысли её, точно раненые птицы, мечтающие о высоте, но не имеющие больше способности к полёту, были тяжелы и приземлённы. Всё, чего бы, не касалась она в своих размышлениях, вызывало у неё горькое послевкусие сожаления. Даже этот весенний вечер с церемонно проплывающими мимо её окна, живописными облаками и прозрачной сиреневостью неба, своей воздушностью похожий на ожившие картины Моне, вызывал у неё странное щемящее чувство неизбежной потери. Звонок домофона раздался так неожиданно, что писательница вздрогнула. Подойдя к двери и нажав кнопку, она увидела на экране Олю и тотчас открыла.
- Мам, не пугайся у меня всё нормально - скороговоркой выпалила, буквально ввалившаяся в квартиру Оля. - Прости, что без звонка…- обнимая маму, продолжала девушка – Я тут, в квартале от тебя на дне рождении у нашей зав лабораторией была, решила пройтись пешком …Шла, шла и, в какой-то момент поняла, что иду к тебе!
- Ну и правильно сделала – растеряно улыбаясь, ответила Вероника Павловна, всё ещё не веря, что Оля пришла просто так. – Ты голодная?
- Я с дня рождения, мам – лениво ответила Оля – накормили на три дня с запасом.
- Может кофе? - всё ещё растеряно спросила писательница, кивнув в сторону кухни.
- С удовольствием. Говоря откровенно, я там только чай пила, а чай – это не моё, ты же знаешь.
Они отправились на кухню и Вероника Павловна, наконец, успокоившись, что с Олей всё в порядке, принялась хлопотать по кухне.
- Как день рождения прошёл? Много народа было?
- Нормально, я чуть голос в караоке не сорвала.
- Ты пела? Я уже лет двадцать не слышала твоего пения.
Оля засмеялась.
- Ты в детстве ужасно стеснялась петь. Хорошо, что в музыкальной школе хор был обязательной дисциплиной, а то я вообще бы не услышала, как ты поёшь.
- Мам, ей Богу, ты бы ничего не потеряла бы.
- Оля, прекращай …Я знаю прекрасно, как ты поёшь. Тебя наверняка на бис вызывали, потому и горло болит.
- Ты, прямо, ясновидящая – удивлённо улыбаясь и с любопытством глядя на мать, ответила девушка.
- И яснослышащая – смеясь, поддержала дочь Вероника Павловна. - а вот и кофе. Тебе с сахаром?
- Если есть конфеты, то нет.
- Конечно, есть. Корицу в кофе добавить?
- Да, только немного.
Вероника Павловна поставила на стол перед Олей, две изящные белые чашечки с кофе на тоненьких фарфоровых блюдечках и большую хрустальную конфетницу с серебряным ободком, доверху наполненную шоколадными конфетами в ярких обёртках.
- Ого, вот это да! – всплеснув руками, воскликнула Оля. В этот момент, писательнице на минуту показалось, что перед ней сидит не взрослая дочь, а маленькая девочка с огромными восхищёнными глазами и открытой сияющей улыбкой.
- Мам, прямо, как в детстве. Помнишь, ты от меня эту конфетницу на ключ запирала за стеклом.
- Помню, конечно.
- А я, как кот вокруг сметаны ходила и облизывалась…
- Тебе волю дай, так ты бы всю конфетницу за час опустошила бы… Такой сладкоежкой была…
- Так я об этом, как раз и мечтала. Думала, что когда - ни будь ты замешкаешься, а я изловчусь и вытащу ключ, потом достану эту конфетницу и убегу на чердак, а там уж, съем все конфеты!
- А, что будет дальше, не думала?
- Нет – разворачивая конфету, отвечала Оля – я так далеко свои планы, тогда не обдумывала.
Она сделала глоток кофе и блаженно улыбнулась.
- Кофе – чудо! У меня такой не получается.
- Ничего, научишься.
Несколько минут они молча пили кофе и думали, очевидно, каждая о своём…
- Как мне хорошо, у тебя - допив свой кофе и медленно оглядывая, знакомые с детства стены кухни, тихо сказала Оля.
- Потому, что ты дома – улыбнувшись, ответила ей Вероника Павловна.
- Дома – протяжным эхом отозвалась девушка. – Неужели я сегодня буду спать в своей кроватке?
- Будешь, пойдём, я тебе свежее бельё постелю.
Они встали и пошли в старую Олину комнату.
- Ой, ничего не изменилось – радостно заметила девушка, разглядывая знакомую с детства картину на стене.
- А, что мне тут менять и зачем? Ты, когда у меня в последний раз ночевала?
- Лет пять назад или больше - не отрывая глаз от картины, ответила Оля. – Мам, я всё спросить у тебя хотела, а откуда в моей комнате появилась эта картина? Сколько себя помню, всегда лежала и рассматривала её.
Вероника Павловна, обрадованная возможностью душевного разговора, подошла к дочери и, положив ей руку на плечо сказала:
- У этой картины есть своя маленькая история появления в нашей квартире. Когда я была беременна тобой, твой папа взял отпуск, и мы поехали в Москву. Отпустили его всего на неделю и мы, как угорелые бегали с ним по музеям, выставкам… И, когда я увидела эту картину в Третьяковке, то просто влюбилась в эту маленькую девочку, что стоит на балкончике… Я мечтала, что моя дочь будет вот такой же глазастой с чёрными кудрями…Хотя в кого? Твой отец не мог меня отвести от неё. Я пыталась запомнить каждую складочку на её платье, эту большую чёрную лошадь, которая её так удивила…
Тогда,твой отец мне пообещал, что непременно достанет мне репродукцию этой картины. Он даже записал в своём блокноте: Карл Брюллов «Наездница». И, незадолго до родов, он подарил мне репродукцию этой картины.Сперва она висела в нашей спальне, в Риге, а когда мы переехали в Москву то , я повесила её у тебя в комнате.
- Красивая история. Но я совсем не похожа на дочь твоей мечты.
- Когда ты родилась, я была так счастлива, что о девочке с картины уже не вспоминала, потому, что ты была самая красивая девочка на свете.
- Как у тебя в жизни всё романтично… -вздохнула Оля.
Вероника Павловна, тем временем, уже достала постельное бельё, и они дружно, в четыре руки приготовили постель Оли ко сну.
- Ваше величество, ваше ложе готово! – Пошутила писательница и, поцеловав на ночь дочь вышла из комнаты.
Вероника Павловна проснулась от тихого шёпота, который она, вначале приняла за продолжение сна:
- Мама, мама.
Она молча приоткрыла глаза и прислушалась.
- Мам, ты спишь? – услышала она тот же шёпот и повернулась на голос.
Из приоткрытой в спальню двери, торчала взъерошенная голова Оли.
- Что случилось? – Щурясь спросонок, спросила писательница.
- Да, ничего. – Ответила Оля, незаметно проскользнув в комнату и уже забираясь на широкую кровать мамы. – Просто проснулась, лежала, лежала, думала, думала…
- И о чём же ты думала – потянувшись, спросила Вероника Павловна.
- Да обо всём. О том, как хорошо мне было дома.
- Ну, наверное, не очень хорошо, если ты так рано решила уйти.
-Эх, мама, мне свободы хотелось, независимости…
- Да, я помню, что было с твоим отцом, когда ты нам об этом заявила. Я всю ночь не спала, отпаивала его валерьянкой…
- Мам, ну я уже сто раз просила прощения! Просто я не знала, как сказать вам о своём решении… И не думала, что папа будет так переживать… а вот ты спокойно меня отпустила, почему-то?
Вероника Павловна повернулась лицом к дочери и удивлённо подняла брови, отчего её глаза округлились:
-Я тебя спокойно отпустила? Да у меня земля, из – под ног, ушла! Но разве я могла позволить себе показать вид, что ошарашена? Для твоего отца я всегда должна была быть опорой.
- А я думала, что это он для тебя опора.
- В семье муж и жена друг другу опора. Сначала он меня поддерживал. Я была молодая, неопытная, глупая…
- Повезло тебе с папой.
- Ты даже не представляешь насколько. Тебе с Вадимом тоже повезло, только ты этого так и не поняла.
Услышав это, Оля приподнялась, опершись на локоть и обижено глядя прямо в глаза матери ответила:
- Да всё я поняла, мам. Но жить с ним не могла. Я даже мечтала, что бы он нашёл себе кого-ни будь, а он, как дурак, верным оказался – зло закончила девушка и отвернула в сторону лицо.
- Жаль мне его. Значит, по- твоему, быть верным – признак глупости?
- Нет, я неправильно выразилась. Но, что он… будто на мне свет клином сошёлся…
- А так, доченька, бывает в жизни. Живёшь себе, живёшь. Вроде всё о себе знаешь, жизненную перспективу себе рисуешь, а тут вдруг появляется кто-то и всё… Вся жизнь кувырком и уже даже не понимаешь, как ты жила до сих пор, а начинаешь вспоминать, так кажется, что всё, что прежде было – это не твоя жизнь, а чья-то чужая…
- Мам, это из твоего романа нового?
- Что из моего романа – встревожено, спросила Вероника Павловна
- Монолог.
- А, ты об этом? Да, из романа – ласково улыбаясь, ответила писательница - Ты мне лучше расскажи, как ты ко мне решила прийти? Только честно.
Глаза Оли заблестели, как когда-то в детстве, когда она вот так же прибегала к маме и, забравшись под большое пуховое одеяло, рассказывала ей свои секреты.
- Да, на дне рождении, познакомилась с одним человечком…
- Так, так – подвигаясь поближе к дочери, произнесла Вероника Павловна.
- Я так поняла, что именинница, его специально пригласила, что б со мной познакомить.
- Так, кто он? Симпатичный?
- Да, очень даже ничего … Только не орёл…
- Это, что значит? Альфонс, что ли?
- Да, нет. В этом смысле у него всё в порядке.
- А, что тогда?
- Слишком легко я его приземлила.
- Ой, Оля! Я с тобой с ума сойду. Расскажи нормально. Что я из тебя каждое слово, точно щипцами тащу?
- Ну познакомились мы, дуэтом попели… Кстати голос у него приятный, не фальшивил, потанцевали. Стала я собираться домой, он вызвался подвезти, а я не хотела …Сказала ему, что живу не далеко, у мамы и пойду пешком. А он за мною увязался…
- Ничего не поняла. Парень симпатичный, поёт хорошо, не альфонс, с машиной … А, что тебе не так?
- Не знаю, мам, но страсти в нём нет.
- Что, глаза не горят?
- Да горят, вроде, но огонь не тот.
- А приземлила то, как?
- Да, очень просто: он телефон попросил, а я не дала…
- И всё?
- А, что ещё, мама? Он сразу сдался.
- А, что он должен был сделать?
- Не отпустить меня. Добиться, что б телефон дала… Это не мой человек, мама. Просто не мой человек и всё.
- Понятно – вздохнув, ответила Вероника Павловна, медленно вставая с кровати.
Оля, не заметив этого вздоха, резво вскочила и, обув тапочки, поспешила на кухню, на ходу громко сообщая:
- Мама, завтрак на мне.
- Я в ванную – отозвалась Вероника Павловна, на ходу завязывая пояс халата.
За завтраком они почти не разговаривали. Оля увлечённо переписывалась с кем- то по телефону, периодически отпивая из маленькой ажурной чашки, кофе и таинственно улыбаясь. Вероника Павловна, сидя напротив дочери, казалось, с интересом всматривалась в её лицо, и чуть заметно улыбалась одними уголками губ. Наверное, если бы Оля заметила взгляд мамы, то очень удивилась бы этому взгляду и, возможно, забросала бы её вопросами, но девушка была слишком увлечена перепиской, чтобы заметить смотрящую на неё мать. Вероника Павловна же, глядя на безмятежно улыбающуюся Олю, представляла себе её маленькой, лет восьми, с аккуратно подстриженной чёлкой и волосами, туго перетянутыми цветной резинкой, так, что они превращались в плотный, густой хвост, покоящийся на её плече. Она сидела у самого окна, на кухне, склонившись над книжкой и так же, как теперь улыбалась таинственной улыбкой, своим мыслям или прочитанному в книге.
- Она совсем не изменилась – с теплом подумала писательница и сделала очередной глоток кофе. Как вдруг, очевидно, получив очередное известие, Оля засуетилась, и стала спешно собираться. На все уговоры мамы подвезти её до дома, она отвечала категорическим отказом, придумывая на ходу массу самых несуразных причин, из чего Вероника Павловна заключила, что Олю непременно кто - то подвезёт и, возможно это будет Михаэль. Как только девушка покинула пределы квартиры, писательница подбежала к кухонному окну и, притаившись за плотной гардиной, стала ждать чёрный автомобиль. Не прошло и пары минут, как из двора выехала знакомая ей уже машина Михаэля, на пассажирском сидении которой сидела счастливая Оля.
- Они всё равно вместе – с горечью подумала Вероника Павловна, не спеша, собирая посуду со стола. Осознание того, что она не может достучаться до разума дочери, приводило её в отчаянье. Ей вновь стало невыносимо одиноко, в большой пустой квартире и, тоска по родственной душе, жёсткими тисками сжала её сердце.
- Когда же он прилетит? – с досадой, шёпотом произнесла она, вспомнив о генерале и, достала из кармана халата телефон.
Пропущенных звонков от него не было, но было сообщение, в котором Олег Николаевич извещал о номере рейса и времени прибытия. Получив весточку о его скором возвращении, Вероника Павловна заметно повеселела и стала приводить себя в порядок. Для начала она решила принять ароматную ванну и нанести на лицо маску из грязи мёртвого моря, когда же всё, ею задуманное было осуществлено, а маска смыта, Вероника Павловна уютно устроилась перед зеркалом, дабы «довести красоту до совершенства», как она мысленно назвала процесс нанесения макияжа.
Стараясь больше не думать об Ольгином отъезде, она полностью сосредоточилась на встрече с генералом.
Вероника Павловна достаточно быстро добралась до аэропорта и, оставив машину на парковке, вошла в стеклянное здание. Самолёт с генералом уже приземлился и вскоре, она увидела его белую шевелюру, в пёстрой толпе, летевших тем же рейсом граждан. Он казался немного утомлённым, но выглядел настолько достойно, что Вероника Павловна поймала себя на мысли, что если бы она и не знала его звания, то всё равно назвала бы его генералом. Увидев её, Олег Николаевич, точно отбросил прочь всю свою солидность и, выскочив, с резвостью юнца, из вялотекущей к выходу толпы, подбежал к растроганной от этого мгновенного перевоплощения, Веронике Павловне, с жаром обнял её и легко оторвал от земли.
- Олег, ты с ума сошёл! Олег! – легко похлопывая его по плечам и символично отбиваясь, радостно лопотала она, уже чувствуя, как краска заливает её щёки.
- Я ужасно соскучился! – жарко дыша, прошептал ей на ухо генерал.
- Я тоже! – нежно целуя его в щёку, отвечала Вероника Павловна.
Оказавшись на земле, она нежно взяла его под руку и, прижавшись к нему, принялась рассказывать, о вчерашнем визите Оли.
Когда они пришли на парковку и сели в машину, неожиданно пошёл дождь. Крупные капли стучали по крыше и капоту авто, тяжёлыми струями стекали по стеклу, размывая окружающую действительность, отчего та приобретала вид декорации.
- Ну, что, домой? - спросила писательница
Генерал, взглянув на часы, молча кивнул и они поехали.
- Как тебе поездка? Устал?
- Да, есть немного. Но, городок твой мне очень понравился.
- Это после Москвы то?
- Да, а что тебя удивляет? Тихо, спокойно, уютно…
- Прохожие взглядом провожают… - продолжила перечисления, писательница.
- Никто меня взглядом никуда не провожал. Люди простые, серьёзные, без второго дна…Договорились – сделали.
- Да, это я помню. Народ у нас там суровый.
- Зато не болтуны – возражал генерал. – Кладбище ухоженное, хотя дорожки и не асфальтированные…
- Их ещё тогда собирались асфальтировать, видимо у начальства по сей день руки не дошли.
- А город сам разросся. Я тебе там пофотографировал кое - какие места, может тебе понравится.
- Спасибо. О Викторе ещё помнят? Обо мне?
- О тебе ничего не слышал, а вот место, где дочь его убита была, теперь местные называют «Катиным».
- Как это?
- Ну, так и говорят: «Катино озеро», «Катин пляж» …
- Ужас, какой-то.
- Да, ужас! Но о тебе никто не вспоминает.
- Но люди же знают, почему так озеро назвали.
- Это уже городская легенда. Говорят, что на этом месте зэк девочку убил, по имени Катя. А все подумали, что это сделал её отец. Отца расстреляли, а девочка, с того дня, как отца расстреляли, после заката солнца выходит на этот пляж и ищет замскавшихся отдыхающих, чтобы доказать, что он не виновен в её смерти. Говорят, что есть люди, которые, после заката солнца видели на пляже девочку в рваном платье, которая обращалась к ним с просьбой не винить её папу…
- Олег, перестань! У меня мурашки по коже! Лучше скажи, что ты это всё придумал, что б напугать меня.
- Да ничего я не придумал. Это народ сочиняет, а я просто распрашивал о достопримечательностях и мне рассказали местную легенду.
- А ты сам, как думаешь? Может и вправду Катя его ищет?
- Ника, не сходи с ума. Ты же не веришь в потустороннюю жизнь?!
- Верю – твёрдо отвечала Вероника Павловна.
Он посмотрел на неё с удивлением:
- И давно?
- Всегда верила.Ко мне бабушка во сне часто приходила, помогала, советы давала.
Генерал на мгновение нахмурил брови, точно вспоминая что-то очень важное, затем глянув на свою спутницу исподлобья сказал:
- Ко мне тоже родители приходили и даже бабка с дедом, которых я не знал, но я же понимаю, что это только сон, а во сне всякое бывает…
Голос его уже не был так категоричен и, писательница поняла, что в душе, он тоже верит в загробную жизнь, но почему то скрывает это.
- Эх, зря тебе рассказал эту легенду.
- Совсем не зря.
- Теперь бояться будешь.
- Не буду, что я ребёнок?
- Думал: тебя успокоит, что о тебе все уже забыли и только сказки сочиняют, а тут видишь, как всё обернулось.
- Ничего не обернулось. Может это и к лучшему, её имя теперь вплетено в историю города. Нас не будет, наших детей тоже, а Катино озеро останется. А этот кошмар действительно превратиться в грустную легенду. Ну, вот и приехали!
- Так быстро?
- Так дорога была пустая!
- Да, я не заметил! Смотри и дождь закончился!
Они вышли из машины и, прижавшись, друг к другу пошли в сторону подъезда.
Глава 47.
Прочитав заключительные строки главы, Олеся с волнением отложила роман и, прикрыв глаза, откинулась на спинку диванчика.
- Отдохнуть бы, глаза болят уже – подумала девушка.
Упоминание мамой в романе «Катиного озера» и рассказа о девочке, ищущей отца, вызвало у неё странное чувство тревоги и нехорошее предчувствие, которое она уже испытала однажды, недавно в городе N.
- Как странно - думала, не открывая глаз, Олеся – неужели Михаэль – сын дяди Вовы, а Катя – его сестра? Знает ли он об этом? Хотя откуда? Завтра всё ему расскажу, представляю, что с ним будет – устало улыбнувшись, подумала девушка, погружаясь в сон. Между тем, странная тревога, вызванная прочитанным, так и не оставившая её, незаметно перекочевала в сон девушки, сделав его тяжёлым и непродолжительным.
Ей снились широкие улицы совершенно безлюдного города, залитые ярким светом закатного солнца. Вечер уже выделял резкими тенями прямые углы заборов и домов. Они шли с Михаэлем, взявшись за руки и о чём-то болтали. Улица была длинная и ровная, медленно идущая на склон, заканчивающийся серебрящимся в лучах уходящего солнца, озером.
- Какая красота – обратилась Олеся к Михаэлю, когда они подошли к озеру - я хочу искупаться.
- У тебя же нет купальника. - Весело возразил он
- Ну и что? Тут же нет никого. Да, а почему тут нет никого?
- Потому, что теперь осень, а осенью никто не купается – как-то грустно ответил Михаэль и отошёл от неё в сторону.
- Но ведь совсем не холодно, сейчас только начало осени.
- Это у вас там, в начале осени можно купаться, а у нас уже в августе холодно – сквозь зубы процедил молодой человек и при этом, как-то хищно взглянул на неё. Внезапно Олеся заметила, как небо побагровело, и верхняя его часть стала темнеть.
- Вот увидишь, что я права и купаться можно – обижено прокричала девушка и стала снимать с себя одежду, собираясь неприменно войти в воду. Вдруг перед ней возникла девочка с синими, похожими на глаза Михаэля глазами и всклокоченными, длинными волосами перепачканными чем то тёмным, отчаянно напоминавшим запёкшуюся кровь. Её платьице было так же сильно испачкано и местами изорвано, на худеньких коленках краснели ссадины.
- Тётенька, не ходите туда – сказала девочка, указывая тоненькой, почти прозрачной ручкой в сторону озера – там холодно.
В ужасе Олеся схватила свои вещи и, отбежав от девочки, стала звать Михаэля, но его нигде не было. Неожиданно девочка, вновь возникла перед ней и, словно, не замечая её испуга, попросила жалобно, почти плача:
- Тётенька, скажите моей маме, что папа не убивал меня.
Ничего не ответив, Олеся, бросилась бежать обратно, в город, крепко прижимая к себе скомканные, наспех собранные вещи и выкрикивая на бегу имя Михаэля, но на её зов никто не отзывался. Отбежав, как ей казалось, на безопасное расстояние, она резко обернулась в сторону озера и проснулась…
Очнувшись от сна, она ещё некоторое время задыхалась от бега, но вскоре встала и, налив, себе из бутылки минеральной воды, жадно осушила полный стакан. Затем, вспомнив обычий, перенятый ею от мамы, девушка подошла к окну и, растворив его, трижды произнесла: куда ночь - туда и сон. То ли от свежего, прохладного воздуха, то ли от произнесённых магических слов, ей стало легче и, вдохнув напоследок всей грудью ночной воздух, она закрыла окно и вернулась на диванчик.
- Сколько ж я спала? – подумала Олеся, посмотрев на часы – неужели пятнадцать минут? Это ж надо, столько всего мне привиделось, за какие-то пятнадцать минут.
- Знаешь, мам, а я ведь была на этом озере с Михаэлем. Только мы не знали, почему оно так называется. Честно говоря, нам это было, тогда даже не интересно. Одним словом: не до того было. Мы же так редко бываем с Михаэлем вместе, вот так, что б только он и я. Это, как медовый месяц, понимаешь? Только месяц у нас с ним никогда не получается, а вот так на пару недель, иногда удаётся вырваться и убежать от всех. В этот раз, когда все достопримечательности этого города были нами уже осмотрены, мы пошли на озеро и когда уже собирались уходить, то издали увидели девочку в рваной одежде. Я приняла её за нищенку и поторопила Михаэля, чтобы уйти до того, как она нас заметит.
Олеся задумалась, припоминая подробности той встречи.
- Я разглядела у неё в, почти, расплетённых волосах распущенный белый бант и подумала, что неужели, какая-то мать ещё пользуется бантами? Да, и платьице на ней было не современное, воротничок округлый… Она далеко от нас была… Стоп! Но ведь это невозможно – словно, стараясь убедить себя в ложных воспоминаниях, продолжила Олеся – Я всё поняла, мама! Просто, ты так убедительно пишешь, что я нищенку уже готова принять за Катю… Сказав это, Олеся осторожно обернулась по сторонам, словно опасаясь, что раскрыла чью-то тайну и, убедившись, что её слова не вызвали никакого действия, продолжила шёпотом:
- Мне даже сейчас, после прочитанного, приснилась такая чертовщина! Ну всё, хватит об этом. Ладно, мам, давай дальше читать, а то я утром хотела поехать домой.
Глава 48.
Три недели после приезда генерала пролетели для Вероники Павловны, как один день. Возможно, это было вызвано тем, что весна, как-то внезапно, вошла в полную силу, наполнив робкую синеву неба радостными запахами первоцвета и молодой зелени.Неизвестно откуда взявшийся тёплый ветерок разносил этот весенний букет ароматов по улицам города,невольно вынуждая его жителей, хоть на некоторое время, забыть о всё ещё царившей сырости. Лица людей заметно светлели от озаряющих их улыбок, в глазах горожан зажигались таинственные огоньки надежды, точно сердца всех этих людей прежде были заморожены и только теперь оттаяв, застучали, разгоняя кровь и побуждая к новой жизни своих владельцев. Иногда, по - утрам, раздвигая шторы в спальне, Вероника Павловна по - долгу замирала, глядя в окно и отмечая всё новые метаморфозы, учинённые весной, с сожалением думала, что – то вроде:
- Как незаметно вырос клён. Пожалуй, в следующем году его ветки уже достигнут моего окна и в непогоду, или от ветра, будут стучать в него со страшной силой, а то, чего хуже, вовсе разобьют стекло … А, впрочем, разве это будет всё ещё моё окно? Конечно же – нет. Глупо думать о стекле, которое даже при самом неприятном раскладе переживёт меня. Когда же я привыкну не думать о будущем? Но кто-то же будет тут жить? Оля не переедет сюда. У неё прекрасная квартира. Продаст. Конечно, продаст. Чужие люди придут, всё тут переделают, поставят свою мебель, повесят новые шторы… И мой дом окончательно перестанет быть моим…
От этих мыслей на душе у Вероники Павловны делалось пусто и тяжело.
- О чём задумалась, Ника? – стараясь проследить её взгляд, спросил подошедший к ней Олег Николаевич.
- Да, так, глупости. - Грустно вздохнув, ответила писательница.
- Тебе не хорошо?
- Нет, просто подумала: кто здесь будет жить после меня?
- А кто тут жил до тебя?
- Не знаю – обернувшись к генералу, ответила Вероника Павловна, от удивления подняв брови и округлив глаза – А я ведь никогда не думала об этом – продолжила она, обводя грустным взглядом комнату, точно видела её впервые.
- Расскажи мне лучше, как твой роман? – спросил Олег Николаевич, явно стараясь отвлечь её от грустных мыслей – Последнее время ты так много писала, что, мне кажется, тебе нужен отдых. – При этих словах он загадочно улыбнулся.
Последнее время писательница действительно стала быстро уставать, а от периодически возникающих болей ей приходилось пить таблетки, но тон генерала и его завораживающая улыбка сделали своё дело.
Вероника Павловна оживилась:
- Ты меня заинтриговал…
- Давай пойдём в кино!
Услышав такое предложение, она ничего не ответила и разочаровано хмыкнув, принялась застилать постель.
- Пусти, я сам! – отстранив Веронику Павловну от её занятия, обижено сказал генерал – Не понимаю, почему такая реакция?
- Мы ж не юнцы, какие – ни будь, Олег, что б сидеть на задних рядах и целоваться?
- А просто смотреть кино для тебя уже слишком банально? – не отвлекаясь от уборки постели, язвительным тоном спросил он. - Но ход твоих мыслей мне нравится – подмигнув ей, пошутил Олег Николаевич.
От неожиданного ответа генерала, она немного растерялась и смутилась:
- Я не в этом смысле
- А жаль
- Я думала сегодня встретиться Олей, рассказать о нас.
- Ты думаешь надо? – спросил Олег Николаевич, закончив, наконец, заправлять постель. - Может пусть всё идёт, как идёт?
- Вам всё равно придётся встретиться, когда я перееду в пансионат. Только тогда она обидеться может, что я от неё тебя скрыла.
- Ну не такая уж я тайна для Оли, я её ещё ребёнком знал.
- Тем более. Ты для неё - друг её отца… Она может всё неправильно понять, а я не хочу, чтобы вы ссорились потом над моей кроватью…
Генерал хотел ей возразить, но, последнее время, всё больше понимая трагичность её положения, он не вступал ни в какие споры с нею.
- Хорошо – согласился он – но сначала, сразу после завтрака, прогулка.
- Как скажешь – с притворной покорностью, ответила писательница и улыбнулась лёгкой, безмятежной улыбкой.
После завтрака они, действительно пошли гулять в парк, поминутно останавливаясь, то покормить белок, то, просто, полюбоваться обретшими листву деревьями, которые радостно приветствовали всех проходящих шелестом молодой зелени, особенно ярко выделяющейся на фоне безоблачно синего неба и сияющих солнечными бликами на ветру. Когда уставшие от долгой прогулки, наши герои вернулись, наконец, домой, Вероника Павловна, села рядом Олегом Николаевичем смотреть телевизор, положив голову ему на плечо и моментально заснула. Генерал, заметив, что она спит и, боясь нарушить её сон, сидел неподвижно, приглушив звук телевизора, напряжённо прислушиваясь к её дыханию. Спала она недолго и, проснувшись, совершенно, не помнила, как уснула, а он делал вид, что не заметил, что она спала. Посетовав, что большая часть дня уже прошла, писательница созвонилась с Олей, недолго покрутившись у зеркала, оделась и, поцеловав генерала, поехала на встречу с дочерью.
Когда она подъехала к кафе, Оля её уже ждала.
- Привет, мам! Всё в порядке?
- Привет, доченька – целуя Олю, отвечала Вероника Павловна. – А почему ты спрашиваешь?
- Ты задержалась, почти…- Оля взглянула на часы – на полчаса. Пробки?
- Да, а ты спешишь?
- Нет, просто волновалась. На тебя это не похоже, ты всегда умудряешься приезжать вовремя. Давай уже закажем, что ни будь, а то я с работы…
- Прости, ты из-за меня тут голодаешь ? - открывая тонкую папку меню, спросила писательница.
- Честно говоря, я уже кофе выпила, но на одном кофе я долго не протяну. – Отозвалась Оля, пробегая глазами страницы, раскрытой папки меню.
- А мне что – то совсем есть не хочется, но, ради компании, я тоже себе что ни будь закажу. И плачу, сегодня то же я.
- Это ещё почему? – понизив голос, удивлённо спросила Оля.
- Потому, что я так хочу. Имею я право покормить свою голодную дочь? – отшутилась Вероника Павловна.
Когда раскрасневшаяся официантка с круглым лицом и вздёрнутым носиком, приняла у них заказ, обе женщины облегчённо вздохнули и начали разговор. Первой заговорила Оля:
- Представляешь, мам, у нас скоро отделение закрывают месяца на два, думаю.
- Да, ты что? Что случилось? – испугано спросила писательница, с изумлением посмотрев на дочь
- Да, не пугайся ты так! Ремонт у нас будет. Предложили в отпуск на один месяц, а на второй или в другую больницу, или за свой счёт.
- А в другой больнице зарплата не ниже?
- Нет, с этим всё в порядке. Такая же.
- Так, что ты решила?
- Думаю, что сначала в другой клинике поработать, потом в отпуск и, после отпуска, выйти уже в отремонтированную клинику.
- Что за клиника, ты узнавала? Там вообще места есть?
- Мам, ты смеёшься? Врачи везде нарасхват, особенно из нашей клиники. А клинику я эту знаю, у меня там практика была. От дома мне, даже ближе будет добираться и коллектив хороший.
- Получается, у тебя отпуск будет…
- В августе. А, что, хочешь со мной?
- А ты куда собираешься?
- Ещё не решила. В прошлом году в Египте мне понравилось, может в этом году в Турцию попробовать?
- Попробуй, но без меня.
- Почему так категорично?
- Жары мне вполне хватает и на родине. Я бы поехала бы в Калининград.
- Ты же там уже была?
- Да, но это было давным-давно, с твоим папой.
- А теперь ты хочешь туда со мной? - с тоской в голосе спросила Оля.
- Нет, доченька. У меня есть с кем отправиться в поездку.
- Ого! И с кем же это?
- Я же тебя не спрашиваю: с кем поедешь ты? – стараясь сохранить интригу подольше, отвечала Вероника Павловна.
В это время круглолицая официантка принесла их заказ, и разговор продолжился уже во время еды.
- А я ещё не решила, с кем поеду. Всё будет зависеть от того, кто из девчонок будет в отпуске и кому подойдёт мой выбор направления. Видишь, я всё тебе рассказала. Теперь твоя очередь – лукаво улыбаясь и сверкая исподлобья любопытными глазами, отвечала Оля.
- С Олегом Николаевичем – небрежно ответила писательница, нарочито сосредоточившись на содержимом тарелки.
Такой ответ, очевидно, удивил Олю.
- С Олегом Николаевичем? С генералом? У тебя, что роман с ним? – не то возмущённо, не то удивлённо спросила девушка.
Этот тон был знаком Веронике Павловне и не предвещал ничего хорошего, но она решила не сдаваться.
- Я люблю его, а романы – это то, чем я зарабатываю.
- Какая любовь, мама? Это же…
- Хорошо подбери слова, прежде чем закончишь эту фразу. Я не позволю тебе…
- Мам, прости, возможно, я перегнула палку. Но это неправильно.
- Неправильно, что?
- После смерти отца знаешь, как тебя называли?
- Где? В светских тусовках?
- Да, в них.
- Мне нет до этого дела. Я давно их избегаю.
- Когда тебе присвоили звание» Королева романа», за глаза о тебе говорили: «Королева – девственница», потому, что ты была верна отцу и после смерти.
- Не знала, что ты прислушиваешься к шипению змей.
- Они говорили это с завистью, потому, что никто в этой тусовке никому не бывает верен. И я гордилась тобой!
- А теперь, значит, не гордишься?
- А чем мне гордиться? Что ты спишь с другом отца?
- Оля, ты не девочка - подросток, чтобы тебе объяснять, что такое любовь. Пойми, я люблю этого человека, а любовь, это гораздо больше, чем спать в одной постели. Он нужен мне.
- Мам, если тебе одиноко, я могу пожить у тебя…
- Пожить? Сколько ты можешь у меня пожить? К тому же у тебя должна быть своя личная жизнь. Я не хочу быть гирей на твоих ногах.
- Какая личная жизнь мам? Дом – работа, дом- работа… Вот и вся моя личная жизнь.
Вероника Павловна, которая уже давно перестала, есть, откинулась на спинку стула, вздохнула, и устало посмотрев на Олю сказала:
- Оля, мы обе знаем, что это не так и, если ты будешь жить со мною, нам обеим придётся нелегко. Ты будешь врать, я буду нервничать, что ты мне врёшь, а если ты не будешь врать, то я буду нервничать, что ты разбиваешь чужую семью. И всё это ни к чему хорошему не приведёт, а я очень дорожу нашими отношениями.
Оля отставила тарелку и внимательно посмотрела на мать.
- А он любит тебя?
- Да.
- Не могу представить вас вместе.
- А я не могу представить, как до сих пор жила без него.
Олин взгляд потеплел, уголки губ слегка приподнялись, и она улыбнулась:
- Я давно не видела тебя такой.
- Какой? – ответно улыбнувшись, спросила Вероника Павловна.
- Ты точно светишься изнутри.
- Просто мне стало легче, ведь у меня, кроме тебя нет никого, кому я могла бы рассказать, что люблю его.
- Прости меня мам, я дура, слышишь?
- Нет, таких слов я не слышу. А что там насчёт кофе, о нас, что забыли? – выглядывая за спиной Ольги официантку, стала суетиться писательница, её хлопоты подхватила Ольга и, не прошло и пары минут, как они уже пили кофе и смеялись над чем- то совершенно ничтожным.
После долгого ужина в кафе, Вероника Павловна, предложила дочери отвезти её домой и та, без раздумий согласилась. Но, не успела Оля захлопнуть за собой дверь белоснежной машины мамы, как разговор об Олеге Николаевиче возобновился.
- Мам, знаешь – с трудом начала девушка, стараясь не смотреть в лицо матери – пойми меня правильно, но я так сразу не могу примириться с этим.
- С чем? - недоумённо спросила писательница, пытливо вглядываясь в лицо дочери.
- С тем, что ты теперь с Олегом Николаевичем. - Ответила Оля, отвернув лицо в сторону окна, пытаясь, таким образом, избежать взгляда матери.
Когда-то Веронике Павловне хорошо был знаком переменчивый нрав дочери, но за долгое время проживания врозь, она успела позабыть эту особенную черту её характера и вот теперь, неожиданное заявление Оли, после так безоблачно проведённого вечера, для неё было подобно ножу Брута для Цезаря.
- Понятно – холодно ответила Вероника Павловна и, заведя машину, выехала со стоянки на всё ещё оживлённую дорогу.
- Да ничего тебе не понятно – досадливо вздохнула девушка и продолжила:
- Я отлично понимаю, что тебе скучно, одиноко, опять же физиология своего требует, но я не хочу становиться, чьей-то дочкой, пусть даже самостоятельной и не официальной. Не хочу семейных посиделок, Новый год, не хочу с ним встречать…
- Не волнуйся, Новый год ты с Олегом Николаевичем встречать не будешь. – Ответила, резко Вероника Павловна, не отводя глаз от дороги.
Оля, не привыкшая отступать, повернулась к ней и продолжила:
- Мам, чего ты хочешь от меня? Я же не ставлю тебе ультиматум: или он, или я! Я всего-навсего прошу оставить семейные праздники семейными.
Вероника Павловна молчала и, Оле казалось, что это молчание наполняет мрачной тяжестью душный воздух машины, делая его ещё душнее. Она расстегнула молнию на куртке и стянула с шеи шифоновый шарф.
- Ну, что ты молчишь? – нервно спросила она, нарушив весьма затянувшуюся паузу.
- А, что тут говорить? Всё, что я считала нужным, я тебе сказала в кафе. Думала, что ты поняла … Но, видимо ошиблась.
- Да всё я поняла. И, может даже это хорошо, что с тобой рядом кто - то есть… Но и ты меня пойми. Может если бы это был бы совершенно не знакомый человек …
Вдруг глаза Оли округлились, брови сделались домиком и взлетели вверх, она, точно догадавшись о чём то, выпрямилась, развернулась, насколько позволял ремень безопасности, всем корпусом к маме и, касаясь кончиками пальцев губ спросила:
- А вы, что женитесь?
- Вероника Павловна, не обращая внимания на испуганный голос дочери, ответила сухо и кратко:
- Нет. Успокойся.
Почувствовав, явное, облегчение, после этих слов, девушка откинулась на спинку сидения и продолжила примирительным тоном:
- Мам, не обижайся. Ну чего ты от меня ждала? Что я обрадуюсь?
- Я ждала от тебя понимания.
- Ну вот, опять - с досадой возражала Оля – я же уже сказала, что всё понимаю: Тебе тоскливо, скучно…
- Мне не скучно! Я полюбила этого человека…
- Мам, прости, конечно, но какая там любовь в вашем возрасте? Возможно, я покажусь тебе циничной, но я привыкла называть вещи своими именами. Это – тоска от одиночества и нежелание смириться с ним! И именно это чувство заставило вас обоих кинуться в объятия друг другу, а любовь тут совершенно не причём.
- То есть ты, категорически отрицаешь возможность любови в моём возрасте.
Оля, почувствовав, что несколько перегнула палку, робко покосилась на мать и ответила:
- Ну в твоём, может ещё …Но в возрасте Олега Николаевича уж точно – нет.
- Я поняла тебя, доченька. Значит, ты считаешь, что любовь без физических отношений невозможна?
- Ну, какой-то промежуток времени возможна, но потом, если физической близости не будет, то и любви – конец.
- А как же пары, которые живут вместе пятьдесят и более лет, и любят друг друга до гробовой доски.
- Это уже не любовь, мам, а привычка или ещё что- то на подобие этого. Да и потом, каждый уже понимает, что деться от партнёра не куда, а оправдать своё нахождение в этом союзе просто необходимо, хотя бы самому себе. Вот и убеждают себя и всех вокруг, что у них любовь, а на самом деле людям просто не хватает мужества признаться себе в том, что они уже стары и, менять что – то радикально в своей жизни уже не способны.
- Да у тебя целая философия на этот счёт. – Горько ухмыльнулась Вероника Павловна.
- А, что, скажешь, что я неправа? – дерзко возразила Оля.
- Да, скажу, что неправа – ответила печально Вероника Павловна, припарковавшись возле дома Оли. – Но доказывать тебе ничего не буду. Не поймёшь. Может жизнь тебя научит, раз я не смогла, только имей ввиду, что эта учительница за невыученные уроки больно наказывает… А, насчёт Олега Николаевича, не беспокойся. Наши отношения тебе не принесут неудобств.
- Мам – нараспев, голосом провинившейся девочки - начала Оля – Я же люблю тебя и не хочу, чтоб ты в иллюзиях пребывала или тебя кто - то использовал, не обижайся на меня, ладно?
- Ладно – холодно ответила писательница – Я устала, Оля, мне ехать надо.
- Понятно – многозначительно покачав головой – ответила девушка.
- Ну, и прекрасно, что понятно. - Невозмутимо ответила Вероника Павловна, потянувшись к дочери для поцелуя.
Они поцеловались, и Оля вышла из машины. Вероника Павловна, не дожидаясь, как раньше, что бы дочь скрылась в подъезде, с силой нажала на газ и выехала со двора
Въехав во двор своего дома, Вероника Павловна заметила, в круге, очерченном жёлтым светом фонаря, громоздкую мужскую фигуру, показавшуюся ей сгорбившейся чёрной тенью, сидящей на краю деревянной скамеечки у подъезда. Кажущаяся неживой тень, услышав шум мотора и увидев въезжающий во двор автомобиль писательницы, подняла голову, распрямилась и, встав со своего места, быстрыми шагами направилась к машине. По позвоночнику Вероники Павловны пробежал неприятный холодок страха, она точно окаменела от ужаса и, стараясь не дышать, стала обдумывать дальнейшие свои действия, одновременно пытаясь разглядеть в ослепляющем свете фонаря стремительно приближающуюся к ней фигуру. Первое, что пришло ей на ум – это позвонить Олегу Николаевичу, и она уже потянулась за сумочкой, на минуту отвернувшись от окна, как в стекло постучали… От неожиданности она вздрогнула, её сердце, подобно хрупкой ёлочной игрушке соскользнувшей с мохнатой ветки ели, упало куда-то вниз и разбилось на мелкие кусочки. Резко повернувшись на стук, она увидела перед собой лицо генерала. Вероника Павловна была готова упасть в обморок от внезапного облегчения, но, моментально овладев собой, только глубоко вздохнула и, отрыв окно, дрожащей рукой произнесла с лёгким упрёком в голосе:
- Олег, ты не представляешь, как ты меня напугал!
- Это ты не представляешь, как ты меня напугала. Почему не выходишь? Тебе плохо?
- Со мной всё хорошо. Если, что, то я бы тебе позвонила … - сказала она, выходя из машины.
- Как? Ты же телефон дома забыла, если бы тебя не было ещё пятнадцать минут, я бы уже позвонил твоей Оле. При этих словах он достал из кармана куртки телефон и многозначительно потряс им перед писательницей. Она удивлённо взглянула на свой телефон и пожала плечами:
- Веришь, со мной первый раз такое – ответила она и, чмокнув генерала в щёку, положила гаджет в карман.
- Что - то совсем домой не хочется. Давай, на лавочке посидим? – предложила Вероника Павловна.
Олег Николаевич, поёжившись, нехотя согласился, и они присели на ту же скамейку, где несколько минут назад сидела чёрная фигура генерала, так напоминавшая ей громоздкую тень.
- Никогда не сидела вот так в темноте на лавочке – мечтательно произнесла Вероника Павловна, оглядываясь по сторонам. - А ты?
- Я? Я – сидел – важно ответил генерал, хлопнув себя по коленкам руками, точно собирался встать и, поймав на себе удивлённый взгляд писательницы, продолжил – ещё минут пять назад.
- Я не о том, что было сейчас.
- А, не сейчас? Не сейчас тоже сидел, правда, сто лет тому назад. А кто ж в молодости не сидел?
- Есть такие люди.
- Да, что ты говоришь?
- Это ты с Надеждой Андреевной сидел?
- И с ней, конечно тоже – хитро улыбнувшись, ответил Олег Николаевич и, ухмыльнувшись, добавил – в молодости я ещё тем ходоком был.
- Так, так. Это уже интересно. А Надежда Андреевна об этом знала?
Генерал, с сожалением, глубоко вздохнул:
- Думаю, нет, а там, кто его знает. Она у меня мудрая была…
- Значит, не хотела знать.
- Как с Олей разговор прошёл?
- Ты оказался провидцем. Она сказала, что понимает меня, но встречаться с тобой ей не хочется.
- Ничего страшного. Это её право. Насильно, как говориться, мил не будешь. Надеюсь, ты не сильно расстроилась?
- Знаешь, я ехала обратно, то всю дорогу думала: когда же я её потеряла? Наверное, тогда, когда она ушла. Я тогда почувствовала, что Оля уже никогда не будет прежней, а Гена уговаривал меня, что я просто скучаю. На душе, как-то скверно.
- Ты просто устала и перенервничала, тебе уже давно пора в кровать.
- Нет, мне так хорошо…
- Ну, раз хорошо, то посидим ещё.
- Знаешь, а ведь я тебя обманула.
Генерал удивлённо молча посмотрел на неё.
- Помнишь, ты как-то спросил, любила ли я Гену? Я ответила, что была ему безмерно благодарна и потому любила его, но это было не всегда. Был в моей жизни такой период, когда я ненавидела его, причём ненавидела именно за его благородство и порядочность. Меня раздражал его голос, то, как он пьёт кофе, как размешивает сахар… одним словом всё. На его фоне я себе казалась дрянью… Этого я не могла ему простить…
- Надо же. Когда мы вместе отдыхали, я ничего такого не заметил…
- Тогда уже у нас была Оля, а с её рождением всё изменилось.
- Изменилось что?
- Не знаю. Может я переключилась на другие заботы, а может, привыкла к нему.
- Звучит обречённо.
- Тогда я так не думала. Мы переехали в Москву. Новый город, новая квартира, новые люди.… Одним словом, новая жизнь.
- Ну, это не обман. Такие периоды в жизни, наверное, у всех рано или поздно бывают.
- И у тебя были?
- До ненависти не доходило, но … Жизнь пройти – не поле перейти, всякое бывало. Только, я это всё забыл. Тяжёлые воспоминания, как камни за пазухой. С ними не взлетишь, даже от земли не оторвёшься. А улетать лучше налегке…
- Это ты верно сказал. Знаешь, я, когда начала роман писать, мне сразу легче стало, наверное, потому, что я по камешку из своей пазухи достаю и в романе оставляю.
- Вот и молодец. Не замёрзла? Дайка ручки, попробую?
Она, молча послушно протянула ему озябшие руки. Едва прикоснувшись к её рукам, он почувствовал прохладу её пальцев и заторопился.
- Пойдём, пойдём – тоном, не терпящим возражений, проговорил генерал, вставая со скамейки и помогая подняться Веронике Павловне. – Ты же совершенно замёрзла.
Она послушно встала и, опершись на его руку, молча последовала за ним, потому, что действительно чувствовала себя уставшей, замёрзшей и немного сонной, но, одновременно с этим, несказанно счастливой, от того, что он был рядом, а она опиралась на его руку…
Глава 49.
Выскочив из подъезда, Михаэль быстрым шагом направился к машине. Ветер, безжалостно растрепавший его волосы, как только молодой человек свернул за угол дома, приятно заскользил по коже лица и защекотал шею. Михаэль спешил. Ему хотелось поскорее попасть в офис, взять договора для работы дома и купить огромный букет чайных роз для Олеси. Мысленно он уже представлял, как подарит его ей, а она улыбнётся своей ослепительной улыбкой…с этими мыслями он сел в машину.
К слову сказать, Михаэль относился к тому типу мужчин, которые с возрастом приобретают особый шарм, привлекающий женщин. Он знал об этом, но, сохраняя уважение к своему, сделанному однажды, выбору, предпочитал верность, даже самому невинному флирту. Надо сказать, что коллектив, которым руководил молодой человек, относился к этому его качеству по-разному. Одни уважали его за верность принятому однажды решению, другие откровенно не понимали его добровольный «уход в монастырь» и считали, что, когда ни будь он сильно пожалеет о потраченной зря молодости. Но в одном, мысли коллектива были едины: все находили, что Михаэль обладает невероятным магнетизмом, способным очаровать любого человека. Эта способность досталась Михаэлю, по словам его матери, от отца, как и выразительные синие глаза, которые так всегда нравились женщинам. Михаэль любил, когда мама сравнивала его с отцом. Правда делала она это крайне редко. Вообще о прошлом она говорила неохотно и почти всегда замыкалась, если он сам заговаривал с ней об отце. Когда же он встретил Таню, та показалась ему полной противоположностью мамы. Она не опекала его, не звонила, когда он задерживался и не задавала лишних вопросов, видя его расстроенным или уставшим. А ещё, она не была ревнивой и подозрительной, как его немногочисленные увлечения. Таня была в его жизни второй самой важной женщиной, после мамы. Естественно, с появлением на жизненном горизонте Михаэля Олеси, вся эта идиллия рухнула в тартары. Но об этом знали только двое: Олеся и Михаэль. Не смотря на бурный и стремительно развивающийся роман, со временем, Михаэль заметил, что его привязанность к Олесе похожа на маниакальную. Это открытие его немного напугало, и он попытался свести их отношения к просто соседским. Молодой человек перестал ей писать и звонить, но при этом его психическое состояние ухудшалось день ото дня. Кроме того, что его мучала бессонница, раздражительность и отсутствие аппетита, он часами мог лежать в постели и прислушиваться к её шагам, вглядываясь в потолок. Его хватило на четыре дня. По истечению этого срока их роман продолжил своё бурное течение. Он хотел и боялся разрыва с Олесей. Поездка в город N, чуть было не поставила точку в их романе. Это случилось утром за день до отъезда. То утро Михаэль не смог бы забыть никогда.
После прекрасно проведённой ночи они, уже давно проснувшись, блаженствовали в широкой гостиничной кровати, прикрывшись лёгкими летними одеялами. Она лежала, положив голову на его плечо и он, закрыв глаза, вдыхал такой знакомый, немного терпкий аромат духов исходящий от её волос. Он ни о чём не думал. Ему было просто хорошо и всё. Олеся пошевелилась, и Михаэль открыл глаза. Серое неприветливое небо мрачным полотном глядело в номер через не зашторенное окно. Но настроение у Михаэля было слишком хорошее, чтобы обращать внимание на погоду.
- Олеся, ты ещё спишь? - спросил он шёпотом, поцеловав её макушку.
- Не- а. Я уже давно не сплю. - не то сонно, не то лениво, ответила девушка, сладко потягиваясь.
- А, что ж меня не разбудила?
- Не хотела, что б мешал.
- Что? – смеясь, спросил он, разворачивая девушку к себе лицом. – Это чему же я мог помешать?
- Не скажу. Это моя тайна – шутливо сопротивляясь, отвечала Олеся. – Пусти, всё равно не скажу.
- Не пущу, пока не скажешь. - Продолжал смеяться Михаэль. – Если ты хотела меня околдовать, то я должен тебе сознаться, что тебе это давно удалось.
Она, как-то сразу перестала шутить и, крепко прижавшись к нему, ответила:
- Нет, не удалось.
- Что за глупости, Олеся?
- Пока ты спал, я лежала и думала о том, как мы будем вместе…
- Мы и так вместе.
- Нет, не так, а по- настоящему.
- А мы, что не по-настоящему? – всё ещё стараясь шутить, спросил Михаэль.
Она отвернулась:
- По- настоящему ты с ней. А я … так …
Он уже давно заметил, Что Олеся избегает называть Таню по имени, когда они остаются одни.
- Что значит «так»? Ты же прекрасно знаешь, что ты для меня значишь.
- Ничего я не знаю. Мне хочется жить с тобой. А это значит всегда засыпать и просыпаться вместе, растить вместе детей…
Бывало, что они и прежде ссорились, но вопрос о детях никогда не возникал между ними и это упоминание, оброненное Олесей отнюдь не случайно, немало его напугало.
- Олеся, но это не честно. Мы же сразу с тобой договаривались…
- Когда это было, Михаэль? Неужели с тех пор для тебя ничего не изменилось?
Она вскочила с кровати и ушла в ванную.
Их ссоры, обычно, так и заканчивались: она убегала в другую комнату или в ванную, а он уговаривал её через закрытую дверь до тех пор, пока она её не открывала.
Они, померились и в этот раз, но осадок, после утреннего разговора, горький, как пережаренный кофе и с, таким же, терпким флёром разочарования остался.
Возвратившись домой, он постоянно думал о том разговоре и, в конце концов, пришёл к выводу, что дальше оставлять всё, как есть уже нельзя. Ситуация грозила выходом из-под контроля и причиной этому была - Олеся. Однако в случае с Михаэлем прийти к выводу не означало принять решение. Как не силился молодой человек, отпустить от себя Олесю, хотя бы в своих фантазиях, у него ничего не получалось. Мысли о том, что она может быть с кем - то другим приводила его то в бешенство, то в отчаянье. Но известие о том, что мать Олеси находится при смерти и их свидания, временно прекратятся, отсрочили их разрыв на неопределённый срок, что несколько успокоило Михаэля. Как ни странно,никогда он не рассматривал для себя вариант расставания с Таней, хотя, в последнее время она всё больше и больше раздражала его. Поэтому, когда Олеся оказалась недоступна из-за болезни матери, а ему выпала недолгая командировка, он обрадовался возможности побыть в одиночестве и привести мысли в порядок. Немного абстрагировавшись от ситуации, он принял решение попробовать ещё раз постепенно свести роман с Олесей к финалу и расстаться друзьями, не подвергая дружбу Тани и Олеси опасности. Довольный собой, он вернулся и хотел закончить дело с коробкой, которую привёз из последней поездки с Олесей, но Таня его опередила. Всё пошло не так, как он себе представлял. Ему пришлось врать про завещание, про сюрприз и вся шаткость его положения вызывала у него нервозность и тревогу. Ему казалось, что это состояние, неприятно знакомое ему по периоду добровольного расставания с Олесей, возвращается и единственной возможностью избежать рецидива было бы увидеться с ней, чтобы вновь оказаться в их маленьком мирке, где есть только они вдвоём.
После офиса, он, как и планировал, заехал в цветочный магазин, выбрал огромный букет чайных роз и не успел ещё расплатиться, как услышал знакомый голос соседки с нижнего этажа:
- Доброго вам дня, Мишенька! У вас, шо сегодня юбилей?
Лилия Натановна, держа в одной руке сумочку и небольшой букетик хризантем, другой рукой уже разворачивала к себе его букет, деловито считая розы.
- Добрый день, Лилия Натановна! – немного раздражённо ответил молодой человек, деликатно опуская букет и пытаясь собою закрыть его .. – С чего вы взяли, что у меня юбилей?
- Просто такой шикарный букет не покупают за ради удовольствия. Или ви решили сделать своей жене маленький сюрприз?
- Нет. – выпалил он, судорожно пытаясь найти объяснение причины покупки этого букета.
Михаэль хотел было соврать, что везёт цветы на работу, чтобы поздравить с выходом на пенсию свою сотрудницу. Но подумал, что соседка может запросто увидеть его с цветами у дома, если она, как и он на машине, и тогда уж сплетен не оберёшься, а самое ужасное, что Лиля Натановна очень благоволила к его жене и непременно рассказала бы ей о цветах.
- То есть да, но это секрет. Я надеюсь, что вы не скажите… – начал было Михаэль, но соседка не дала ему договорить:
- Ви хотите сделать супруге романтический вечер?! Не тратьте ваших нервов, я буду нема как рыба! Но если ви к этому шикарному букету купите вино и фрухту, ваша Таня простит вам все ваши грехи.
- Какие грехи? – испугано спросил молодой человек, чувствуя, как краска медленно покидает его лицо.
-Ой, я вас умоляю! А то ви не знаете?!
Краска решительно исчезла с лица Михаэля, и он дрожащим голосом возразил:
- У меня нет никаких грехов!
- Никаких грехов нету только там…- отвечала соседка, тыкнув указательным пальцем в небо.
- Лилия Натановна, вы же умная женщина – начал было Михаэль, но соседка вновь перебила его:
- Я не умная – я опытная. Была бы умной – не была бы такой опытной.
Михаэль не нашёл, что ответить и решил ретироваться.
- Хорошо, спасибо, но мне пора - попытался уйти Михаэль.
- Так и шо ви не купите фрухту?
- У меня всё уже есть дома.
- Так теперь ви куда?
- Домой.
- Так и я с вами, если можно, конечно, а то, ви можете себе представить шо будет с моим букетом у этом метро? Ви же знаете за людей! Они никогда в круг себя не видят ничего ….
Отказать соседке он не мог.
Михаэль шёл к машине обречённо и ничего не слышал, понимая, что Тане в ближайшее время станет известно о букете и ему надо будет врать. Мысли об этом отравляли все его представления о предстоящем дне. Ему уже не хотелось никакой встречи с Олесей, и он стал подумывать о том, что б принести букет домой.
Трудно себе представить с каким настроением Михаэль подошёл к машине и, открыв багажник, положил в него огромный букет роз, с таким восторгом выбранный им для Олеси. Теперь, предвкушение праздника и долгожданной встречи сменилось чувством горького разочарования и досады. Если бы он не поддался бы этим чувствам, столь присущим человеческой натуре, не погрузился бы в них с головой, то возможно расслышал бы шелест крыльев ангела, который приняв облик не в меру болтливой соседки, пытался удержать его от неверного поступка, к которому молодой человек так настойчиво стремился. Но, Михаэль ни о чём, кроме того, как ему не повезло, думать не мог. Все мысли его были заняты мечтами о скорейшем избавлении от изрядно опостылевшей сплетницы, которая ничего, кроме ненависти и злобы, теперь у него не вызывала. Лилия Натановна, словно, не замечала его изменившегося настроения. Она болтала без умолку и, если бы только он был способен слушать её, то узнал бы не только историю появления в Москве своей соседки, но и массу житейских побасенок из её жизни, которые она рассказывала, смакуя все подробности происходящего и щедро одаривая героев повествования яркими эпитетами. Когда они подъехали к дому, то Михаэль нарочно высадил её у самого подъезда, в надежде на быстрое избавление от пассажирки и, что когда он отгонит машину и вернётся обратно, то у подъезда, её уже не будет. Женщина же, как на зло, выходила долго. Ёрзая на сидении и пыхтя, как паровоз, она, казалось, целую вечность неумело возилась с ремнём безопасности, отвергая, предложенную молодым человеком помощь, одновременно не переставая благодарить его за то, что он подвёз её и за сохранность её букета … Покинув машину, она не ушла, как рассчитывал Михаэль, а властно схватилась своей правой рукой с букетом, за распахнутую дверцу автомобиля и заглянув внутрь салона, всё говорила и говорила, а он, мысленно проклиная роковую встречу с ней, думал только о том, чтобы никто из его домочадцев не оказался рядом и не увидел бы его. Наконец, Лилия Натановна разжала руку, освободив дверцу машины и отошла от неё, отпуская своего «благодетеля». Обретя долгожданную свободу, он со всей силы нажал на газ, словно опасаясь, что ненавистная соседка может передумать или вспомнив о чём то, вновь его задержать. Зло огрызнувшись машина рванула с места. Бросив беглый взгляд в зеркало заднего вида, Михаэль заметил, как Лилия Натановна, помахав ему спасённым букетиком, прищурила глаза и пристально с подозрением, как ему показалось, посмотрела ему в след.
- Старая ведьма – буркнул он и выехал со двора.
Припарковав машину в соседнем дворе, там, где ни Лиза, ни Таня появиться не могли бы. Он достал из багажника букет и стараясь вернуть себе прежнее настроение, направился к дому. На всякий случай, что бы быть уверенным в своих дальнейших действиях он достал мобильник и позвонил Тане:
- Приветик – начал он весёлым голосом - что делаешь?
- Мы с Лизой в торговом центре. А ты, что идёшь куда-то?
- Да, ерунда. На завод к поставщику приехал, иду по территории…Хочу посмотреть, как их цеха выглядят… а у тебя почему так тихо? И как будто эхо?
- Это я в туалет зашла…
- Прости, не буду мешать…
- А ты за чем звонил то?
- Просто, соскучился. Хотел услышать твой голос! Всё, целую, я уже пришёл!
- Целую – ответила, стоящая на площадке седьмого этажа, Таня, но он её уже не слышал, потому, что читал сообщение от Олеси, пришедшее во время разговора с женой.
Сегодня ничего не получится. Маме утром стало плохо, отказали почки. Возможно останусь до вечера. Целую тебя
Глава 50
Окончив разговор с Михаэлем, Таня осторожно подошла к перилам и, убедившись, что занимаемое ею место самое, что ни на есть выгодное, для обзора Олесиной квартиры и площадки перед ней, приготовилась ждать. Но не успела девушка приступить к обдумыванию своих дальнейших действий, как услышала, что кто-то сел в стоящий на первом этаже лифт, и тот стал стремительно отсчитывать этажи поднимаясь всё выше и выше. Сердце в её груди застучало с такой силой, что казалось ещё немного, и оно вырвется наружу, разбив грудную клетку. Девушка, едва дыша, на цыпочках, медленно отошла от перил, в ожидании, что лифт остановится на шестом этаже, и с силой прижалась всей плоскостью спины, к холодной стене... Шёпотом отсчитывая пройденные лифтом этажи, она нервно дрожала, заламывая похолодевшие кисти рук и пытаясь представить встречу с мужем. Как вдруг, лифт остановился этажом ниже, и его пассажир вышел.
- Фух, ни Михаэль! – мысленно, облегчённо вздохнула девушка и вернувшись к перилам попыталась, перегнувшись через них, разглядеть пассажира лифта. Но, как Таня ни старалась, таинственного пассажира разглядеть ей так и не удалось. Тем временем, в гулкой тишине подъезда, было отчётливо слышно, как тот отпирает ключом дверь, причём звук открывающегося замка показался ей до боли знакомым. Дождавшись, когда незнакомец зайдёт в квартиру, она быстро пробежала вниз по ступенькам и, миновав Олесину дверь, заняла аналогичную позицию, но этажом ниже. Сердце, в её груди, уже не стучало так сильно, как несколько минут назад, но внутреннее волнение наполняло его щекочущим холодком, от которого у девушки перехватывало дыхание. Она подошла к перилам и, слегка перегнувшись осмотрела всю лестничную площадку. Все двери были одинаково плотно закрыты, и она уже успела пожалеть о бесполезной смене своей засады, как дверь её квартиры приоткрылась и из неё вышел Михаэль. Увидев его, Таня отпрянула от перил, ощутив, как сердце, уже второй раз за столь короткое время, оглушительно забилось, но на этот раз не только в груди, а буквально в каждой части её тела. Вжавшись в стену и прикрыв глаза, она слушала, как муж сел в лифт и тот послушно отсчитав четыре этажа, остановился на первом, когда же до её слуха донеслись шаги выходящего из подъезда Михаэля, девушка облегчённо вздохнула и спустилась к своей квартире. Отперев дверь, она сразу подошла к тумбочке и выдвинула верхний ящик. Ключ от Олесиной квартиры лежал на привычном месте, словно никогда и не покидал его, проследовав дальше по коридору, она заглянула в гостиную и увидела шикарный букет роз, лежащий на столе.
- Ничего себе, букетик – буркнула про себя Таня, беря цветы со стола. - А, если бы я и вправду, целый день по магазинам ходила бы? Во что бы они превратились? - начала злиться девушка, набирая в вазу воду и ставя в неё цветы. -Мне таких цветов уже сто лет не дарил – думала она, неся вазу с розами, обратно, в гостиную. По возвращению, она заметила лежащий на столе, наспех вырванный из школьной тетради листок, который, очевидно прежде был прикрыт
букетом,приглядевшись, Таня прочла короткое послание, написанное размашистым подчерком Михаэля: Танечка, люблю тебя!!!Твой Мишка.
Таня поставила вазу на стол и, взяв листок в руки, ещё раз перечла столь неожиданное признание в любви.
- Мишка – тихо повторила девушка, словно пробуя это имя на вкус. Когда то, много лет назад, она называла его именно так. Почему, как и когда он стал для неё Михаэлем девушка припомнить не могла.
- Мишка – повторила она ещё раз и, достав из кармана телефон, стала звонить Лизе.
- Лизок, привет! Ты где?
- Забрала ребят со школы, собиралась в парк с ними пойти. А ты, что уже дома? А где Михаэль? У тебя получилось?
- Нет. Они не встретились. У Веры Дмитриевны была? Как она?
- Нормально. Как не встретились? Почему? Он тебя заметил?
- Нет. Вера Дмитриевна обо мне не спрашивала?
- Я ей сказала, что у тебя горло болит. Так нам идти в парк?
- Давай, сегодня без парка, просто приезжайте, лучше дома поговорим.
К приезду Лизы с детьми, Таня уже накрыла стол, и они пообедали, беседуя только о школьных делах мальчиков. Сразу после обеда, Таня отправила сыновей в свои комнаты делать уроки и девушки получили возможность, наконец, поговорить.
- Ну всё, рассказывай, что случилось? – спросила Лиза, как только они, убрав со стола, оказались на кухне.
- Не знаю, что случилось. Всё шло по плану. Он позвонил, сказал, что на работе…
- А зачем звонил?
- Думаю проверить моё местонахождение. Я ему сказала, что мы с тобой в торговом центре.
- А если бы он меня попросил к телефону?
- Зачем ему звать тебя к телефону?
- Не знаю, но мало ли?
- Сказала бы, что тебя нет рядом, что ты в туалет зашла.
- Может он не поверил?
- Нет, поверил. Точно поверил. По голосу слышно было. Он, во время нашего разговора, шёл, причём шёл быстро, спешил. Думаю, что он, в это время, уже к дому подходил. Но, войдя в подъезд, он поднялся не к Олесе в квартиру, а к нам. Вот, что это может значить?
- Даже не знаю, что и сказать. Он вчера так уверенно говорил…Может она отменила?
- Вот и я так думаю. И эти шикарные цветы предназначались не мне. – вздохнув резюмировала Таня.
- Да, цветы, конечно шикарные, слов нет, но записка, уж точно тебе. Слушай, Тань, может ну его? Сама подумай, зачем тебе его ловить? Может они поругались и между ними всё кончено?
Таня удивлённо посмотрела на сестру:
- Что кончено? Скорее всего у неё, что-то с мамой произошло.
- Умерла?
- Да, уж всё может быть. – задумчиво отвечала Таня – погоди, сейчас позвоню.
Набрав быстро номер, Таня приложила указательный палец к губам и выразительно посмотрела на Лизу. Та, многозначительно кивнула и тоже приложила палец к губам.
- Олесик, привет- начала Таня – ну, как мама?
- Плохо, Танюш! Почки утром отказали.
- Ужас! Теперь, что диализ?
- Она заранее отказалась от диализа. Я с утра уже ознакомилась с этим документом.
- Как же так? Что ж теперь делать?
- А нечего делать, Танюша. Ждать, просто ждать…
- Я тебя, наверное, отвлекаю…
- Нет, я такси жду.
- Хочешь я приеду за тобой?
- Нет, я сначала к маме на квартиру. Вещи завезу, платье найду…
- Какое платье?
- В котором она просила её похоронить. Потом, если не поздно будет, может заеду домой, переоденусь.
- Зайдёшь к нам?
- Не знаю, Танечка…
- Я тебя, хоть покормлю…
- Спасибо, мне сейчас кусок в горло не идёт…
- Понимаю. Держись, Олесик. Мы рядом, если, что!
- Спасибо, Танечка, я знаю.
Разговор был окончен. Таня положила телефон в карман и тяжело вздохнула:
- Ну, слышала? Я же говорила, что с мамой что-то.
- Ой, Танька, я- в шоке – неожиданно восхищённо глядя на сестру ответила Лиза.
Таня недоумённо взглянула на сестру, искренне не понимая, чем та восхищалась.
- Да тебе «Оскара» надо давать за лучшую женскую роль! Я чуть не прослезилась: держись, Олесик. Мы рядом - плаксиво передразнила её Лиза. - Я так играть не умею.
- А я и не играла – грустно ответила Таня, подойдя к окну и отвернувшись от сестры. - Просто не могу я так…
- Как так?
- Не по-человечески. Она, сейчас не на коне, упала, а меня с детства учили: лежачего не бьют.
- А, ну-ну, подожди пока встанет, сил наберётся…
- Подожду, мне не к спеху.
- Она, что-то не очень церемонилась…
- А я за неё не отвечаю. Она на многое способна, чего я и представить себе не могла, не равняться же мне на неё?
Глава 51.
Олеся легко открыла дверь и вошла в пустую квартиру матери. Тишина, глухая и тягостная, уже давногосподствующая в этом месте, встретила её холодно и даже надменно, словно демонстрируя всё величие и таинственность доминирующего здесь молчания. Стараясь отделаться от мучительного ощущения уныния, уже проникающего в её душу, и в надежде вернуть квартире привычный облик, Олеся включила свет, но он не оживил своим появлением мрачного оцепенения, царившего вокруг, скорее просто осветил всё скорбное сиротство этого места.
- До чего же пусто – с тоской, подумала она. Знакомая с детства квартира теперь казалась ей чужой и не знакомой. Двери во все комнаты были аккуратно закрыты, как не бывало прежде и это обстоятельство вызывало неприятное ощущение давящей со всех сторон пустоты. Решив не отвлекаться на безрадостные мысли, поминутно приходящие ей в голову, она прошла мимо, закрытых дверей своей комнаты, затем, гостиной, и оказалась у дверей спальни. Распахнув их, девушка увидела тщательно убранную комнату, с плотно закрытыми шторами и аккуратно расставленными по углам стульями. На мгновение ей показалось, что спальня выглядит в точности, как при маме и только тонкий слой пыли, никем не стёртый с мебели говорил о том, что хозяйка этой комнаты уже давно покинула её. Отгоняя от себя дурные мысли и настраиваясь на долгий поиск, Олеся подошла к зеркальному шкафу, но открыв его, с удивлением обнаружила, что нужное ей платье висит на самом видном месте.
- Спасибо, что не заставила меня рыться в твоих вещах! – мысленно поблагодарила маму Олеся – хотя, всё равно скоро придётся. - со вздохом, закончила она.
Девушка взяла платье и аккуратно свернув, положила его в сумку. Единственным желанием её было поскорее покинуть, оглушающую и давящую своей тишиной, квартиру.
Оказавшись на улице, Олеся почувствовала лёгкое головокружение и села на лавочку, стоящую у подъезда. Откинувшись на спинку, она прикрыла глаза и попыталась расслабиться.
- Что это со мной? Наверное, голова закружилась от голода. Может и вправду к Тане зайти, хоть поем домашнего, а потом Михаэль меня отвезёт к маме. Нет, не удобно будет, что б Михаэль меня вёз…Нет, лучше поем, вызову такси, переоденусь и к маме. Неужели любовь Михаэля ко мне — это только воздействие талисмана? Нет, не верю.
Мысли девушки вернули её в последнюю их с Михаэлем поездку, когда они, взявшись за руки прогуливались по центру города, любуясь старыми домами с причудливой лепкой и замысловатыми узорами. Незаметно, беззаботно болтая, они вошли в парк, центральную аллею которого окаймляли могучие липы и дубы с раскидистыми ветвями и теряющимися в высокой зелени кронами.
- Подожди, Олеся, давай посидим здесь – обратился к ней Михаэль, подводя её к полукруглой скамейке парка, уютно окружённой зелёным кустарником.
- Давай – весело согласилась она, усаживаясь на скамейку.
- Ты, посиди, немного, а мне позвонить надо – отпуская её руку и доставая из кармана телефон, вдруг сказал Михаэль.
Олеся почувствовала, как от негодования, кровь приливает к её лицу:
- Не буду я тут сидеть одна, пока ты ей звонить будешь – моментально вскочив, проговорила девушка – Это невыносимо в конце концов!
- Да, что с тобой? Я же домой ещё ни разу не звонил. Вдруг что-то случилось…
- Если бы что-то случилось, она бы уже позвонила! –резко ответила Олеся и, скрестив руки на груди, демонстративно отвернулась от него
- Ты хочешь, что б у меня были проблемы?
- Нет, я хочу, чтобы мы хоть раз в году принадлежали бы только друг другу, но ты даже сюда её притащил…
- Никого я не притащил – сказал виновато молодой человек и взяв за плечи Олесю, повернул её к себе. – Просто у меня на душе не спокойно. Она там одна, с детьми, а я тут …
- А ты в командировке и у тебя совершенно нет времени – сказала она, обвивая его шею и страстно целуя, не давая возможности продолжить дискуссию.
- Нет, это просто гипертрофированное чувство ответственности. Он слишком щепетилен в этом вопросе и это в нём уже не исправить. – подумала Олеся, открывая глаза.
- Не волнуйся милый, я решу и эту проблему, дай мне время только маму досмотреть – шёпотом проговорила девушка, вставая со скамейки.
Несмотря на то, что день выдался не только тяжёлый, но и беспокойный, она ждала звонка Михаэля, но тот молчал. Поэтому, как только она оказалась дома, то сразу сообщила об этом ему в сообщении. Он долго не отвечал, из чего девушка заключила, что молодой человек уже дома и говорить с ней не может. Она быстро переоделась и позвонила Тане.
- Танюш, приветик. Как там твоё приглашение, ещё в силе?
- Конечно, ты, когда будешь?
- Да, честно говоря, уже дома.
- Тогда спускайся, у меня обед готов, только разогрею.
- Тань, если только ради меня, то не надо – извиняющемся тоном проговорила Олеся, в надежде узнать дома ли Михаэль.
- Да у меня только детвора поела, а мы ещё не садились, так что приходи, мы тебя ждём.
- Значит он дома- подумала Олеся и собрав вещи спустилась вниз, к соседке.
Двери ей открыла Лиза.
- Привет - растеряно улыбаясь, сказала Олеся, которая абсолютно забыла о том, что Лиза гостит у Тани.
- Привет – с интересом, взглянув на гостью отозвалась Лиза и отстранилась, пропустив её в прихожую.
- Как ты? Давно приехала? –стараясь компенсировать свою растерянность улыбкой и говорливостью, спросила Олеся.
- Не очень. – не охотно ответила Лиза и крикнула в сторону кухни: Тань, Олеся пришла.
- Девочки, идите в гостиную, я сейчас подойду.
- Тань, может тебе помочь? – крикнула Олеся, так же, как Лиза, в сторону кухни.
- Нет, не надо, я сейчас, Мишку разбужу …
Услышав, как Таня назвала Михаэля, Олеся удивилась. Прежде ей не приходилось слышать, что бы Таня так звала мужа.
- А ему идёт – подумала с досадой в душе Олеся, заходя в гостиную.
Стол был уже накрыт, в самом центре его красовалась большая стеклянная ваза с огромным букетом роз, нарочно поставленная Лизой.
- Вот это букет – не удержавшись, воскликнула Олеся и обернувшись к Лизе спросила: а, что за праздник?
Лиза, скользнув чуть заметно взглядом по удивлённому лицу гостьи, демонстративно взяла вазу и перенеся её на комод, с деланым равнодушием ответила:
- У нашей Тани один праздник – муж! Как приехал, так через день такие букеты носит. Говорит в командировке соскучился. А сегодня ещё, смотри, какую записку оставил. С этими словами, она достала из верхнего ящика комода, которую Михаэль оставил под букетом. Олеся быстро пробежала глазами по строчкам и вернула записку.
- Так вот откуда взялся» Мишка». - подумала она и хотела было уйти, но в дверях гостиной уже стояли Таня и Михаэль.
- О, Олеся, привет, а как же я не слышал? - распахивая объятия и идя ей навстречу, удивлялся Михаэль.
Эта встреча Олеси и Михаэля, ничем не отличалась от прежних их встреч, когда она, вот так же, как сегодня, запросто по- соседский заходила к ним в гости, а он, раскрыв объятия выходил ей навстречу и они тепло обнимались, как добрые друзья, но сейчас увидев букет, подаренный им Тане, прочитав адресованную ей же записку, Олесе стало не по себе и, как только Михаэль приблизился к ней, она, непроизвольно оттолкнула его от себя.
Удивлённый хозяин дома опустил руки и растеряно оглянулся по сторонам, точно ища причину такого поведения Олеси, где-то вокруг себя.
Лиза, округлив свои хитрые глазёнки, заговорчески зыркнула на Таню, но та, сделав вид, что ничего не заметила, громко сказала:
-Ну, что ж вы девочки …садитесь.
Как ни старалась Таня, расспрашивая гостью о маме, о персонале Дома престарелых, но обед прошёл уныло и напряжённо. Олеся, сильно осунувшаяся и похудевшая, с момента их последней встречи, казалась рассеянной и почти ничего не ела, на все вопросы отвечала односложно, глядя в тарелку. В конце концов, она сухо поблагодарила за» прекрасный обед», попрощалась и, вызвав такси ушла.
Глава 52
Когда машина тронулась с места и за её окном, заметно ускоряясь, замелькали давно знакомые строения, Олеся устало прикрыла глаза. Больше всего не свете сейчас ей хотелось, чтобы этот длинный и безрадостный, день поскорее кончился. Ласковый, тёплый ветерок долетавший до её лица из приоткрытого окна водителя, нежно скользил по ресницам и навевал сон. Мысли о маме, как ни странно, в течении всего дня, не посещали её, напротив, как ни пыталась Олеся сосредоточится на них, те ускользали от неё, странным образом,превращаясь в мысли о Михаэле. Только что произошедшая, в его доме, история с букетом и запиской, своей внезапностью больно ранила её самолюбие, причинив девушке, страдание доселе, совершенно не знакомое, а потому ощущаемое ею, как невыносимое. Очевидно, именно по этой причине, она была совершенно обескуражена и, практически полностью утратила возможность контролировать происходящее, не только вокруг себя, но и в себе самой. С содроганием сердца, она была обречена лишь созерцать, как в душе её, рождалось и стремительно росло, прежде не знакомое, тёмное и мучительное чувство жажды мести. Она ещё не имела времени разобраться, кому и за что именно ей хотелось мстить, а потому это желание распростронялось на всех, кто был хоть как - то причастен к этой истории. Сейчас она жалела, что так и не посмотрела в глаза Михаэлю, хотя этот взгляд скорее всего, закончился бы звонкой пощёчиной, которую она отвесила бы любимому мужчине и тогда, скандала было бы не избежать. Ведь, даже то, что она оттолкнула его могло вызвать подозрение у свидетелей этой сцены, но сейчас, Олесе думать об этом не хотелось. Мысли, которые незаметно для неё, плавно превратились в сон, вернули девушку в небольшой зал кафе, арендованный Глебом Евгеньевичем, для проведения поминок, на девятый день со дня смерти её мужа, Алексея. Перед девушкой, в прозрачной дымке надвигающегося глубокого сна, стали появляться, взявшиеся из ниоткуда, размытые фигуры людей, чьи серые силуэты быстро заполнили собой мрачное помещение с длинными, покрытыми чёрными скатертями столами, тут же, до слуха её стал доноситься тревожный гул голосов, создаваемый перешёптывающимися гостями… Она внимательно всматривалась в силуэты «гостей», пытаясь хоть кого-то узнать… Неожиданно, у себя за спиной, Олеся услышала мужской голос, который громко окликнул её, и она обернулась. В метре от неё стоял Кирилл, муж её давней подруги, Лены. Молодой человек был сильно пьян и, казалось, еле держался на ногах.
- Что, скорбишь, Олеся? – спросил он хриплым голосом, скривив в ухмылке рот и глядя на неё красными от слёз глазами. При этом, молодой человек протянул к ней руку, точно пытаясь дотронуться до неё, но не удержав равновесия, резко качнулся.
- Мне кажется, что тебе хватит уже! – понизив голос до шёпота, сказала Олеся, отмахнувшись от протянутой в её сторону руки и украдкой оглядевшись по сторонам
- Ты, наверное, так же и о Алёшке думала? Мол, хватит ему уже… – не сводя с неё вспухших кроличьих глаз, спросил молодой человек, но Олеся не дала ему договорить:
- Кирилл, ты, что несёшь? Напился, как… Где Лена?
- А при чём тут Лена? Думаешь если ты смогла её термосом одурачить, так и со мной этот номер пройдёт? Не пройдёт! Я тебе не Ленка! – пригрозил пальцем, пошатывающийся Кирилл.
- С каким ещё термосом?
- С каким термосом? – передразнил её Кирилл, снова скривив рот. - С которым Алёшка всегда на рыбалку ходил, а ты взяла его и разбила…Думаешь самая умная, да? Разбила и концы в воду? Нееет…
- Какие ещё концы? Ну, что ты городишь? - попыталась успокоить его Олеся,поминутно оглядываясь по сторонам.
- Это ты, Ленку можешь облапошить. Она человечек наивный, доверчивый, а я тебя насквозь вижу! …Когда она мне про термос рассказала, то я сразу всё понял... Это ж ты Алёшу…
Олеся, не дав ему договорить, крепко схватила парня за рукав куртки и силой вытащила на балкон, плотно закрыв за ним дверь.
Оставшись с молодым человеком наедине, она продолжила разговор спокойным, уверенным голосом:
- Послушай, Кирилл, я понимаю: Алёша был твоим близким другом и тебе нелегко смирить с потерей…
- Нет, Олеся, мне не легко смириться с тем, что его убила ты! – сказал Кирилл, ткнув указательным пальцем в её сторону и по его, раскрасневшемуся от алкоголя лицу, вдруг потекли слёзы.
- Ты с ума сошёл – отшатнувшись от него, ответила Олеся, оглянувшись по сторонам.
Молодой человек достал из кармана брюк платок и вытер слёзы. Холодный воздух заметно отрезвил его, но, к сожалению, совершенно не остудил пожара, который, видимо, давно уже бушевал в его душе.
- Нет, Олеся, не сошёл. Это же всё из-за тебя…
- Что из-за меня? - дрожащим голосом спросила Олеся.
Парень, вздохнул и точно не слыша её вопроса, продолжил:
- Сколько раз бывало, придёт на работу, а на нём лица нет. Я с расспросами, а он молчит. Раньше хоть отшучивался, а в последнее время замкнулся, что не спрошу – молчит. А я-то вижу, что он сам не свой. Но на рыбалке уж я его разговорил. Одного понять не могу: за что ты так с ним, а? Развелась бы и всё, так нет же... А он всё ждал, когда ты с ним поговоришь по-человечески, как раньше. Всё надеялся на что-то... Алёшка болтуном никогда не был и тут сильно выговариваться не стал, но, когда собираться начали, он подошёл ко мне и сказал: завтра же подам на развод.
-Не может быть… Он никогда не говорил…- вырвалось у Олеси, но, не прервав саму себя, она выдохнула и продолжила уже совсем спокойным тоном: Возможно я мало уделяла ему внимания, но это ведь не значит, что я перестала любить его…
- Он хотел это сделать не потому, что ты перестала его любить, а потому, что ты стала его ненавидеть.
- Это не правда, он не мог тебе такого сказать... Или он был просто расстроен. Да, мы ссорились и, в последнее время чаще, чем обычно …
- Он умер, потому, что выпил твой кофе – перебил её Кирилл и опустил голову.
- Нет – не уверено сказала Олеся – термос был полный
- Это я ему из своего отлил, что б он тебя угостил.
- Ты врёшь, ты опять врёшь. Алёша никогда бы не взял у тебя кофе, если бы не угостил тебя.
- Думаешь: неувязочка, потому, что я живой? Только нет никакой неувязки. Предложил мне Алёшка, а я – отказался, запах мне не понравился, а он мой пить не стал, сказал: Олеся приготовила, обидится, если не выпью… Лучше б на снег вылил, как я предлагал, а он, ведь честный был до глупости.
Кирилл больше не плакал, он тяжело дышал глядя на неё с брезгливостью и презрением высохшими, но всё ещё красными глазами.
- Не бойся, - сказал он, досадливо махнув рукой - я никому не скажу, даже Ленке. Только не потому, что хочу скрыть это, а потому, что доказать не смогу. Но ты, как ты с этим жить будешь?
- Приехали, девушка – услышала Олеся голос, доносящийся откуда-то издалека.
- Я говорю: просыпайтесь, приехали уже. – повторил немного раздражённо водитель, чем окончательно вернул её в реальность.
Девушка расплатилась с водителем и пошла, по, ставшему уже привычным маршруту, обдумывая неприятное сновидение.
Комната мамы встретила её прохладой, проникнувшей в помещение через открытое окно и, доносящимся издали, уличным шумом.
- Как хорошо у тебя, мама! – облегчённо вздохнув, сказала Олеся – а я платье твоё привезла, то, что ты хотела. А теперь, давай читать дальше – закончила девушка, забираясь с ногами на диванчик и раскрывая папку с романом.
Глава 53.
После разговора с дочерью невзирая на все старания Олега Николаевича, Вероника Павловна погрузилась в депрессию. Она целыми днями лежала в постели с наглухо задёрнутыми шторами и выключенным светом.
- Так нельзя, Ника! – осторожно упрекал её Олег Николаевич, каждый раз, когда она отказывалась выходить из комнаты, чтобы пообедать.
- Оставь, пожалуйста, я не голодна. - отвечала она холодно и опять, надолго замолкала.
Так продолжалось около двух недель, пока Олег Николаевич не взбунтовался. Однажды, когда весенний день был в самом разгаре, он нарочито бодро вошёл в мрачную спальню Вероники Павловны и с шумом одёрнул шторы. Яркие лучи солнца мгновенно залили всю комнату слепящим светом и радужными зайчиками заиграли в зеркальных дверцах шкафа…Застигнутая врасплох, писательница прикрыла лицо руками, чуть слышно вскрикнув.
- Ника, посмотри, какой день! Сколько можно валяться? Ты же сама говорила, что времени мало, надо всё успеть…
Вероника Павловна медленно, точно боясь ослепнуть, убрала руки от лица и, продолжая щуриться, посмотрела на генерала.
- Я устала, - вздохнув сказала она и отвернулась.
- Через час придёт Ира. Я ей позвонил и просил зайти за вещами.
- За какими вещами? – удивлённо спросила писательница, развернувшись и приподнявшись на локтях.
- Которые ты ей хочешь подарить! – сказал Олег Николаевич, совершенно невозмутимым тоном и вышел из комнаты.
- Олег, подожди, я ничего не поняла – вскочив с кровати и поспешно надевая сатиновый халатик, кричала Вероника Павловна, генералу, который, по какой-то причине больше не откликался.
- Олег, что ты молчишь? -спросила она, выйдя в коридор, но увидев своё отражение в зеркале в ужасе отшатнулась. На неё смотрела лохматая старуха с впавшими глазами на худом, сером и измождённом лице.
- Какой ужас – мелькнуло у неё в голове – это же не я. Только б он меня не застал в таком виде! Мысль о том, что Олег Николаевич увидит вместо неё жалкую старуху, напугала писательницу куда больше, чем само изображение в зеркале, и она быстро прошмыгнула в ванную комнату, пока Олег Николаевич не откликнулся на её зов. Генерал, будучи человеком мудрым и многоопытным, не торопил её, но, когда дверь ванной открылась, то из неё вышла не взъерошенная старуха, а та самая дама, в которую он был так влюблён.
- С возвращением, Ника! – радостно обнял её генерал, уже хлопочущий на кухне - И не вздумай отказаться от завтрака.
- Не вздумаю, перед ароматом твоего кофе устоять невозможно. Хотя, кажется, я тебе уже это говорила? Так что там с вещами?
- Ничего страшного, Ника, такие комплименты, я готов это слушать каждый день А насчёт вещей, я просто подумал: чего тебе без дела лежать? Ну роман ты не пишешь - вдохновения нет, но вещи то ты можешь разобрать?
- Да, точно. Я о них как-то не подумала. Вернее, подумала, что просто в церковь отдадите…Оля отдаст.
От последних слов ей стало тяжело, генерал заметил это, но вида не подал.
- В церковь, я думаю, тоже найдётся, что отнести. Но Ире, твоей верной помощнице, ты же можешь, что-то особое подобрать.
- Даже не знаю. У нас совершенно разные фигуры. Она крупнее меня. - вслух стала рассуждать Вероника Павловна, запивая бутерброд с сыром кофе.
- Ты завтракай, а я поеду к себе, квартиру проведаю. - неожиданно заявил Олег Николаевич, быстро вставая, из-а стола и направляясь в прихожую.
- Подожди, а как же Ира? – отложив свой бутерброд и направляясь вслед за генералом, спросила писательница.
- Иру ты сама встретишь, зачем вам я? Только мешать буду.
- А она не удивилась, что звонил ты, а не я?
- Удивилась, конечно. - отвечал невозмутимо переобуваясь, Олег Николаевич - Но я сказал, что ты пишешь и попросила меня с ней связаться.
-Она теперь, наверное, гадает, почему я ей вдруг вещи решила отдать.
- Не думаю – невозмутимо ответил генерал, одевая куртку – я ей сказал, что ты решила сменить гардероб и избавиться от лишних вещей.
- Спасибо тебе - сказала Вероника Павловна, прислонившись к стене и задумчиво глядя на генерала.
- За что? – улыбнувшись спросил он и обнял её так бережно, словно она была сделана из Мозеровского хрусталя.
- За то, что ты со мной. -уткнувшись ему в плечо, ответила писательница.
Он хотел было ответить, но в домофон позвонили, и генерал быстро ретировался, спустившись по лестнице, пока Ирина поднималась в лифте.
Вероника Павловна встретила её стоя прямо у открытой двери. Ира вышла из лифта тяжёлой походкой, неся в обеих руках объёмные сумки. Увидев Веронику Павловну, она заулыбалась, отчего её круглые румяные щёчки стали похожи на маленькие красные яблочки.
- Добрый день, Вероника Павловна, а я думала к вам завтра прийти, но Олег Николаевич сказал строго, что сегодня – не успев переступить порог начала оправдываться Ира, растеряно шаря глазами по прихожей в поисках генерала.
- Здравствуй Ирочка, обнимая её и не обращая внимание на растерянность женщины, отвечала писательница. – Кофе выпьешь со мной? Олег Николаевич сварил.
- Выпью, конечно, он умеет кофе варить. А у вас ничего не случилось? - настороженно спросила Ира, отставив в сторону тяжёлые сумки и переобуваясь
- Ничего, а почему ты спросила? - с наигранной весёлостью спросила писательница уже из кухни.
- Да так, просто. Подумала, может Олег Николаевич по телефону говорить чего-то не хочет.
- Нет, Ирочка. У меня всё нормально. Просто мода идёт вперёд, а шифоньер не резиновый. Вот я и решила его проредить.
- А Олег Николаевич дома?
- Нет, он по делам отлучился. Проходи.
- И не жалко вам?
- Чего не жалко?
- Как чего? Вещей! Вещи у вас все дорогие, хорошие. Продать можно.
- Мне, Ирочка, денег хватает. На всё, что мне нужно я, слава Богу, заработала.
- А Оля? Может она, что-то захочет?
- Оля? - удивлённо переспросила Вероника Павловна – Оля у меня девочка своенравная и стиль у неё совсем другой. Не станет она мои вещи носить. А ты, почему с сумками?
- Так я на рынке была, продуктов накупила, обед вам приготовлю, что б завтра уже не приходить.
- Спасибо, Ирочка! Тогда сейчас допиваем кофе и идём вещи смотреть, а потом ты варишь обед, а я пишу роман, идёт?
- Идёт – ответила Ира, уже совсем расслабившись.
Не прошло и четверти часа, как обе женщины уже перебирали гардероб Вероники Павловны.
- Ой, Ирочка, смотри – это платье мне муж привёз из Италии, и я его надела впервые на презентацию моей первой книги!
- Красивое! А кружево – то какое! – восхищалась Ирина, деловито ощупывая лёгкую материю платья.
- Возьмешь? Оно счастливое – прикладывая к себе платье, весело спросила хозяйка гардероба.
- Да, что вы? Оно ж мне на нос! Да и куда мне в таком ходить?
- Ну своим, кому ни будь… неужели некому? – с тоской в голосе спросила вероника Павловна.
-Это уж очень дорогая вещь…- размышляя вслух, отвечала Ира
- Брось, Ирина. Если нравится- бери.
- Ну, если вы настаиваете, то можно я племяннице на выпускной…
- А размер обуви у твоей племянницы какой?
- 38 – недоумённо пробормотала Ира, прижимая к себе платье и во все глаза следя за движениями Вероники Павловны.
- Вот. – раздался из глубины шкафа, радостный голос писательницы, исчезнувшей в сонме вещей. - Тоже итальянские, муж к этому платью подбирал. Размер 38. – запыхавшись отчиталась писательница, очутившись снаружи шкафа и открыв коробку – Фасон, правда не молодёжный, но классический и кожа натуральная.
- Это сон какой-то – разглядывая, внезапно округлившимися глазами, изящные лодочки, сказала Ира и, восхищённо посмотрела на писательницу.
Вскоре на коленях у Ирины, кроме платья и туфель, лежали широкий тёмно-синий палантин с люрексом, белоснежный пуховик с искусственным мехом, розовый махровый халат с капюшоном, несколько пар джинц, три тонких шерстяных свитера, пара лёгких летних кофт, сатиновый сарафан и пара чёрных кожаных зимних сапог на меху.
- Вот спасибо, так спасибо – радостно перебирая вещи, точно не веря собственным глазам, повторяла Ира.
- Не за что. Носите на здоровье. А то можешь привести свою племянницу, и она сама выберет…
- Да, что вы – замахала руками Ира – будет уже с неё. Да у неё таких вещей отроду не было.
- Тем более. Пусть девочка порадуется.
- Нет, нет. Вот того, что дали с головой ей хватит. А то, как привыкнет… Что тогда родителям с ней делать?
- Ну, как знаешь. – устало ответила Вероника Павловна и закрыв шифоньер, вздохнула. - Жаль, что у меня ничего нет твоего размера.
- Не жалейте, вот, честное слово, не жалейте! У меня всё есть. Да и наряды ваши куда мне носить? В театры я не хожу, в рестораны то же…, а за племянницу огромное спасибо. Ей осенью в университет идти, если поступит, конечно, так, что вещи эти ей очень даже пригодятся.
- Если надумаешь, то приводи её, пусть выберет, что хочет. Мне из этого шкафа уже практически ничего не нужно, так, что скажи ей, ладно? А теперь мне нужно писать.
Глава 54.
Закончив читать главу, Олеся подёрнула плечами от холода и встав, с диванчика подошла к окну. Сумерки уже совершенно сгустились, утопив в, пока ещё, беззвёздной мгле остатки закатного пожара. Круглые жёлтые фонари пустого дворика под окном, печально горели и вяло охраняли его от надвигающегося мрака ночи. Воздух заметно посвежел, и Олеся это сразу почувствовала. Она немного прикрыла окно и достав из шкафа плед, вернулась на диванчик. Уютно устроившись и завернувшись в принесённое покрывало, девушка осторожно посмотрела на маму. Та лежала, как и обычно, неподвижно, освещаемая лампой, установленной над кроватью. Лицо её, как и прежде не имело никакого выражения, однако, теперь оно показалось Олесе, каким-то усталым и немнго одряхлевшим.
- Как она постарела – подумала девушка и закрыла роман. Ей не хотелось читать, она вновь и вновь мысленно возвращалась к своему сну, который в точности воспроизводил события, произошедшие на поминках. Подложив под голову подушку, она закрыла глаза и вдруг вспомнила свой разговор с Леной, состоявшийся за день до поминок, которые организовывала уже сама Олеся на сороковой день после смерти мужа. В тот день Лена пришла помочь ей с готовкой и осталась ночевать. Они довольно быстро справились с салатами и начистив картошку, достали бутылку красного вина, чтобы снять усталость.
- Кирилл твой не обидится, что ты у меня останешься или ты уже отпросилась? - спросила Олеся, разливая вино по бокалам.
- А он в командировке. - ответила Лена, пригубив из бокала.
- Надо же. Так он, что ж завтра не придёт?
- Нет, не придёт. - раздражённо ответила Лена и вновь отпила из бокала.
- Лен, а ты от меня ничего не скрываешь? Какая командировка? Они ж вместе с Алексеем работали. А у Алексея никогда командировок не было. Олеся пристально посмотрела в глаза подруге, припоминая последний разговор с Кириллом и стараясь угадать, рассказал он ей о своей догадке или нет. Лена, смутившись под взглядом подруги отвела глаза и призналась:
- Нет у него никакой командировки, просто сказал, что не пойдёт и всё.
- Что значит» всё»? Он же лучший друг Алексея? Есть же какая-то причина?
- Даже если и есть, то я о ней ничего не знаю.
- И ты ему даже простой вопрос» почему» не задала? - неожиданно возмущённо обрушилась на подругу Олеся.
Лена, немного опешив, казалось оцепенела от неожиданности и смотрела на Олесю, не мигая своими широко поставленными глазами. Наконец, немного придя в себя она тихо сказала:
-Спрашивала. А он говорит: не хочу и всё.
- А сама, как думаешь, почему? – успокоившись, что Кирилл ничего не рассказал жене, спросила Олеся.
Лена, увидев перед собой прежнюю подругу тоже немного успокоилась, но всё ещё была напряжена.
- Не знаю. После смерти Алёши он очень изменился. Даже выпивать стал.
- Как выпивать стал?
- Как выпивают? Приносит бутылку и пьёт.
- Один, что ли?
- Один.
- Тебе не предлагал?
- Нет. Он вообще со мной почти не разговаривает.
- Слушай, не темни, что у вас там происходит?
- Лучше и не спрашивай. Я его не узнаю. После Алёшиной смерти его, как подменили.
- Ну, если только дело в смерти Алёши, то это со временем пройдёт. Я тоже по началу с ума сходила…
- Да, уж помню. Я вообще тогда подумала, что ты реально двинешься, особенно, когда ты термос выхватила у Александры Анатольевны…Ой, давай Алёшу помянем…
- Давай. Они выпили и Лена продолжила.
- Я даже попросила тогда Александру Анатольевну ваш семейный альбом забрать.
- Зачем?
- Да ты сидела и все фотографии Алёши зацеловывала и твердила, как полоумная: прости, прости…
- Ни чего себе, а я даже не помню. Лен, ты не рассказывай об этом никому, ладно? А то будут на меня, как на чокнутую смотреть, за спиной шептаться, слухи распускать.
- Да я никому и не говорила, только Кириллу, но он- кремень, ты же его знаешь. - совсем уже расслабившись, отвечала Лена.
- Знаю. Ну, что ещё по бокальчику?
- Давай.
- А Кирилл тебе не рассказывал, что на рыбалке было. Может Алёша поссорился с кем-то?
- Нет. Ничего не рассказывал. Да и с кем он там мог поссориться?
- Ну, не знаю. Просто, когда такое случается, всегда хочется найти виновного…
- Я понимаю- сказала Лена и обняла Олесю. – Но тут никто не виноват. Это- судьба.
- Да, судьба. - вздохнула Олеся. -Ты Кирилла береги, не позволяй ему спиваться.
-Знаешь, он от меня, как-то отдаляться стал.
- Ты должна его понять. У него сейчас горе: друг погиб.
- А у меня? Не горе, что ли? Я, между прочим, Алёшу раньше него знала…Эх, такой парень был. А ты-молодец, я бы так, наверное, не смогла бы.
- Как так?
- Как ты, не раскиснуть.
- Просто ненавижу, когда меня жалеют.
-А, что плохого, когда жалеют. Это же, как в детстве: упала, коленку разбила, ревёшь, а мама прибежит, на коленку подует, пожалеет...
- Для детей – всё верно, только мы- не дети, а во взрослом мире жалость вызывают только неудачники.
- Но ты ведь жалеешь нищих у церкви? Я сама видела, как ты им подавала.
- Да, подавала, но, не из жалости... Подающий всегда, вольно или невольно, превозносит себя и унижает тех, кому подаёт.
- Ну не знаю, Олеська, у тебя всё так сложно, а по мне, если человек нуждается в помощи, и я могу помочь, то просто делаю это без всякой философии.
- То, что ты делаешь – то же философия.
Лена встала со своего места и подошла к висевшей на стене фотографии Алексея.
- Я думала, что ты Алёшины фотографии больше не повесишь.
- До сорока дней пусть повисят, а там видно будет.
- Знаешь, Олеся, а я даже представить себе не могу, что бы я делала, если б Кирилл, как Алёшка…
- Я тоже не представляла – задумчиво ответила Олеся – даже не думала об этом.
- Тяжело всё вот так в себе держать? – спросила Лена обняв её.
- Ничего, я справляюсь.
- Ну ты и кремень.
- Да, кремень – повторила вслух слова Лены Олеся и вновь развернула роман.
Глава 55.
После ухода Олеси, Михаэль чувствовал себя беспокойно. Ничем не объяснимое поведение гостьи, вызвало у него сразу два, довольно противоречивых чувства, которые весь остаток дня мучали молодого человека, мешая сосредоточится на обдумывании последующих действий, которые теперь ему неизбежно предстояло совершить в виду, внезапно сложившихся, новых обстоятельств. Если чувство тревоги, можно было объяснить тем, что Олеся, прилюдно оттолкнув его, могла своим поступком, спровоцировать Таню на череду неприятных вопросов, то нечаянно возникшее чувство ущемлённого самолюбия, похожее на ревность, невзирая на то, что он твёрдо решил постепенно свести связь с Олесей к обычной дружбе, опасно подталкивало его к выяснению отношений с, мысленно уже оставленной им любовницей. В попытке скрыть этот внутренний раздрай, Михаэль старался всё послеобеденное время находиться в окружении жены и свояченицы, то помогая им убирать со стола, то просто поддерживая всякий пустяшный разговор, который начинали девушки, в душе надеясь, что рано или поздно, они выйдут во двор к, гуляющим там, детям и он сможет позвонить Олесе. Но Таня с Лизой, как на зло, гулять к детям не пошли и остались дома смотреть какую-то передачу, так, что созвониться Олесей, у него никак не получалось.В конце концов, расценив такой поворот событий, как знак свыше, Михаэль перестал искать способы для личного разговора и решил, при первой оказии просто написать. Поскучав некоторое время на диване с Таней и Лизой, делая вид, что смотрит телевизор, он, в конце концов, наиграно зевнул, потянулся, глубоко вздохнул и сославшись на усталость, лениво пошёл в спальню, где сразу же, нырнув под одеяло, написал Олесе сообщение:
Что случилось? Напиши мне, я буду очень ждать. Не могу позвонить. Люблю тебя.
Сообщение было отправлено, но не получено. Это немного удивило молодого человека и он, поставив телефон на беззвучный режим, положил его под подушку.
- А может, это мой шанс? Может быть это, как раз повод, для расставания? – подумал Михаэль и, достав из-под подушки телефон, удалил сообщение. Это, казалось бы, простое действие, оказало на душевное состояние молодого человека самое позитивное воздействие. Чувства, только недавно терзавшие его своим противоречием, внезапно исчезли и Михаэль ощутил необыкновенный душевный покой и облегчение. Он засунул телефон поглубже под подушку и закрыв глаза чему-то улыбнулся, не думая больше ни об Олесе, ни о странном происшествии перед обедом.
Тане и Лизе, после странного обеда, так и не представилась возможность остаться наедине и поговорить. Во дворе было слишком шумно и многолюдно, а дома, Михаэль, всё время оказывался с ними рядом и даже узнав, что девушки хотят смотреть ток-шоу, решил к ним присоединиться.
Когда же молодой человек, наконец, покинул их компанию, они облегчённо вздохнули и победно переглянувшись, уселись рядом.
- Ну, слава Богу! Хоть поговорим, а то скоро дети вернуться. – начала разговор Таня
- Я уж думала, что он до конца эту чушь смотреть будет. - прошептала Лиза
- Не говори, я, сама обалдела. Он терпеть не может эти шоу, а тут...
- Заметила, как она его толкнула? - прошептала Лиза, испытывающе посмотрев на Таню, исподлобья.
- Как это можно было не заметить? Прямо при мне…- прошептала в ответ Таня и при последнем слове, покосилась на открытую в коридор дверь.
- И при мне, - шёпотом, добавила Лиза, вскочив с дивана и на цыпочках подкравшись к двери - а ведь мы могли такой шум поднять… - продолжила она, после того как выглянула в коридор и неслышно прикрыла дверь в зал. - Я думаю это она из-за букета. – резюмировала девушка, усаживаясь на прежнее место
-Думаешь догадалась, что букет был для неё?
- Нет. Я думаю, это от того, что я ей рассказала, как тебе Михаэль такие букеты чуть не каждый день таскает, с тех пор, как из командировки вернулся, и записку показала…
- Ну ты даёшь! И как тебе это в голову пришло! До такого я бы не додумалась. Теперь понятно на, что она так отреагировала…- задумчиво проговорила Таня. – Поэтому и за обедом вела себя странно, почти ничего не ела…
- Ты, что же, жалеешь её что ли? Так не бойся, он уже за тебя её наверняка пожалел…Спрятался в спальне и извиняется теперь там за тебя…
-Не говори ерунды, с чего это ему за меня перед ней извиняться, да и за что?
- Найдёт за что, женатые мужики всегда перед любовницами за жён извиняются.
- Да, тебе то, откуда это знать?
- Знаю. Был опыт.
- Смотри ка, какая опытная! И когда ты всё успеваешь?
- Просто жить спешу и, как-то всё само собой получается.
- И как это у вас всех всё само собой получается? - опять о чём-то задумавшись сказала Таня.
- Ну ты не сравнивай. Я вообще с женатыми мужиками ни за какие коврижки встречаться не стану.
- А как же опыт? –ухмыльнулась Таня
- Вот потому и не стану – вздохнув, ответила Лиза.
- Только вот, что я ещё заметила: она на него совсем не смотрела. Мне даже показалось, что она специально от него глаза в сторону уводила…
- Ещё бы. После того, что я наговорила, она, наверное, его убить хотела за эту записку. Да и за букет то же.
- Теперь, я думаю, в их отношениях будет боольшая пауза.
- Пауза? Нет, мне кажется, что он ей напишет, а может уже написал. Думаешь, что он так рано спать пошёл? Дети ещё гуляют, а он уже - в спальне.
- Может быть ты и права. Хотя, если она на него сильно зла, то, скорее всего не ответит, Олеська гордая. К тому же мать у неё совсем плоха, ей сейчас не до разборок будет… Да ещё и этот роман каждый день читает.
- А при чём тут роман?
- Ни при чём, просто она говорила, что чтение романа у неё много сил отбирает…
-А вот в это я верю, знаешь, Тань, я слышала, что бывают такие книги, которые из человека жизненную энергию вытягивают, как энергетические вампиры…
- Лизочек, ты меня, иногда, просто поражаешь! Такая рассудительная, умная девушка, а в такую ерунду веришь!
- Знаешь, и на солнце пятна бывают. – обижено пробурчала Лиза, отвернув от Тани лицо с высоко поднятым подбородком.
- Не обижайся, Лизок, я ж любя. И все-таки мне кажется, что она крепко на него обиделась.
- Если надеешься, что она его из-за этого бросит, то не надейся- не бросит.
- А вдруг? У неё вот-вот мама умрёт, ей вообще не до Михаэля будет.
- Я б на твоём месте на это не надеялась бы! С такой жизненной моралью, как у неё, мама ни живая, ни мёртвая – не помеха.
- Откуда тебе её жизненную мораль знать? Я не первый год с ней дружу и то не знала…
- Она тебя к себе приучила, вот ты бдительность и потеряла. Да сама подумай: она в твой дом, как к себе ходит, за твоим столом сидит, с твоими детьми играет, а сама мужа твоего ворует… Так, какая у неё жизненная мораль? А никакая. Нет у неё никакой жизненной морали, а такие люди, Танечка, очень опасны, потому, что на всё способны.
Таня вздохнула и заметно помрачнела:
- Ничего, Лизок! Надо ей за то спасибо сказать, что Веру Дмитриевну в больницу к себе устроила.
- Да не за, что ей спасибо говорить! – подскочив со своего места и уперев руки в бока, возмутилась Лиза. -Думаешь, что она свекровь твою устраивала в больницу? Как бы не так! Она мать любовника своего к себе в больницу устраивала, что б он ей до конца жизни обязан был…
- А это ей зачем, если они и так вместе?
- Сегодня вместе, а завтра- нет. Вот задумает он её бросить, и не сможет: мать, как ни как спасала…
- Ну ты вообще из неё монстра сделала. Она, конечно подло поступила, но…
- Что с тобой, Тань? Если хочешь знать, то и ты меня поражаешь! Не понимаю, как ты, после всего, что узнала о ней пригласила её на обед? Зачем?
- Не хотела, чтобы она подумала, что я что –то знаю.
- Бред, какой - то. Да за такое морду бьют. А ты... обед.
- Так кому бить ему или ей? – грустно ухмыльнулась Таня.
- Обоим – присев рядом и обняв сестру, улыбнулась Лиза.
- Ну, это не для меня, я никогда не дралась.
- Это ничего, я научу. Вместе мы им такой урок преподадим, что на всю жизнь запомнят. – ухмыльнулась Лиза
- Как ни будь в другой раз. А ты не находишь странным, что любовница Михаэля – дочь женщины, разрушившей его семью?
- Да. Эта ситуация прямо мистическая
- Ты опять за своё?
- Нет, просто так сказала. Хотя, согласна, эта ситуация больше на мексиканский сериал похожа.
- И, что тут мексиканского? К тому же, об этом знаем только мы, Олеся то, всё равно ничего не знает.
- А может рассказать ей, потом …Пусть знает, какая её мать стерва.
- А для чего ей это знать? Поговорить с матерью, она уже не сможет. Думаешь она станет ненавидеть умершую мать? Не станет, за, что ей её ненавидеть?
- Это, да, тем более, что она и сама не лучше – разочаровано вздохнула Лиза. - Но обидно: столько информации, а воспользоваться нельзя.
-Ничего, знания лишними не бывают. Посмотрим, что завтра будет. А ты, молодец, здорово их поссорила. Хоть будет время дальнейшие действия обдумать. Говори, что хочешь, но пауза, хоть не большая, в их отношениях, всё же будет. С этими словами Таня встала и пошла на балкон звать детей.
Глава 56.
Стараясь отвести свои мысли от, странно всплывающих в её памяти, сюжетов, Олеся сосредоточилась на чтении:
Пришедший только к вечеру, Олег Николаевич застал Веронику Павловну, настолько погружённой в свою работу, что, не дерзнув отвлечь её своим появлением, долго стоял в дверном проёме и любовался, как она, грациозно склонив голову над, освещённым настольной лампой листом бумаги, что – то очень увлечённо писала, изредка шевеля губами. Наконец, она, на мгновенье оторвав взгляд от своей работы, заметила его и, счастливо по-детски улыбнувшись, распрямилась и вышла из-за стола.
- Когда ты пришёл? Я даже и не услышала – сказала она, выключая настольную лампу.
- Не мудрено – улыбаясь ответил генерал – ты так красиво пишешь…
- В каком смысле? – кокетливо спросила писательница, в мгновение ока, превратившись в даму.
- Во всех! – обнимая её, ответил генерал. – Жаль, что ты не видишь себя со стороны, когда пишешь…
- И что же такого особенного в том, как я пишу?
- Не знаю, как и сказать, я ж не писатель. Лично мне ты напоминаешь ученицу, которая фантазирует и тут же излагает свои фантазии на бумаге…Мне всё время казалось, что ты вот-вот начнёшь покусывать кончик ручки…
- Ты не поверишь, но в начальной школе у меня была такая привычка! Я грызла ручки – радостно воскликнула Вероника Павловна.
- Уж не думал, что тебя это так обрадует – удивился Олег Николаевич
- Нет, ты неправильно меня понял! Просто я совершенно забыла, об этом, а сейчас ты сказал и я – вспомнила. Бабушка меня ругала… Даже горчицей мне ручки натирала … В конце концов отучила. Сейчас такой метод сочли бы не гуманным.
- А я вообще не знаю гуманного метода воспитания. Любой запрет – насилие над личностью. А как не запрещать? Кто ж тогда вырастет?
- Ой, не знаю – вздохнула, Вероника Павловна. – Я об этом раньше не задумывалась, а теперь нет-нет, да и задумаюсь: когда я Олю проглядела? Иногда мне даже думать страшно, какими будут мои внуки, если вообще будут.
- Да, молодёжь, сейчас не спешит не только обременять себя детьми, но и семьи создавать. Все хотят жить для себя. - грустно отозвался генерал.
- Ну, у тебя то внук есть – подбодрила его, писательница – не, то, что у меня.
- Есть – вздохнул генерал- только, после того, как дети развелись, невестка его от себя не отпускает, так, что самое большее, на, что я имею право - это общение в ватсапе или вайборе.
Чувствуя, что разговор становится непомерно тяжёлым, Вероника Павловна решила сменить тему:
- Знаешь, что, давай завтра с утра поедем смотреть дом престарелых, который ты нашёл.
Генерал заметно оживился:
- Это прекрасный пансионат, и я тебя уверяю, что тебе он понравится.
- Надеюсь это не роскошный дворец? А то не хотелось бы жалеть, что я уже не принцесса. – пошутила она
- Тебе не придётся ни о чём жалеть. Это место похоже на уютный дом отдыха.
- Что, и соседки по комнате будут?
- Это, как ты пожелаешь.
- Честно говоря, мне уже всё равно. К тому же я доверяю твоему вкусу, может просто попросим их прислать нам бумаги, и я всё подпишу?
- Нет, Ника, завтра с утра мы едем. Ты ж только, что сама сказала…
-Хорошо, хорошо. – улыбнувшись сказала она – просто, последнее время я стала ужасно ленива. Ты, наверное, голоден? - спохватилась Вероника Павловна
- Есть немного – потирая руки, ответил генерал.
- Так, что ж мы стоим? Пойдём скорее на кухню, там Ира, столько всего наготовила, а я, признаться, так ничего и не ела, после твоего ухода.
- Ну, как ты могла? - ласково укорял её Олег Николаевич, следуя за ней на кухню.
- Так, у нас есть борщ, курица с картошкой, блинчики с творогом, винегрет…- перечисляла писательница, стоя у открытого холодильника и приоткрывая поочерёдно кастрюльки и судочки, находящиеся в нём.
- Хватит, Ника, у меня уже слюнки текут.
- Борщ? - спросила он обернувшись
- Да и курицу с картошкой и салат…Я только сейчас понял, как я голоден.
Когда на столе, в глубоких молочно- белых тарелках с выпуклым узором по краям бортиков, уже дымился горячий красный борщ, а генерал, добавив в свою порцию большую ложку густой сметаны, снял пробу и одобрительно покачал головой, Вероника Павловна спросила:
-Ну, как?
- Потрясающе! Не борщ, а сказка!
- Да, Ира знает толк в стряпне.
- Кстати, как у вас всё прошло? Подобрали вещи для неё.
- Подобрали – вздохнув, ответила Вероника Павловна – только не ей, а племяннице.
- А, что так грустно? - удивился генерал- племянница, думаю, будет рада.
- Да я не из-за племянницы, напротив, я попросила Иру предложить ей самой ко мне прийти, что бы выбрать вещи на свой вкус…
- Так, что тогда?
- Тебе, наверное, покажется это вздором, но я сегодня, впервые в жизни поняла, что у меня непомерно много вещей. Когда я стала их перебирать для Иры, то обнаружила даже такие, что надевала не больше одного раза…Когда Гена мне привозил из-за границы какую-то блузку или платье, я радовалась, как ребёнок… Какою же шмоточницей я была, теперь мне это кажется странным. На, что я тратила свою жизнь? Я всегда была в образе и этот образ я тщательно продумывала: какое платье, какие туфли к нему, украшения…И всё это для чего? Что бы мною восторгались! Что бы завидовали и мечтали быть на моём месте! Как это всё глупо и мелко!
- Ты к себе слишком строга. – сказал генерал, покончив с борщом и промокая рот салфеткой – и я с тобой согласиться не могу: женщина обязана выглядеть хорошо, по крайней мере стремиться к этому, а ты всегда умела восхищать, лично меня, не столько дороговизной твоего гардероба, сколько вкусом, с которым он был подобран. И, как я успел заметить своей дочери ты тоже сумела привить хороший вкус! В этом вы с ней невероятно похожи!
- Да, настолько, что даже влюбляемся в похожих мужчин.
- Ты имеешь ввиду Михаэля и его отца?
- Да. - небрежно ответила писательница, словно вопрос был второстепенным - Ну, что, курочку?
- Да, с удовольствием и можно без картошки. Я лучше с салатиком её...
Утром, позавтракав блинчиками с творогом и кофе, они отправились в пансионат.
- Какой большой забор – тоскливо произнесла Вероника Павловна, когда машина, за рулём которой сидел Олег Николаевич, остановилась на парковке пансионата. – Как в тюрьме.
- Ника, ну какая тюрьма?
- Знаешь, недалеко от дома, в котором я жила в городе N, была тюрьма, окружённая таким же забором из красного кирпича…
- Посмотри внимательно, это же совсем другой забор и кирпич лёгкий, итальянский, у него даже цвет не красный, а розовый, к тому же ты не заметила главное – совершенно великолепный виноград… - ответил генерал, едва они покинули машину.
- Всё я заметила- грустно продолжила Вероника Павловна – только ты не учёл, что этот виноград снаружи, а мне придётся находиться внутри…
- Давай не будем спорить, если не хочешь, то, прямо сейчас садимся в машину и уезжаем…
- Не слушай ты меня, Олег…Просто я, что- то нервничаю… Это ведь мой последний приют. Я должна привыкнуть к этой мысли…
Сказав это, Вероника Павловна взяла его под руку и грустно улыбнулась.
Что б не вдаваться в излишние подробности достаточно будет сказать, что пансионат Веронике Павловне очень понравился. Наверное, не последнюю роль в этом, сыграло то, что главный врач, Ольховский Евгений Лазаревич, оказался преданным поклонником писательницы и смотрел на неё с неподдельным восхищением. Когда их беседа была окончена и, немного уже уставшая гостья его владений, ознакомившись с целой пачкой документов, все их подписала, он вызвался провести для неё экскурсию по территории. Они вышли и направились по широким, вымощенным цветной плиткой улочкам парка.
- Вы обратили внимание, какой тут воздух – глубоко вздыхая говорил он, восторженно глядя ей в глаза. - а птицы, вы видели сколько гнёзд? Сейчас весна и они, по утрам и вечерам так поют…Наши гости даже специально выходят послушать.
- Так вы ваших пациентов гостями называете? – равнодушно спросила Евгения Лазаревича, Вероника Павловна
Тот, замялся и изменившись в лице ответил, как показалось писательнице немного обижено:
- Какие ж они пациенты? Тут у нас не больница…
- Не обижайтесь, ради бога, милый Евгений Лазаревич, включив на максимум своё обаяние, прервала его писательница- просто я, ещё дома, ломала голову, как обычно называют людей, находящихся в таких заведениях и ничего, кроме «пациента» придумать не смогла…
- Да я и не обижаюсь…- снова замялся доктор и улыбнулся. – список лиц, которым будет разрешён вход в пансионат, будет на пропускном пункте в день вашего поступления.
- А как же мы прошли без пропусков и списка? – удивилась писательница
- Так, Олег Николаевич мне на кануне позвонил – кивнув в сторону генерала, ответил Евгений Лазаревич.
Вероника Павловна посмотрела вопросительно на своего компаньона.
- Ника, когда ты сама сказала, что завтра с утра мы едем в пансионат, то я позвонил доктору и договорился.
- Прощайте, Евгений Лазаревич, вернее до новой встречи! - сказала писательница, протягивая руку главврачу.
- А можно ваш автограф на память, для меня – ответил главврач, одной рукой пожимая руку писательнице, а другой как факир, доставая, непонятно откуда взявшуюся книгу с одним из первых её романов.
- Да вы ещё и кудесник, конечно попишу- ласково улыбнулась писательница, очевидно играя какую-то очередную роль.
Когда они сели в машину, она почувствовала невероятную усталость и прикрыв глаза, незаметно для себя уснула.
Глава 57.
-Так вот, значит, как ты здесь оказалась, мамочка. – закончив главу и устало взглянув на неподвижно лежащую Александру Анатольевну, начала Олеся - Не спорю, пансионат прекрасен, но не слишком ли много места в твоей жизни стал занимать Глеб Евгеньевич? Ладно, я готова смириться с тем, что ты, оберегая меня, не сообщила о своей болезни и, по той же причине, не обратилась ко мне с просьбой о выборе пансионата, но почему ты с ним говоришь обо мне, о моей жизни, доверяешь ему свои подозрения, на счёт меня? Мама, ты представляешь, во, что он может превратить мою жизнь, когда тебя не станет? Он же КГБешник!!! – в сердцах выпалила Олеся и, тут же осёкшись, прикрыла рот кончиками пальцев, словно пытаясь лишить себя возможности проболтаться.
- Прости меня, пожалуйста – сказала она, взяв мамину ладонь в свою руку – у меня сегодня был ужасный день. Ты совершенно права, я, действительно люблю сына твоего «дяди Вовы», но сообщать Михаэлю и его матери о том, что он жив – я не стану. Сама подумай: для чего мне лишние сложности в отношениях? Если его мать узнает, чья я дочь, думаешь она даст нам с Михаэлем спокойно жить? Мне и без всего этого, большая работа предстоит… Я знаю, что ты этого не одобришь, но я, сегодня, окончательно решила, что Михаэль будет моим мужем. Заодно и отомщу им всем. Последние слова, Олеся произнесла с такой обворожительной улыбкой и так ласково, словно речь шла не о мести, а о детской забавной шалости, которая ни коим образом не способна никому навредить. Между тем, сама девушка, сделав это признание, ощутила внутри себя необычайное облегчение, словно тяжёлый груз, до сих пор лежащий камнем на её душе, внезапно растворился в пространстве, высвободив, сдавленную им душу, для полёта. Это решение пришло к ней в голову вдруг, как приходят гениальные и не очень идеи, способные действительно, что-то кардинально решить или изменить в жизни. Она, выпустив мамину руку, откинулась на спинку дивана и, прижав роман к груди, мечтательно закрыла глаза. Её фантазия, услужливо, рисовала, ей необыкновенно яркую картину их будущей жизни с Михаэлем. В этой фантазии ей виделся пустынный пляж с мелким золотым песком, где они, в, ещё мокрых, купальных костюмах, лежат рядом, совершенно не замечая, как высоко над их головами, в бескрайнем аквамариновом небе пылает, кажущееся белым, солнце, а искрящееся вдали море, серебристыми барашками, шурша подкатывает к берегу, превращаясь в прозрачное пенное кружево, и чуть щекотно ласкает их ноги. Весь мир угрюмый и мрачный с болезнями и смертями, остался где – то там, за пределами этой идиллической картины безбрежного моря, плавно перетекающего в лазурный небосвод. Здесь и только здесь, нет и никогда не будет им, никакого дела до тех, кого нет этом пляже… Потому, что реально только это слепящее жаркое солнце, этот солёный ветерок осторожно шевелящий пахнущие зноем волосы… и Михаэль, блаженно улыбающийся ей, своей открытой лучезарной улыбкой …Она смотрела в его глаза, такие же синие, как небо или море и ей казалось, что она не то улетает в бескрайнюю высь, то ныряет в бездонный омут его глаз, но в том и другом случае её сердце восторженно замирало и от счастья ей хотелось плакать.
Она сидела, боясь открыть глаза и спугнуть видение. Нет и не может быть ничего на этом свете, что могло бы заставить её отказаться от этого будущего. Да, что у неё собственно ещё есть? Умирающая мать? Пустая квартира с большой холодной кроватью? Нет, у неё больше ничего …Вся её жизнь была только прологом к той, настоящей жизни, которую она никому не отдаст, потому, что это то последнее, что не отдают и чем не делятся... Эти мысли заставляли сердце девушки больно сжиматься в какой-то горькой радости…
Когда она открыла глаза, в оконном проёме уже совсем стемнело и мелкие серебряные звёздочки, точно лёгкий люрекс поблёскивали на тёмно-синем бархате осеннего ночного неба. Привычно кинув взгляд на безучастное лицо мамы, она открыла роман и продолжила чтение:
Посещение пансионата эмоционально вымотало Веронику Павловну. Настроение её было подавленным, она мало разговаривала, несколько раз подходила к столу и пыталась писать, но у неё ничего не получалось. Наконец, она сдалась и пошла в гостиную, где Олег Николаевич смотрел телевизор. Он молча обнял её и она, положив голову ему на грудь, подумала:
- Как же хорошо!
- Что устала?- спросил генерал, нежно коснувшись мягкими губами её макушки.
- Да – тихо ответила она,едва заметно улыбнувшись.
- Хочешь, я помогу тебе лечь?
- Нет, я хочу с тобой посидеть.
В ответ он снова коснулся её макушки губами и она почувствовала его тёплое дыхание.
- Знаешь, мне, пожалуй, уже нужен нотариус. Съездим завтра?- внезапно спросила Вероника Павловна, встрепенувшись,как маленькая птичка.
- У меня есть один очень хороший нотариус и я могу его пригласить домой, а тебе лучше отдохнуть завтра дома. Ты лекарства свои не забыла принять? - невозмутимо ответил Олег Николаевич.
- Вечером ещё не принимала.
- А, где они? Я тебе принесу. – спросил генерал, вставая с дивана и направляясь в коридор.
- На кухне в таблетнице. - ответила писательница в след уходящему Олегу Николаевичу.
На минуту он приостановился и повернувшись к ней, кивнул головой в знак того, что всё понял. В этот момент в сердце Вероники Павловны, что-то больно кольнуло. Она неожиданно увидела перед собой, не галантного генерала, а пожилого человека, с трагически безвольно опущенными плечами и грузной походкой, отчего он казался гораздо ниже своего настоящего роста, старик посмотрел на неё мудрыми, бесконечно любящими глазами и исчез.
- Господи, это же он из-за меня! – догадалась писательница. – Какая же я эгоистка: дочку сберегла, а Олег вынужден умирать со мною каждый день!
- Вот, Ника, твои таблетки и водичка! – бодрым голосом произнёс, появившийся на пороге гостиной Олег Николаевич с серебряным подносом в руках. – Помнишь, как ты меня с этим подносом встречала, а? Теперь моя очередь – продолжал шутить он.
- Прости меня, Олежек, прости меня…- зарыдала Вероника Павловна, закрывая лицо руками
- Да, за что, Ника? Перестань, тебе нельзя, на вот, водички попей…- растеряно захлопотал Олег Николаевич.
Она сделала, захлёбываясь пару глотков из стакана и обхватив его шею руками горько заплакала, продолжая причитать:
- Мне нельзя было влюбляться в тебя… Я не имела право так с тобой поступить. Я не должна …
- Ника, пойдём я тебя уложу – обнимая её за талию, отвечал генерал.
Она не сопротивлялась, но всё ещё пыталась, что-то возбуждённо ему говорить:
-Я не хочу, чтобы ты умирал со мною каждый день, я не хочу, чтобы ты мучился…
- Не надо думать об этом, Вероника. – дрогнувшим голосом, сказал генерал, укладывая её в постель. Я об этом не думаю. И ты не думай. Есть вещи, которые мы не в силах изменить. Зато у нас есть каждый день и каждая ночь. И это делает нас теперь счастливей всех людей на земле, потому, что знаем им цену! Кто из живущих может похвастаться тем, что живёт и любит, как в последний раз? Нет, только мы Ника, пусть и на закате наших дней, но мы узнали, что такое жить по-настоящему – сердцем. Когда дорожишь каждым вздохом любимого человека, каждой его улыбкой, потому, что понимаешь, что каждый миг может стать последним и – это всё, что у тебя есть. Может быть, когда ни будь, в другой жизни, в другом мире, когда мы вновь встретимся мы сможем узнать друг друга именно по этим воспоминаниям, которые будет хранить не наша память, принадлежащая уже не нам, но наши души…
Он говорил спокойно и уверенно, нежно сжимая её холодную тонкую руку в своей горячей ладони, периодически целуя её.
- Мне страшно, Олег…
- Не бойся, я не оставлю тебя…
-Ты вправду веришь в то, что мы ещё встретимся?
-Конечно, верю. Когда я тебя обманывал? Ложись. Ещё водички принести?
- Нет, не надо.
- Тогда я пойду, нотариусу позвоню, пока ещё не поздно, а ты постарайся уснуть, ладно?
- Ладно – чуть слышно, ответила Вероника Павловна и закрыла глаза. Ей очень хотелось верить в то, что сказал ей Олег Николаевич и, что, когда ни будь они обязательно встретятся молодыми, здоровыми и непременно узнают друг друга. Она закрыла глаза и вытерла тыльной стороной ладони, внезапно скатившуюся слезу.
Глава 58.
Вероника Павловна проснулась рано, когда Олег Николаевич ещё спал. Она тихо опустила ноги на пол и присев на край кровати, обернулась к нему. Генерал лежал на боку, подложив под голову руку и повернувшись в её сторону. В бледном свете только рождающегося дня, его лицо казалось фантастически молодым и красивым. Белые, пышные волосы генерала, взъерошенные за ночь, казались пепельными и почти сливались с подушкой, черты лица, дерзко вычерченные чёрными тенями, таинственно скрывали все приметы возраста. Она долго смотрела на него, не в силах оторвать взгляд, невероятными образом сознавая, что всё, что он говорил ей вчера, пытаясь успокоить, обязательно сбудется, потому, что сейчас, в этой рассветной мгле, она видела, как он будет выглядеть в том самом будущем, в котором они встретятся и которое неизбежно их ждёт. Писательница встала на цыпочки и подошла к окну. Пустые улицы, ещё совсем бесцветные и безлюдные, казалось замерли в ожидании предстоящего дня. Ей больше не было страшно, разве, что немного досадно… Бросив короткий взгляд на кровать, где так мирно сал Олег Николаевич, она тихо покинула пределы комнаты и, приведя себя в порядок, принялась разбирать украшения. Ей было приятно подолгу рассматривать каждую вещь, вспоминая всякий раз о том, откуда эта вещица появилась и куда она её надевала. В памяти Вероники Павловны то и дело возникали приёмы в посольствах, шикарные рестораны, светские рауты, роскошные и не очень курорты, презентации… в общем вся её жизнь, наконец ей в руки попалось украшение, подаренное когда-то Виктором. Она бережно взяла тоненькую золотую цепочку и положила на ладошку, висящую на ней, сияющую жемчужину.
- Это надо будет вернуть Виктору. – вздохнув, подумала писательница и неожиданно услышала у себя за спиной:
- Доброе утро! Я вижу, моя ранняя пташка уже выпорхнула из гнёздышка? - пошутил генерал
Она, сжала в кулаке украшение, подошла к нему и, поцеловав в, ещё не бритую щёку, весело ответила:
- Доброе уро! Как спалось?
- Прекрасно, а тебе?
- Я спала, как убитая. Даже не помню снилось мне что-то или нет.
- А мне снилось...
- Так, так. Это интересно – сказала Вероника Павловна, взяв генерала за руку и увлекая за собой .
- Да ты, я вижу, делом занята …
- Нет, дело подождёт, расскажи, что тебе снилось. Я обожаю слушать о снах… - продолжала она, усаживая рядом с собой на диван, Олега Николаевича.
- Снилось мне, что мы с тобой находимся на яхте в открытом море. Погода- чудо! Ты стоишь на мостике в таком красивом синем платье, что глаз не отвести, и смотришь в бинокль. Ветер колышет твое платье и это так красиво… Да, на тебе ещё была шляпка. Тоже синяя, но такая лёгкая, что казалось, что она была прозрачной, а когда ты убрала бинокль, то чуть заметная тень от неё легла на твоё лицо и стало казаться, что оно было прикрыто вуалью. Твои волосы, распущенные были чуть светлее, чем сейчас и, развеваясь на ветру, блестели на солнце. Тебе так шёл этот синий цвет.
- Я очень люблю этот цвет- задумчиво ответила Вероника Павловна, но спохватившись спросила: Так, что мы делали на этой яхте, куда плыли?
- Да я и не знаю. Помню только, что на яхте, кроме нас никого не было, а вокруг нас только море синее, как твоё платье и огромный белый парус над нами …
- Это очень хороший сон. – серьёзно озвучила свой вердикт, выслушав генерала, писательница.
- Ты находишь? - немного растеряно, поинтересовался Олег Николаевич.
- Уверена.
-Мне тоже так показалось. Я проснулся с таким приятным чувством…
- Синий цвет во сне – божественный цвет. Может быть я нахожусь под божественной охраной, а ты мой Ангел – хранитель? Смотри, что я нашла – она разжала ладонь и показала жемчужину
- Очень изящная штучка – ответил Олег Николаевич, всё ещё удивлённый необыкновенной трактовкой своего сна. Затем, взяв из её ладони подвеску, он принялся пристально разглядывать украшение.
- Потом, когда всё закончится, отдай его, пожалуйста,» дяде Вове».- попросила писательница глядя ему прямо в глаза.
- Хорошо. - сухо ответил Олег Николаевич, пряча кулон в карман халата - Я пойду варить кофе, через час к нам нотариус придёт
- Ты, всё-таки дозвонился? – оживилась Вероника Павловна, выходя в след за генералом из комнаты – Я помогу тебе…
После ухода нотариуса, она нехотя села за роман и даже, что-то написала, но внезапно скомкала лист и швырнула мятый бумажный шар в мусорную корзину, стоящую под столом. Просидев какое-то время совершенно неподвижно, с устремлённым в пустоту взглядом над чистым листом бумаги, она неожиданно встрепенулась и спросила, у читавшего какую-то книгу на диване, Олега Николаевича:
- Олежек, какое сегодня число, не помнишь?
- 23.
- 23 мая?
- Да, а что такое?
- У Гали, сегодня день рождения. Надо поздравить
- У какой Гали?
- У Олиной подруги – отвечала Вероника Павловна, уже набирая номер.
- Могу я услышать именинницу? – смеясь начала писательница
- Это Вероника Павловна, Олечкина мама. Галочка, солнышко, позволь поздравить тебя с днём рождения! Мы с Олегом Николаевичем желаем тебе всего самого доброго и светлого, что бы ты была всегда здоровой и никогда не теряла веры в счастье…Нет, не говори так. Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди… нет, это не просто слова. Поверь, я это знаю... Оля сегодня у тебя? Нет? Почему? А кто к тебе придёт? Как это, а мама? В санатории? Тогда мы к тебе приедем, не прогонишь? А нам ничего и не надо…Всё-всё, говори номер квартиры, мы выезжаем.
- Куда же это мы выезжаем? - удивлённо поинтересовался Олег Николаевич
- К Галочке, представляешь, она совершенно одна. Мама её в санатории, а Оля на дежурстве.
- А, где её муж, Рома, кажется?
- Ах, ты ж ничего не знаешь. Это такая трагедия! Рома погиб. Несчастный случай…
- Что? Когда?
- Кажется, весной или летом, и года не прошло после смерти Вадика. Я сама не очень хорошо знаю эту историю. Галя очень сильно переживала его смерть, Оля говорила, что она даже пить начала… Я её с похорон не видела….
- Странно.
- Что тут странного, от горя не только мужчины пить начинают…
- Я не об этом. Кажется, они с Вадимом лучшими друзьями были. Я помню, как он на кладбище с Вадимом прощался. И на девять дней… Они ещё с Олей о чём –то спорили.
- Спорили с Олей? Тебе не показалось? О чём можно спорить на поминках?
- Не знаю, но он был очень пьян. На похоронах я за ним такого не наблюдал …
- Думаешь, что между похоронами и поминками что-то произошло?
- Во всяком случае не исключаю этого. А Оля тебе ничего не рассказывала?
- Нет, она мне, последнее время вообще мало, что рассказывает… Даже о гибели Ромы я узнала случайно …
- Так, а что мы Гале подарим? Может деньги? – внезапно сменил тему генерал.
- Нет. Какие ещё деньги? Я ей хочу, что-то ценное на память оставить...
Вероника Павловна пошла в комнату с украшениями и через минуту вышла с прекрасным серебряным браслетом, ажурную отделку, которого оживляла бирюза.
- Какое чудо – разглядывая браслет, заметил генерал- откуда он у тебя? Это же кубачиское серебро, если не ошибаюсь?
- Да, не ошибаешься. Были сто лет назад с Геной в Дагестане, и я купила это чудо себе, но так и не надела его ни разу.
- Почему же?
- Не знаю. Серьги не могла подобрать, а потом забыла… Всё, я пошла одеваться…
- Да, да, я-то же.
- Не забудь побриться – донёсся голос писательницы уже из спальни.
Через полчаса они вышли из дома и, заехав по дороге за тортом и цветами, довольно скоро прибыли к месту назначения. Надо сказать, что ни Вероника Павловна, ни тем более, Олег Николаевич у Гали никогда не были, но адрес её был известен писательнице с тех пор, как однажды, ей довелось подвезти Олю к дому её подруги. Едва Вероника Павловна и Олег Николаевич подошли к нужному подъезду и нажали кнопку домофона, как дверь сразу открылась и так как оказалось, что живёт именинница на втором этаже, было решено подняться пешком.
Галя, в домашнем костюме, встретила их на пороге квартиры и обняв сначала Веронику Павловну, а затем и Олега Николаевича, неуклюже посторонилась, пропуская их в прихожую.
- Не разувайтесь, не надо. У меня полы немыты. – Вяло, без энтузиазма, обратилась, к своим гостям, девушка.
- Нет, Галочка, я всё же сниму туфли, пусть ноги отдохнут. – упрямилась Вероника Павловна, присаживаясь на мягкий пуфик, стоящий у обувной полки. - тапочки найдутся?
- Конечно –доставая из шкафа пару домашних туфель, равнодушно отвечала хозяйка квартиры
- Спасибо, Галочка. - не обращая внимание на её странное безразличие, отреагировала Вероника Павловна
- Ну, хоть вы не снимайте – всё так же уныло, попросила Олега Николаевича, Галя.
- Как тебе, Галочка будет угодно. - галантно отвечал Олег Николаевич и, вспомнив о торте и цветах, добавил: - а это тебе.
- Спасибо – неловко краснея, ответила Галя - проходите в гостиную, я сейчас.
Она вышла из прихожей и скрылась в кухне.
- Галю просто не узнать – прошептала Вероника Павловна и выразительно посмотрела на генерала.
- Да, кажется, она очень похудела. – согласился он, так же шёпотом.
Галя, за последнее время, действительно изменилась довольно сильно и дело было не столько в излишней худобе, сколько в том, что весь её образ целиком, теперь больше напоминал уставшего от жизни человека, чем жизнерадостную цветущую молодую женщину. Движения, которые она совершала, выглядели ужасно нескладными и словно осуществлялись помимо её воли. По сути это была уже не Галя, а похожая на неё тень, чем-то отдалённо напоминавшая их добрую знакомую. Как только писательница переобулась, они, стараясь не задерживаться в прихожей, сразу проследовали в гостиную, как и просила хозяйка. Гостиной оказалась совсем небольшая комната, с единственным окном, свет из которого пробивался сквозь лёгкий тюль, белеющий ажурным кружевом, между тяжёлых бархатных штор малинового цвета, обрамляющих его. Массивная, явно старинная мебель, покоящаяся на тяжёлых резных ножках, визуально, делала помещение ещё меньше. У стены, находящейся по правую руку от окна стоял громоздкий диван, обитый тем же бархатом, что и шторы, по обеим сторонам, от которого располагались, такие же громоздкие кресла, очевидно составляющие гарнитур с диваном. На стене, прямо над этой, почти музейной инсталляцией, в золочённой старинной раме висел немного выцветший большой гобелен, изображающий сцену средневековой сельской жизни. У противоположной стены возвышался шикарный старинный буфет из чёрного дерева с великолепной резьбой и жёлтыми ключиками, вставленными в ажурные замочки. В противоположном от буфета углу, стоял такой же чёрный высокий комод, с большим количеством ящиков, в каждом из которых виднелись точно такие же жёлтые ключики, как и в буфете, между ними, на, вполне современной, тумбе красовался большой телевизор с плоским экраном, кажущийся абсолютно чужим в окружении антикварной мебели.
- Какая прелесть – воскликнула Вероника Павловна, разглядывая мебель.
- М-да антиквариат –задумчиво сказал Олег Николаевич. - Интересно, неужели Галочка увлекается?
- Нет, это Ромино хобби было… Извините, у нас сейчас стола нет, он на реставрации, так, что у меня только это – виновато улыбаясь, сказала Галя, вкатывая в комнату внушительный сервировочный столик на больших деревянных колёсах с позвякивающими на его поверхности фарфоровыми тарелочками, чашечками и заварочным чайничком. В центре столика красовался принесённый гостями и аккуратно нарезанный кусочками, торт.
- А за чем нам большой стол? Нам и этого вполне хватит. – стараясь казаться весёлой, ответила Вероника Павловна.
- Присаживайтесь, Олег Николаевич, - нерешительно улыбнулась Галя, подвигая кресло.
- Нет, нет, оставь, пожалуйста, это моя обязанность, как мужчины – ответил генерал, отстраняя её от кресла и придвигая его к столику. После этой фразы генерала, пространство маленькой комнаты, которую хозяйка квартиры торжественно величала гостиной, на некоторое время, заполнила гнетущая и вязкая, как паутина тишина, в которой гости, в отличии от хозяйки, чувствовали себя неуютно. Не ожидая особого приглашения, они молча стали рассаживаться. Когда же вся компания уселась кое-как вокруг столика, Галя, наконец, окончательно смерившись с обременительной, для себя, ношей роли радушной хозяйки, и безуспешно пытаясь избавиться от внутренней напряжённости, принялась хлопотать, разливая чай по чашкам и распределяя кусочки торта по тарелочкам. Проворность девушке удавалась плохо и походила больше на суету, которая только мешала ей в установлении контакта с гостями. Напряжённое состояние именинницы было слишком очевидно, для того, чтобы его можно было скрыть и передавалось её гостям.
- Ой, Галочка, я же подарок забыла …- вдруг опомнилась Вероника Павловна, радуясь возможности хоть чем-то разрядить эту, возникшую ниоткуда напряжённость. Положив на колени сумку, дама торжественно запустила в неё руку и, таинственно помедлив, достала из неё розовый в золотых звёздах пакетик
- Это тебе, как говориться на добрую память! Там ещё открытка, потом прочтёшь, а этот браслет, надеюсь, принесёт тебе счастье.
Галя взяла пакетик и достав из него браслет, долго любовалась им, хлопая длинными ресницами, как восхищённая школьница и застенчиво улыбаясь.
- Спасибо- наконец сказала она и крепко обняла Веронику Павловну.
- Спасибо – повторила девушка, повернувшись к Олегу Николаевичу
- Это к Веронике Павловне, моей фантазии только на тортик с цветами хватило
- И за тортик спасибо, и за цветы…
- Да ты примерь –попросила писательница
Галя одела браслет и вытянула руку вперёд.
- Красота- заключил генерал
- Носи на здоровье – улыбнувшись, сказала Вероника Павловна
- Может вина? – вдруг спросила Галя, посмотрев поочерёдно на своих гостей.
Писательница растеряно взглянула на Олега Николаевича, но тот сидел с равнодушным видом, словно его никто ни о чём не спрашивал. Галя, почувствовав, что сказала, что-то не то, снова напряглась и тихо сказала:
- Простите.
- Что значит, простите? Ты совершенно права, что за день рождения без вина? Это наше, с Олегом Николаевичем упущение –неожиданно бойко поддержала её гостья.
Галя, радостно сверкнув глазами, резво вскочила и подбежала к буфету
- Я- пас – живо отозвался генерал, делая руками запретительные знаки – я – за рулём.
- Вероника Павловна, Токайского нет. Есть красное сухое и ликёр.
- Мне всё равно, на твой выбор, хотя, подожди, что там с градусами?
- Вино –четырнадцать, а ликёр двадцать. – отрапортовала Галя.
- Тогда вино, если не хватит, то градус не придётся понижать.
Слова гостьи, хозяйке дома явно понравились. Это было видно невооружённым взглядом. В глазах девушки появился азарт, а движения стали значительно уверенней и энергичней.
Когда вино было разлито, Вероника Павловна произнесла первый тост:
- За тебя Галочка! За то, чтобы ты всегда была здорова и душой, и телом…, что бы жизнь тебя радовала, что бы …
Галя пила вино, как воду, привычным движением, опрокидывая бокал за бокалом, иногда даже не дожидаясь тоста. Когда бутылка оказалась пустой, она поставила её на нижний этаж столика, молча встала и достала из буфета ликёр с парой ликёрных рюмок. Вероника Павловна, в бокале у которой всё ещё оставалось вино, с самого первого тоста, от ликёра отказалась и спросила, уже прилично захмелевшую Галю:
- Может не будешь смешивать, а то, потом плохо может быть…
Галя подняла на писательницу помутневшие от алкоголя глаза и криво ухмыльнувшись спросила:
- А вы думаете, что, если я не выпью мне будет хорошо?
- Но от этого лучше то не станет – осторожно возразила писательница.
- Станет. –ответила девушка, сделав глоток ликёра.
- Галочка, ты, что сдалась? Так нельзя, девочка. Тебе надо взять себя в руки.
- Зачем, Вероника Павловна? Вот зачем мне брать себя в руки?
- Ты молодая, ты ещё встретишь человека, который тебя полюбит, которого полюбишь ты…
- Да всё это у меня уже было…Понимаете, всё это – прошлое… а будущего нет!
- Это не правда, будущее есть у всех! Не надо, Галочка, Рома бы этого не одобрил бы…
- Рома - ухмыльнулась, Галя - что вы знаете о Роме! Ни-че-го! А я вам расскажу: он предал меня … у него была другая женщина. Он даже умер с ней вместе, как в сказке: в один день! А должен был со мной, понимаете? Со мной…
Она хотела ещё, что-то сказать, но заплакала, уткнув лицо в ладони.
- Галочка, успокойся, не надо – подсев к ней поближе и обняв её, прошептала писательница, одновременно делая знаки глазами генералу, что б тот принёс воды.
- Вот, попей, девочка – сказала она, протянув плачущей девушке стакан, как только генерал принёс воду.
Галя пила жадно захлёбываясь, пока не успокоилась.
- Тебе лучше? – участливо спросила дама, заглядывая в припухшие от слёз глаза Гали.
- Не знаю, я не понимаю, как это - лучше. После смерти Вадика, всё лучшее осталось позади …Тогда это всё началось
- Что началось?
- Другая жизнь. Не надо было мне куртку Вадика Ромке приносить.
- При чём тут куртка?
- Он тогда ещё, так странно посмотрел на меня...- глядя куда-то вдаль, точно припоминая что-то важное, ответила девушка.
- Ничего не понимаю. Он обиделся, что ты Вадика куртку принесла?
- Нет, что вы, не обиделся, даже обрадовался…
- Тогда, почему он странно смотрел на тебя?
- Не знаю – растеряно ответила Галя.
- Так может быть тебе показалось? Он что-то тебе говорил? - нетерпеливо спросила Вероника Павловна.
- Нет, не показалось. Мне от его взгляда, тогда страшно стало.
Девушка на несколько минут замолчала, старательно пытаясь восстановить события того дня.
-Он ничего не говорил. Это я рассказывала ему, про Олю, что она от горя была, как безумная, что вы мне разрешили куртку и термос для него взять, что пока я прятала куртку в сумку, Оля термос разбила…Да, точно, он после рассказа про термос на меня посмотрел странно…Или после куртки… не помню, но с того дня всё изменилось и он стал другим.
- Что значит другим?
- Он почти перестал со мной разговаривать. Только, да и нет. Я думала: за друга переживает, пройдёт и Оля тоже говорила- пройдёт. А дальше становилось всё хуже и хуже… Потом выпивать стал...один. Купит бутылку водки и пока дна не увидит из кухни не выходил…
- А ты с ним поговорить не пыталась?
- Конечно пыталась – сказала Галя и выпив из ликёрной рюмки её содержимое, продолжила:
- Сначала он просто просил не мешать ему, потом, когда я попыталась в очередной раз с ним поговорить он заявил, что говорить ему со мной не о чем, потому, что я дура и ушёл, хлопнув дверью… Раньше он меня дурой никогда не называл, вообще мы с ним практически никогда не ругались. Правда после этого» разговора» он перестал пить, но приходить стал всё позже и позже…
- И ты подумала, что у него кто-то есть. - Вздохнув, грустно произнесла писательница.
Галя молча кивнула.
- Я так понимаю, что подозрения твои подтвердились?
Девушка кивнула и, вздохнув, продолжила:
- Он стал, каким-то чужим. И смотреть на меня стал по-другому.
- Что значит «по-другому»?
- Иногда мне казалось, что он что-то очень хочет мне сказать...
- Ну вот и спросила бы, что мол происходит?
- Спрашивала, а он: ничего не происходит – и уходил.
- А с мамой ты об этом говорила?
- Нет, ни его маме, ни своей я ничего не говорила. А что тут скажешь? Иногда мне казалось, что он хочет сбежать…Нет, не от меня, а отчего то…
- От чего-то такого, что не мог доверить тебе?
- Да! Самое ужасное, что я сама предложила пожить раздельно…
- Почему?
- Думала, что так будет лучше, что он должен всё осознать…Оля говорила, что я ему только мешаю разобраться…
- Оля?
- Да, но это давно было. Когда я у неё осталась помогать готовить на сорок дней Вадику.
- Да, я помню… Тогда Рома не пришёл, и ты сказала, что он в командировке…
Девушка пожала плечами и грустно улыбнувшись ответила:
- Я соврала. Не могла же я сказать, что он просто не захотел прийти…
Вероника Павловна обернулась и удивлённо посмотрела на Олега Николаевича.
- К лучшему другу на сорок дней просто не захотел прийти? – переспросила писательница – Но тебе то, он должен был объяснить хоть, что-то?
Галя опустила голову и бросив косой взгляд на гостью тихо сказала:
- Из-за Оли. Он сказал, что не хочет её видеть.
- Вот это, да! – удивлённо всплеснув руками, воскликнула Вероника Павловна- но почему? Должна же быть хоть какая-то причина?
- Мне кажется, что он считал Олю виновной в гибели Вадима. Может они о чём-то с Вадиком на той рыбалке говорили, не знаю. Просто однажды, когда я его, пьяного тащила из кухни в спальню, он сказал, что Оле Вадима не простит.
Вероника Павловна растеряно посмотрела на генерала, но тот, не замечая её взгляда внимательно слушал Галю, сурово сдвинув брови.
- Это всё от горя – хмуро глядя исподлобья на именинницу, наконец сказал Олег Николаевич- это не он пил, а горе его.
- Вот и я так думаю – облегчённо вздохнула девушка. - Оля, конечно девушка с характером, но у них с Вадиком такая красивая любовь была…Я ей сто раз говорила: потерпи, это кризис…
- А она тебе что-то рассказывала об их с Вадиком отношениях?
- Да, ничего особенного… Девчачий трёп…Жаловалась, что рутина надоела…Но это ж нормально, через это все проходят…
- Так почему Рома винил Олю в смерти Вадима?
- Никого он не винил, - расширив от удивления и испуга глаза, ответила Галя - просто, наверное, думал, что из-за того, что их отношения, в последнее время, испортились, Вадик сильно переживал…
- А он переживал?
- Да, сильно.
- Оля так говорила?
- Нет, Рома… раньше… до той рыбалки.
Девушка отвечала на вопросы неохотно и очень кратко, словно боясь взболтнуть лишнее. Вероника Павловна начинала чувствовать, как неприятное чувство раздражения медленно, но верно овладевает ею, стараясь не поддаваться ему, дама глубоко вздохнула и продолжила:
- Галочка, пойми, мы хотим тебе помочь, потому и задаём все эти вопросы. Вадик, что-то рассказывал Роме?
- Нет, ничего не рассказывал. Это Рому больше всего и настораживало. На той рыбалке Рома собирался с ним поговорить
- И, что, поговорил?
- Не знаю. Когда вернулся не до того было, а потом он уже со мной и не разговаривал…
- А Рома знал, что ты про его пассию знаешь? – спросил генерал.
- Да. Даже повинился, сказал, что меня любит, но жить, как раньше он уже никогда не сможет… Он тогда много говорил о нас…Мне показалось, нет, я была уверена, что после этого разговора всё изменится…Но, Оля оказалась права, как всегда, и ничего не изменилось. Тогда я и предложила ему пожить врозь…
- Прошу прощения, но не могу не задать тебе это вопрос: сколько времени прошло с того момента, как ты предложила ему жить раздельно до того, как он погиб?
- Четыре дня.
- А все эти дни он жил здесь, с тобой?
- Нет, он ушёл в тот же вечер, сказал, что поживёт в офисе.
- А у его подружки, что жилья не было?
- Не знаю, кажется она с мамой жила.
- А как же получилось, что они вдвоём погибли?
- Дом был аварийный, они на балкон вышли, а тот взял, да и рухнул.
- А как они в том доме оказались?
- Откуда мне знать.
- А сама ты как думаешь, зачем они в тот дом пошли?
- Может квартиру искали?
- В аварийном доме?
- Может в сумерках не разобрались? Хотя, должны были бы заметить, что в окнах темно. Может не заметили? – с надеждой в голосе спросила Галя.
- Может- задумчиво, нараспев ответил генерал. Ладно, Галочка, прости, что расстроили тебя.
- Это вы меня простите… Мне, если честно, и поговорить не с кем.
- А, как же Оля? - спросила, вставая с дивана Вероника Павловна.
- С Олей я не могу говорить об этом, она меня считает размазнёй…
- Это не так, Галочка, я поговорю с ней.
- Не надо, пожалуйста не надо. Я не обижаюсь на неё. Я ведь и вправду раскисла, не то, что она. Мне кажется смерть Вадика её изменила. Она стала…как камень или это мне стало с ней тяжело.
- М-да. Как камень. – повторила тихим эхом Вероника Павловна и, обняв Галю, стала прощаться.
Когда они сели в машину Писательница заговорила первой:
- Олег, я не могу поверить! Неужели? Этого не может быть! Ну, что ты молчишь? – надрывно спрашивала она генерала, который насупившись и не отрывая глаз от лобового стекла уже трогался с места.
- Что ты хочешь от меня услышать? - невозмутимо, как показалось Веронике Павловне, ответил генерал.
- Правду. Скажи, что ты думаешь! Оля имеет отношение к смерти Ромы?
- Ника, давай не будем спешить с выводами.
- Помнишь, ты говорил, что они ссорились на поминках, а потом он отказался идти на сорок дней…Я чувствую, что это не случайность и между этими двумя фактами есть связь. Зачем Оля посоветовала Гале предложить ему пожить отдельно? Это же глупо, тем более, что у него уже была эта …
- Не изводи себя, пожалуйста этими подозрениями. Давай оставим всё как есть.
- Как есть? Ты понимаешь, что я не смогу с этим жить… Даже если мне осталось немного…Это невыносимо! Мне страшно было подумать о её причастности к смерти Вадика, а теперь ещё и Рома …Моя дочь убийца? Нет, этого не может быть.
Генерал ехал молча ни разу не взглянув в её сторону. Наконец она успокоилась и обратилась к нему с тихой мольбой в голосе:
- Что мне делать, Олег?
- Не знаю.
- А если она виновна в смерти Ромы? Если Оля опасна?
- Может поговоришь с ней?
- Она ничего мне не скажет, к тому же я рискую потерять её раньше, чем умру.
- Что ты хочешь, чтобы я сделал?
- Помоги мне узнать, причастна ли Ольга к гибели Ромы или нет.
- Хорошо. Но ты же понимаешь, что если выяснится, что она подстроила смерть Ромы и его девушки, то и Вадима убила тоже она.
Вероника Павловна от этих слов съёжилась так сильно, что со стороны могло показаться, что она, превратилась в ощетинившийся комок и вросла в сидение.
- Да, я всё понимаю, но мне надо это знать.
- Хорошо, я попробую пробить по своим каналам, но будет трудно, это ведь совсем другое ведомство и обещать тебе я ничего не могу.
Вероника Павловна понятия не имела ни зачем ей нужно было это знание, ни, что с ним делать дальше. Она хотела и боялась его одновременно
Глава 59.
Олеся аккуратно заложила роман и, сжав виски кончиками пальцев, попыталась купировать внезапно начавшуюся головную боль. Но мигрень, точно не желая поддаваться, моментально выскользнула из-под её, побелевших от напряжения пальцев, перекочевав выше, к макушке и оттуда медленно сползла в область лба. Девушка, потерев виски, достала из сумки таблетку и запила её прямо из горлышка минералкой. По своему опыту она уже знала, что, если прилечь и расслабиться, то боль должна отступить в течении десяти минут. Следуя этому опыту, Олеся, подложив под голову подушечку, легла на диванчик и закрыла глаза.
Все события о которых писала её мама в романе были абсолютно достоверны и, конечно же, хорошо ей знакомы. Однако, до этого момента она считала, что, кроме неё о них никто не имеет, даже малейшего, представления. Теперь же, после прочтения очередной главы её уверенность в этом сильно пошатнулась. Головная боль снова вернулась к вискам и отчаянно в них пульсировала. Олеся лежала и восстанавливала в памяти события, о которых так хотела узнать в романе Вероника Павловна. Но ни гламурной писательнице, ни её другу – генералу было бы не под силу докопаться до того, что молодая женщина, названная в романе Ольгой, воспроизводила в своей памяти прямо сейчас, лёжа на маленьком диванчике, превозмогая головную боль. Она вспомнила, как через несколько дней, после разговора с Леной о странном отказе Кирилла прийти на поминки, к ней в кабинет зашла её коллега, врач - кардиолог Анохина Юлия Валерьевна. Круглолицая, немного полноватая с быстрым и острым взглядом серых глаз, она была лет на пять старше Олеси. Невзирая на свой, совсем ещё не солидный возраст, Юлия Валерьевна пренебрегала косметикой и постоянно сетовала на свои домашние неурядицы, которых у неё одной было всегда больше, чем у всех вместе взятых врачей отделения, в котором она работала. То ли от того, что домашние проблемы постоянно преследовали её, то ли по своей природной рассеянности, она постоянно, что-то путала и теряла … Свыкнувшись с этой своей особенностью, Юлия Валерьевна, не видела в ней ничего страшного и обычно, в ответ на упрёк или напоминание, махнув рукой говорила: Ерунда, с кем не бывает. Несмотря на то, что она была старше многих своих коллег, все, кроме главврача звали её по имени.
Итак, Юлия Валерьевна, спешно вошла в кабинет Олеси и закрыла за собой дверь
- Олеся, слушай, выручай… - с порога оживлённо заговорила она
- Что случилось? - недоумённо спросила Олеся, откладывая в сторону бумаги.
- Подмени меня завтра с утра, а!?.
- На долго?
- Да, нет.Часа на два –на три. Свекровь перевожу…
- Куда переводишь?
- Свекровь у меня квартиру получила, почти месяц назад. Пока ремонт, то, да сё …в общем перевезли мы её …
- Поздравляю.
- Спасибо. Только с этим переездом такой геморрой…
- Представляю. Квартира то хоть хорошая?
- Да уж в любом случае лучше, чем была. Я хоть спокойно спать смогу…
- А раньше, что не спалось?
- Ой, да проблем столько с этой квартирой было. Дом аварийный. То трубы потекут, то стена треснет… Но это у соседа, а у моей свекрови балкон аварийный был. Я ей по сто раз на день звонила, напоминала и даже на двери табличку приклеила, что б не выходила на балкон, а она нет-нет, да выйдет. Сама понимаешь: старый человек…Так, что я этого расселения больше неё ждала.
- А, что тебе перевозить надо, если свекровь уже перевезли, мебель?
- Нет, мы так решили, что рухлядь эту в новую квартиру тащить не стоит…
- Так, а завтра, что?
- Я на семь утра машину заказала, из подвала вещи забрать.
- А старая мебель в квартире осталась?
-Да, может кто из строителей себе на дачу захочет, или на дрова…а в подвале там картошка, закрутки, шины … в общем, пока всё не растащили, в гараж перевезём. Так, что, подменишь?
- Подменю, не волнуйся.
- Спасибо, Олеся, с меня шампусик.
- Только в моём кабинете Инна с утра принимать будет…
- Так , в моём и принимай, ключи я регистратуре оставлю.
На следующий день, когда Юлия Валерьевна, немного припозднившись пришла на работу и, переодеваясь, стала рассказывать Олесе о всех злоключениях, связанных с переездом, из кармана её шубы выпали ключи и громко звякнули.
- Юль, ключи упали – сказала Олеся и хотела поднять их, но Юлия Валерьевна, ловко присев, уже схватила колечко с закреплёнными на нём ключами и, позвенев ими над головой, словно колокольчиком, театрально выкинула их в мусорницу, стоящую возле стола, где они беззвучно утонули в бесчисленном количестве бумаг
-Всё – радостно сказала она – прощайте бессонные ночи и бесконечные телефонные звнки. Даже не верится, что вся эта эпопея с переездом закончилась.
- Это, что ключи от старой квартиры были?
- Да. – облегчённо вздыхая и надевая белый халат, отвечала Юлия Валерьевна
- А разве не нужно их сдавать?
- Нужно, конечно. Но я там с девочкой из домоуправления договорилась, что б она отметила, что мы сдали. Не знаю, что бы я делала, если б, как все сдала бы их. Весь месяц моя свекровь, голову мне морочила: то торшер забрать ей надо, то поискать полотенце какое-то…Вот так весь месяц туда- сюда промоталась, но сегодня – настал конец моим мучениям. Всё, пойду главному покажусь. С этими словами Юлия Валерьевна вышла из кабинета. Олеся стала было собираться, но вдруг, сама, не понимая зачем, присела на корточки, запустила руку в мусорную корзину, нащупала в бумагах ключи и вытащив их, спрятала в карман. Если бы кто – то спросил Олесю: зачем она взяла эти ключи, то ответа у неё не нашлось бы. Некая сила, к присутствию которой в своей жизни она давно уже привыкла, побудила её взять эти ключи, без каких-либо видимых на то причин. В тот момент, она и представить себе не могла, как они ей пригодятся. Переодевшись, молодая врач вышла в коридор, где встретила пожилую санитарку с тележкой для уборки.
- Любовь Матвеевна – обратилась к ней Олеся – не в службу, а в дружбу, очистите, пожалуйста корзину в кабинете Анохиной, пока она от главного вернулась…
- Одну минуточку, Олеся Игоревна…
Любовь Матвеевна, которая очень дорожила своей работой, а от того старалась угодить всему персоналу больницы, сразу засуетилась и ускорив шаг подкатила свою тележку к кабинету, из которого только что, вышла сама Олеся. Не прошло и нескольких минут, как корзина из кабинета Юлии Валерьевны была очищена, и Олеся, попрощавшись с санитаркой, пошла домой, перебирая пальцами колечко с ключами в кармане.
На следующий день, после работы за ней заехал Михаэль и они, по своему обыкновению, поехали в кафе.
- Подожди, малыш – сказал он ей, остановив машину возле двухэтажного офисного здания - я на минутку, только проект договора человечку отдам и сразу к тебе.
- Я буду скучать - сказала она, по-детски надув губки и притворно обижено посмотрев на него. Михаэль потянулся к ней и легко коснулся губами её губ.
- Так не будешь скучать?
- Буду – отвечала она – Хочу ещё. Он притянул её к себе и на этот раз поцеловал так страстно, что у неё перехватило дыхание. Когда же Михаэль вышел из машины, и она повернула голову, чтобы помахать ему рукой, то неожиданно увидела Кирилла, который стоял возле входа в здание и смотрел на неё совершенно ошалелыми глазами.
- Он всё видел - эта мысль, точно пуля, казалось пронзила не только её разум, но и сердце. От неожиданности она не могла пошевелиться и только смотрела неотрывно в глаза Кирилла. В его взгляде было что-то пугающее и немыслимое. Ужас? Разочарование? Презрение? Ненависть? Отвращение? Наверняка все эти эмоции она прочла в его взгляде, но было ещё что-то, что вызывало у Олеси ужас и чувство опасности. Когда он, наконец отвернулся от неё и пошёл дальше, ей показалось, что прошла вечность. Да, именно тогда он сам, а не она, подписал себе смертный приговор. Могла ли она поступить иначе? Нет. Потому, что он узнал её секрет. Потому, что в его взгляде она прочла то, что не оставляло ему шанса на жизнь - вызов.
Все мысли Олеси теперь были заняты поисками способа устранения угрозы под именем Кирилл. Почти месяц она следила за ним. Ей стало известно о Кирилле практически всё, но самое главное, она увидела ту самую девушку, с которой у него был роман и узнала график их встреч. Эта слежка была сложнее, чем слежка за Михаэлем, во-первых, у Олеси не было больше машины, а во-вторых на дворе была зима со всеми вытекающими, из этого обстоятельства, последствиями. Простояв однажды на холоде, в азарте слежки за «сладкой парочкой» около двух часов, Олеся заболела. Как-то, когда от высокой температуры она находилась не то в бреду, не то во сне, ей почудилось непонятное видение: странная девушка, лицо которой Олесе разглядеть никак не удавалось из-за распущенных чёрных волос, звала её по имени. Одета незнакомка была тоже странно, на ней было какое-то длинное просторное платье-колокол на вид очень старое и даже обветшалое. Незнакомка протягивала ей ключи, звонко звеня ими и маня за собой. Олеся, чувствуя необыкновенное доверие к незнакомке, повиновалась и шла за ней, как зачарованная, не сводя глаз с её удаляющейся фигуры, и совершенно не замечая ничего вокруг себя. Неожиданно та остановилась и обернулась к Олесе. Ничего не говоря, девушка попятилась прочь от Олеси и оказалась на большом, но ветхом деревянном балконе. Тут только Олеся заметила, что находится в незнакомом ей помещении и не может пошевелиться. С трудом преодолев это состояние, девушка протянула руки к незнакомке, но та страшно засмеявшись крикнула: «свобода» и в тот же миг балкон, на котором она стояла рухнул.
От страха Олеся вздрогнула и проснулась. Сердце её бешено колотилось, но теперь она знала, что ей надо делать. Это новое знание невероятно её успокаивало, а болезнь, которая после этого странного сна, пошла на убыль, обеспечивала её не только больничным, но и возможностью сосредоточится на продумывании деталей предстоящего устранения угрозы.
Когда Олеся окончательно выздоровела и впервые вышла, после болезни, на улицу, уже была весна. Лёгкий тёплый ветерок кружил ей голову ожившими запахами и совершенно пьянящей вольностью! Олеся шла по улице переполненная восторженным чувством ожидания чуда, которое заставляло её улыбаться. С тех пор, как она нашла выход из своей затруднительной ситуации и продумала все детали по разрешению этой проблемы, это чувство не покидало её ни на минуту. Сразу после работы, она поехала в ближайший торговый центр и купила длинный чёрный парик, ярко красный пуховик и высокие чёрные сапоги на высоком каблуке. Все вещи были достаточно дорогие и очень подходили ей, но не это было решающим в её выборе, главным было то, что эти вещи делали её практически неузнаваемой, что было несомненно важно для осуществления её плана. Последив за своими «подопечными», как мысленно их называла Олеся, ещё пару дней, она, сразу после ночного дежурства в больнице, вернулась домой, переоделась в купленные недавно вещи и, скрыв свои волосы под чёрным длинным париком, смело отправилась в салон, где работала любовница Кирилла - Тома.
Салон, располагался на первом этаже обыкновенной кирпичной пятиэтажки и внутри был таким же убогим, как и снаружи.
- Да, - подумала Олеся - в таком салоне много не зарабатывают.
Не многочисленные клиентки этого заведения, женщины близкие к пенсионному возрасту, скорее всего жительницы близлежащих домов сидели на узких диванчиках и переговаривались в полголоса с любопытством поглядывая на вошедшую солидную молодую особу с длинными чёрными волосами, в ярко красном стильном пуховике. Именно так выглядела Олеся, которая, делая вид, что не замечает обращённых к ней любопытных взглядов не только посетителей салона, но уже и мастеров, подошла к стойке администратора и поинтересовалась у молоденькой девочки, стоящей за ней, тоном уставшей от поклонников кинодивы:
- Скажите, можно записаться на маникюр?
Её голос был мягким и тяжёлым, как настоящий бархат. Такой голос был способен не просто окутать человека, очаровать и заставить верить во что угодно, но и повиноваться его обладателю. Никто на свете, кроме Михаэля не знал, что Олеся способна обладать таким голосом. Олеся же, зная цену магии собственного тембра, применяла её только в самых редких случаях.
- Да, конечно – робко отвечала та – когда вам удобно?
- Если можно, то сейчас.
Администратор, с трудом оторвав зачарованный взгляд от Олеси, повернула голову в сторону стоящего у самого окна маникюрного столика, за которым склонившись над пухлой рукой внушительных габаритов, клиентки сидела миловидная блондиночка в форменном костюмчике и, переведя взгляд на монитор компьютера щёлкнула пару раз клавишами мышки.
- Мастер сейчас занята, - робко, точно извиняясь начала девушка - если подождёте пол часика…
- Я подожду – не дав ей договорить, ответила Олеся
- Тогда прошу вас пройти вон туда, на диванчик. – улыбаясь ответила администратор, не сводя с Олеси восхищённых глаз и приглашая её, жестом, в глубь салона.
- Спасибо- так же бархатно ответила Олеся и прошла к диванчику, который стоял прямо за спиной клиентки маникюрши. План Олеси состоял в том, чтобы расположить к себе любовницу Кирилла, возможно даже подружиться с ней, что бы однажды та привела его на балкон, который был показан Олесе в видении, но никаких деталей этот план не имел, поэтому Олеся доверилась той самой неведомой силе, которая всегда её выручала. На счастье, Олеси, эта самая сила, что принудила её взять ключи, а много раньше помогла отыскать в гербарии нужную травку, и теперь вела её в нужном направлении. Для начала, чтобы иметь представление об интеллекте своей» подопечной», Олеся решила подслушать её разговор с клиенткой. Для этого она села, как можно ближе и взяв в руки первый попавшийся ей журнал, принялась усердно изображать из себя увлечённую читательницу, одновременно вслушиваясь в разговор. Женщины разговаривали довольно тихо и сперва до слуха Олеси доносились лишь отдельные слова, но вскоре она привыкла к манере их разговора и стала отлично различать каждое слово.
- И что он? – донёсся до Олеси вопрос клиентки.
- Сказал: ищи квартиру, с мамой твоей я жить не буду. А у меня, что, есть время искать? - отвечала маникюрша. – Тётя Валя, может поспрашиваете в ваших домах, вдруг кто сдаёт?
- Поспрашиваю, Томочка, поспрашиваю, а он сам то почему не ищет? Через этот… как его … интернет?
- Говорит, что на работе не может – начальник строгий, следит за ним всё время, а дома – жена
- Вот же беда! – вздохнула клиентка и добавила: а может тебе парня молодого найти, а? На чёрта он тебе сдался, женатик этот?
- Знаете, что тётя Валя… Это моя жизнь. Не хотите мне помочь квартиру найти – не надо…
- Да поспрашиваю я, сказала же. Просто мне тебя жалко. Пока молодая семью надо строить…
- А я и хочу семью построить…
- Это с женатым то?
- Разведётся – зло ответила Тома.
- Все они так говорят…
- Можете всё, что хотите говорить, вы его не знаете…Всё, готово.
- Ладно, Томочка, не злись на меня, я же, как лучше хочу. Спасибо за маникюр, теперь не стыдно на свадьбу пойти. Мастерица ты - высший класс
- Так поспрашиваете?- с надеждой в голосе спросила маникюрша.
- Спрошу, обязательно – выставив обе руки перед собой и точно сравнивая их, отвечала клиентка.
Как только место перед маникюршей опустело, она протёрла столик влажной салфеткой, предварительно чем-то ароматным взбрызнув его и пригласила Олесю:
- Присаживайтесь, пожалуйста.
Олеся поздоровалась и присела, положив руки на столик прямо перед собой.
Маникюрша взяла её руки в свои и, внимательно осмотрев их под лампой спросила:
- Судя по всему, вы недавно маникюр делали, что перекрыть хотите?
- Да, хотелось что- то по ярче, для настроения, понимаете?
Понимаю, вздохнула девушка, выкладывая перед Олесей немыслимое число образцов лаков.
- Вот это палитра – улыбнулась своей ослепительной улыбкой Олеся. – Даже не знаю на чём остановиться – перебирая образцы сказала Олеся … вы, что посоветуете?
- Ну, учитывая вашу форму ногтей и цвет кожи, я бы посоветовала вам вот этот или любой хамелеон.
- О, нет, хамелеон, пожалуй, слишком смело для меня
- А мне кажется, что именно вам он очень подойдёт, во всяком случае для поднятия настроения – точно. Вот, смотрите – девушка протянула Олесе свою руку и тёмно-фиолетовый лак, на её аккуратно подстриженных ноготках, едва оказавшись в лучах настольной лампы, тут же изменил свой цвет на золотой.
- Какая прелесть, но мне бы хотелось, что-то по цвету ближе к моему, пуховику- и она показала на пуховик, который специально не оставила на вешалке, а повесила на спинке стула позади себя.
- Понятно, сейчас поищу…- задумчиво сказала Тома и принялась что-то искать в многочисленных ящичках стола.
Воспользовавшись тем, что маникюрша отвлеклась, Олеся вытащила телефон из кармана пуховика и, извинившись перед, ней, прикрыв трубку рукой тихо заговорила.
- Да, я вас слушаю. Да, сдаю. Однокомнатная, место? Да, тихое и метро рядом. Комната большая, светлая, двадцать пять метров, балкон большой. Кухня - десять, санузел совмещён. Почему так дёшево? Потому, что дом старый…Посмотреть? Сегодня не получится, там проводку меняют, так, что света не будет, а завтра, пожалуйста…Хорошо, договорились… Когда Олеся договорила с воображаемым оппонентом, то увидела, что на неё,практически не мигая смотрит Тома.
- Простите, я тут, случайно услышала… Вы продаёте или сдаёте квартиру?
- Сдаю и не я, а моя подруга. Укатила по контракту на два года в Америку, а меня попросила сдать её квартиру. И зачем я только согласилась? Была бы моя квартира, а то чужая… Мало ли что. Люди такими свиньями бывают. Конечно лучше бы по знакомству, но у меня таких знакомых нет. А по объявлению приходят всё какие-то ненадёжные.
- А мне можно посмотреть?
- Так я же только, что на утро уже договорилась…- притворно сокрушилась Олеся.
- А сегодня, никак нельзя?
- А вы одна или семья?
- Я с мужем.
- Детей нет?
- Пока нет.
- Ладно - задумчиво сказала, Олеся- когда вы сегодня можете подойти?
- После пяти, а квартира далеко?
- Нет, не очень. Пишите адрес.
И Олеся продиктовала маникюрше адрес квартиры свекрови Юли Валерьевны. Когда то, ей довелось подвезти коллегу к дому её свекрови на юбилей и помочь нести торт для именинницы. Тогда-то она и запомнила, пригодившийся теперь адрес. Убедившись, что Тома записала всё верно, Олеся продолжила: Сегодня, к сожалению, я никак не смогу, но я оставлю вам ключ под ковриком и вы, как посмотрите квартиру, положите его обратно, под коврик, а то у меня, как вы понимаете, завтра с утра другой показ.
Затем, она оставила обалдевшей от счастья Томе, совершенно «липовый «номер для связи, предупредив, что этот номер будет в её распоряжении только с завтрашнего утра и, сделав маникюр ушла, попросив никому, кроме мужа, ничего не говорить, чтобы никто не мог сглазить их почин. Тома, очарованная её голосом и манерами, смотрела на неё своими голубыми глазками и радостно хлопая ресницами охотно со всем соглашалась. Надо ли говорить, что, вернувшись домой и переодевшись, Олеся тут же отправилась по адресу оставленному Томе, чтобы узнать насколько плох балкон и, если потребуется довести его аварийность до максимума.
Дом свекрови Юлии Валерьевны стоял в окружении таких же расселённых зданий. С первого взгляда можно было подумать, что в домах ещё кто-то жил, хотя тоскливая ностальгия сквозила из каждого тёмного окна, из каждого пустого подъезда этих строений. Покинутые своими жильцами они казались угрюмыми обелисками, скрывающими в чертогах своей памяти детские голоса, смех и слёзы своих ушедших навсегда хозяев. Шторы на окнах, кое- где забытые цветочные горшки на подоконниках создавали иллюзию жизни там, где её уже не было.
Поднявшись на последний этаж, Олеся быстро нашла нужную ей квартиру и легко открыла дверь ключом. Квартира, благодаря оставшийся в ней мебели имела вполне жилой вид, только разбросанные кое-где вещи выдавали недавний переезд. Олеся без труда навела порядок в комнате, протёрла пыль и осторожно шагнула на балкон. Деревянный пол опасно прогнулся под её ногой и скрипнул. Она попробовала топнуть ещё раз и поняла, что, если она топнет в третий раз, то пол не выдержит и рухнет. Очевидно, что дожди, которые лили всю последнюю неделю её болезни, внесли свой весомый вклад в окончательное разрушение пола этого балкона. Обойдя ещё раз всю квартиру и убедившись, что следов переезда не осталось, она, тщательно протёрла ключ и, уложив его под коврик, вышла во двор. Оглядевшись по сторонам, Олеся определила, где самое удобное место для парковки и зашла в ближайший от него подъезд. Ей казалось, что она ждала целую вечность, постоянно вглядываясь в межэтажное окно в надежде увидеть машину Кирилла. Наконец, после нескольких часов ожидания она заметила, как во двор въезжает его Тойота. Мелкая дрожь пробежала по телу Олеси и сердце яростно забилось в груди. Она отошла в сторону от окна, справедливо опасаясь быть замеченной, и, скрывшись в подъездном мраке, продолжила своё наблюдение. Из машины вышли её» подопечные». Они, очевидно, были настолько заняты друг другом, что совершенно не обращали внимание ни на пустоту двора, ни на зловещую тишину вокруг. Крепко обнявшись, молодые люди бодрым шагом направились в подъезд, из которого несколько часов назад вышла Олеся. Как только их силуэты исчезли в темноте подъезда она спустилась вниз и пригнувшись, прокралась к машине. Ранние весенние сумерки уже совершенно сгустились и вскоре она заметила, что в окне возле балкона мелькнул свет фонарика. В это время большая пятнистая кошка подошла к Олесе и мяукая стала тереться о её ногу. Неожиданно для себя, ведомая всё той же странной силой, Олеся схватила кошку и бросила её на капот, припаркованной машины Кирилла. От неожиданности кошка громко мяукнула и, как только её лапы коснулись машины, двор огласил сильнейший вой сигнализации… Олеся присев спряталась за машиной и наблюдала, как две чёрные фигуры выскочили на балкон практически одновременно и тот рухнул… За воем сигнализации она не слышала ни грохота рухнувшего балкона, ни криков, упавших с ним людей. Не дожидаясь, когда сигнализация прекратит свой вой, она вышла из-за машины и, медленно, почти в полной темноте, побрела к месту обрушения балкона. Включив фонарик на телефоне, Олеся увидела Кирилла и Тамару, лежащих вместе с обломками балкона на разбросанных возле дома швеллерах. Глаза Кирилла были закрыты, из глубокой раны на голове текла кровь. Олеся прикоснулась к его, ещё тёплой шее и попробовала нащупать пульс, но пульса у Кирилла уже не было, отойдя от него, Олеся подошла к Томе, та лежала лицом вниз и тоже не подавала признаков жизни. Поиски пульса у Томы тоже ни к чему не привели. Молодые люди были мертвы. Тогда Олеся, вспомнив о ключе, одела перчатки и обшарила карманы Кирилла. Найдя ключ, она положила его в карман пальто и быстро зашагала в сторону метро. На душе у неё было так легко, словно с неё упал тяжёлый камень. Улыбаясь она достала телефон и написала Михаэлю только два слова: люблю тебя. Она не ждала ответа, просто сейчас ей очень хотелось сказать ему об этом. Начинался дождь, когда она вошла под крышу метрополитена.
Глава 60.
Даже сейчас, лёжа с закрытыми глазами на маленьком диванчике в комнате своей умирающей матери и вспоминая то переживание необыкновенного облегчения и внезапно обретённой свободы, Олеся улыбалась.
Почувствовав, что головная боль прекратилась, девушка открыла глаза и взглянула на мать. Та лежала, как и прежде неподвижно с выражением полной отрешённости на исхудавшем и осунувшимся лице. Её беспомощный, неподвижный вид больше не внушал Олесе трепетного чувства безысходности и сожаления. Но она не думала о происшедших в ней изменениях, причиной которых могли быть, как чтение романа, так и внезапные воспоминания, которые неожиданно всплыли в её памяти. Хотя возможно именно они повлияли на то что, ставшие уже привычными за последнее время, сантименты сменило другое чувство, холодное и неживое, название которого, она ещё не знала. Девушка утомлённо встала с диванчика и, подойдя к окну, одёрнула штору. За окном уже темнело. Сиреневое небо, ещё прощально розовеющее над горизонтом, высоко над ним, уже было абсолютно чёрным и поблескивало первыми звёздочками, похожими на мелкий серебристый бисер. Олеся, облокотившись на подоконник и подперев кулачками подбородок, вглядывалась в стремительно чернеющее небо, как делала это раньше, в далёком детстве. Только теперь, глядя на звёзды, она уже ни о чём не мечтала, а просто перебирала в памяти моменты своей жизни, но все они были слишком земными и чужими этому космосу. Тем временем, звёзды за окном становясь многочисленнее и ярче, превращались из крошечных бисеринок в жемчужную россыпь, освещающую собою бездонную мглу наступившей ночи. Но даже магия этого действа была не в силах овладеть её душой, потому, что, глядя в это беспредельное небо, мысли девушки были прикованы к земле так прочно и тяжело, что она не замечала ни постепенно наплывающей на город тьмы, ни мириады звёзд, мерцающих в бесконечной глубине космического пространства.
Олеся вспоминала, как наследующий день, после гибели Кирилла, ощущая непреодолимую потребность в действии, она впервые пошла к Тане. Зачем? Пожалуй, за ответ на этот вопрос в то время, ничего не подозревающая, Таня, готова была бы многое отдать, но даже сама Олеся, в момент принятия решения о своём визите к ней, ответа на него ещё не знала. Ответ на этот вопрос придёт к ней позже, а в тот момент её вела та самая сила, которая так цинично и умело руководила поступками девушки последнее время и в происхождении, которой ей так не хотелось разбираться. Теперь, после устранения Кирилла, Олеся, впервые чувствовала себя настолько свободной в своих действиях, что не воспользоваться этой свободой, казалось девушке верхом глупости. Надо сказать, что отсутствие Михаэля, который был в ту пору в командировке, было, как нельзя кстати и давало ей дополнительный простор для манёвра, в реализации далеко идущих планов, касающихся развития их отношений. Она хотела знать, где и чем он живёт, что видит каждое утро открывая глаза, в конце- концов понять, что удерживает его рядом с женщиной, когда-то ставшей его женой.
Олеся с трудом дождалась окончания рабочего дня и буквально выскочив из кабинета быстрым шагом пошла в ближайший кафетерий, что б купить какую - ни будь выпечку для визита к соседке. Невероятный прилив энергии и волнения заставлял её торопиться. Придя домой она приняла душ и, переодевшись в домашний велюровый костюм чёрного цвета с золотой эмблемой на груди, освежила макияж.
- Собираюсь, как на свидание –мелькнуло у неё в голове – так это и есть свидание – ответила она себе и, взяв тарелочку с пирогом спустилась на этаж ниже. Она не задавалась никакими вопросами и сверхзадачами, просто делала то, что должна была делать. Нажав кнопку звонка, Олеся прислушалась к происходящему за дверью, успев при этом подумать:
- Ничего, мне бы разок у него побывать, а там… один то раз пустит…
Когда дверь открылась, и она увидела Таню, без макияжа, в простеньком сатиновом халатике в горох и серых тапочках, надетых на босую ногу, её постигло некоторое разочарование. Перед ней стояла заурядная» домашняя курица», так сразу окрестила про себя соседку Олеся.
- Бигуди ещё не хватает – злорадно подумала она, грустно улыбаясь и глядя в удивлённые глаза, хозяйки квартиры.
- Добрый вечер, можно к вам? - спросила она мягким, немного робким голосом и протянула, недоумевающей Тане тарелочку с пирогом.
Так началась их дружба, хотя, если быть предельно объективными, то «дружбой» их отношения называла только Таня, Олеся же о них вообще не думала. Она только прислушивалась к силе, присутствовавшей в ней или действовала по наитию.
Дружба, в понимании Олеси, вообще, была чем-то несбыточным, можно сказать сказочным, а потому, совершенно невозможным в современном мире. Она, повинуясь общепринятым требованиям, едва покинув родительский дом, азартно приняла правила игры, в которое играло всё общество, окружающее её и, вскоре уже легко называла друзьями тех, кто, на самом деле, друзьями её не являлся. Надо ли говорить, что и к самому понятию «дружбы» она относилась с такой же лёгкостью.
Её дружба с Таней не вызывала у дочери писательницы, никаких эмоций. Заботу о себе, Олеся воспринимала, как услугу, за которую, рано или поздно, необходимо будет расплатиться и потому, не упускала даже малейшей возможность сделать это, дабы соблюсти паритет в отношениях. Таня, чрезмерно, по её мнению, общительная, но напрочь лишённая реализации этой своей жизненной потребности, растеряв в заботах о детях практически всех подруг, была, по мнению Олеси, обязана ей уже тем, что приобрела в её лице внимательного слушателя. Когда же «новая подруга» девушки заболела и на плечи Олеси легла дополнительная нагрузка в виде ухода за ней, то она восприняла, это обстоятельство, как некую индульгенцию, за все свои грехи перед подругой. Впрочем, как бы это странно не звучало, но вины своей перед Таней, Олеся и до этого события, вовсе не ощущала, более того, чем дольше длилась их дружба, тем больше Олеся тяготилась ею и сегодня, она окончательно поняла, что Таня – последняя помеха на её пути к счастью с Михаэлем. Когда эта мысль, сверкнула в её голове, подобно крохотной яркой звёздочке на небосводе, Олеся улыбнулась, предвкушая то ощущение свободы и счастья, которое вскоре её могло ожидать.
Глава 61.
Вернувшись на диванчик, она села, подобрав под себя ноги и положив раскрытый роман на колени. Большая часть исповеди её мамы была прочитана, но всё ещё не обдуманна ею. Девушка тяжело вздохнула и продолжила чтение:
Больше двух недель Олег Николаевич пытался найти ответы на поставленные Вероникой Павловной вопросы, но вынужден был признаться, что ведомство, занимающееся этими вопросами, принципиально не делится своими секретами с представителями их структуры. Вероника Павловна восприняла эту новость равнодушно, точно и не ожидала ничего другого.
- Ну, что ж – сказала она, со вздохом пожав плечами – может так даже лучше.
В течении этих двух недель она пыталась примириться с мыслью, что однажды Олег Николаевич сообщит ей о том, что Оля – убийца, но у неё ничего не получалось. Разум писательницы отказывался участвовать в этом абсурде, а память упрямо рисовала ей картинки из Олиного детства, совершенно лишая измученную мать, возможности быть объективной. Однажды, листая свадебный альбом Оли, который всё ещё находился у неё, Вероника Павловна вспомнила, как за пару месяцев до гибели Вадима, она встретила его на парковке у супермаркета.
- Вадик, привет! – окликнула она его
- Здравствуйте, Вероника Павловна! – отвечал он, обернувшись на её голос,
- Ты один? А где Оля?
- Не знаю, на работе, наверное.
- Что значит «не знаю»? Вы поссорились, что ли?
Вадим, которому вопрос был явно неприятен, опустил на минуту глаза и вновь подняв их ответил:
- Нет, мы не ссоримся. С чего вы взяли?
- Подожди, я же вижу, что что-то не так. Как ты можешь не знать, где Оля, она ведь твоя жена, между прочим. – укоряя зятя, сказала Вероника Павловна.
- Вот именно, что между прочим – зло процедил сквозь зубы, Вадим.
Вероника Павловна, не ожидая от, всегда милого и улыбающегося Вадима такой реакции, почувствовала, что перегнула палку и, неловко, засуетилась:
- Так! Что случилось? Ты мне должен всё рассказать. Что там у вас происходит?
- Извините, Вероника Павловна, но это наши дела, семейные.
- Я и не собираюсь вмешиваться в ваши дела, но речь идёт о моей дочери, а ты не знаешь где она…
- Да не знаю, но я не привык никому плакаться в жилетку.
- Причём туту «плакаться». Просто вы с Олей ещё молодые, не опытные, горячие можете дров наломать…- сказала она, по-матерински потрепав его волосы. На удивление это подействовало. Вадим, неуклюже перевалился с ноги на ногу, опустив глаза, но вскоре ухмыльнулся и в его лице появилось, что-то детское
- Может, тогда, зайдём в кафетерий? Не на улице же нам разговаривать, а там очень вкусные пирожные и отменный кофе – сказал он.
- Как ты красиво это сказал: «отменный кофе» - кокетливо улыбнувшись, заметила писательница, беря зятя под руку - я прямо почувствовала себя дамой девятнадцатого века.
- У меня же тёща – писательница, так уж я стараюсь соответствовать – улыбнулся Вадим, увлекая её к кафетерию.
- Ну вот, теперь я вижу, что мой Вадик вернулся – воскликнула Вероника Павловна, обрадованная его шуткой – Только, чур, я угощаю, хотя, честно говоря, не думаю, что в кафетерии при магазине может быть «отменный» кофе.
- Нет, Вероника Павловна, при всём уважении, но пригласил вас я, значит и угощать буду тоже я, тем более, что вы, как я вижу, сомневаетесь в моём вкусе…
- Нет, я не то, что бы сомневаюсь…
Когда они оказались кафетерии и на их столике уже дымился ароматный кофе, а на блюдечках красовались пирожные разговор продолжился.
- Беру свои слова обратно, кофе, действительно отменный – сказала писательница, отпив из белой круглой чашки. – А я, признаюсь, такие заведения всегда обхожу стороной.
- И напрасно
- Теперь уж я и сама вижу, что напрасно. Даже что-то есть в том, что б вот так сидеть, пить не спеша кофе и смотреть, как люди с тележками ходят туда- сюда… Можно, даже о каждом из них придумать целые истории. Впрочем, это распространяется только на меня, а тебе, такой ерундой заниматься будет скучно…
- Ну, почему же. Я тоже люблю смотреть со стороны на людей и думать о том, как они живут, куда спешат, ждёт их кто ни будь или не ждёт.
Он сказал это обыденно, возможно даже просто для поддержания разговора, но с такой пронизывающей каждое слово тоской, что на душе у писательницы сделалось неспокойно, но она, не подав вида, продолжила:
- И часто ты тут наблюдаешь за людьми? – испытующе глядя на Вадима, спросила она.
- Каждый день. – отвечал он и в голосе его ей послышались нотки обречённости и стыда.
- Может, всё-таки расскажешь, что у вас происходит? Я Ольге ничего не скажу, обещаю.
Он взглянул на неё нерешительно, точно взвешивая все «за» и «против». Наконец, очевидно приняв решение, Вадим вздохнул и выдавил из себя:
- Я и сам не знаю, что тут рассказывать? С чего начать?
- Вы поссорились? – старалась помочь ему, облегчить душу, Вероника Павловна
- Если бы – усмехнулся Вадим.
- Ничего не понимаю…
- Вот и я, Вероника Павловна, ничего не понимаю. Думал, что переедем в эту квартиру всё наладится, наконец дети появятся, а всё стало ещё хуже.
- Стоп. Что значит «стало ещё хуже»? У вас же всё хорошо всегда было…
- Для вас…для друзей … для коллег, а для себя… нас уже давно нет.
- Давай не будем торопиться с такими определениями…Вы – семья, а в семье всякое бывает. Возможно у вас кризис, но это просто надо понять и пережить. А так сразу» нас давно уже нет» …
- Да не сразу – отчаянно возразил ей Вадим, - я же вам говорю…Оля сама по себе, я – сам по себе, как чужие.
- Ничего не понимаю! Не ссорились …? Тогда, почему…?
Он криво улыбнулся и подняв глаза к потолку ответил удивительно спокойно:
- Я тоже ничего не понимаю. Она не любит меня.
- Это она так сказала?
- Думаете об этом надо непременно сказать? – ухмыляясь ответил вопросом на вопрос молодой человек.
- Ты думаешь у неё кто-то есть?
- Не знаю, я об этом не думал – равнодушно ответил Вадим – Я знаю, что у меня её больше нет.
- Может ты излишне драматизируешь? Ты же знаешь, Оля очень ответственная и у неё такая работа…
- Не в работе дело.
- А в чём?
- Не знаю. Раньше я замечал небольшой холодок в наших отношениях, но думал – пройдёт, потом холодок превратился в лёд, а теперь я чувствую, что мешаю ей.
- Как это «чувствую, что мешаю»? Ты говорил с ней?
- Нет! Сто раз собирался…а потом, посмотрю на неё и не могу…
- Вадик, ну, что за глупости! Мне кажется, что в ваших отношениях слишком много быта. Может вам поехать куда – ни будь, отдохнуть?
-У нас отпуска только в конце лета.
- Тогда устрой ей романтический вечер. Купи шикарные цветы, зажги свечи, закажи ужин в ресторане и поговори … Я уверена, что ей не хватает романтики. Знаешь дом- работа, дом-работа - это любого может свести с ума.
Глаза молодого человека заблестели, их прозрачность наполнилась светом надежды, и он спросил:
- Вы думаете дело в этом?
- Уверена – соврала она, уже тогда отлично понимая в чём, а вернее, в ком проблема на самом деле. – Ну, как тебе идея? – ослепительно улыбаясь, спросила она.
-Идея – шикарная, спасибо. Главное, что б сработала. – ответил, Вадим и она заметила, как оживилось его лицо.
Он тут же стал советоваться с ней, как лучше обставить это мероприятие и в каком ресторане заказать еду
- Да, и сыграй ей ту песню, Битлз, из-за которой она в тебя влюбилась…
Вадим слегка покраснел, словно речь шла о чём-то очень личном и, поцеловав её руку, сказал преданно глядя ей в глаза:
- Спасибо вам, Вероника Павловна, вы даже и представить себе не можете, что сделали для меня. Так всё просто, а я и не догадался. Теперь всё получится… а летом, я увезу её на море, туда, где мы познакомились…Я найду тот ресторан… и там я спою ей …Спасибо, вам…
Он совершенно переменился. Из взрослого человека Вадим превратился в того самого мальчишку с горящими глазами, который играл на гитаре в маленьком ресторанчике, неподалёку от моря…
Больше она не видела Вадима живым, но теперь, Вероника Павловна, точно знала, что идея, предложенная ею, не сработала, впрочем, она и тогда слабо верила в свою идею, но, очередная роль, которую она играла, не предполагала серьёзного отношения к ситуации.
Теперь же она, оглядываясь на свою жизнь ужасалась количеству допущенных ошибок и беспечности с которой она их совершала. Эти мысли уничтожали её, но избавиться от них она уже не могла, поэтому, когда генерал сказал, что никаких сведений о причастности Оли к гибели Ромы и его девушки нет, она почувствовала некоторое облегчение.
- Ника – обратился к ней, Олег Николаевич, заключая её в свои объятия – тебе надо на воздух.
- Я не хочу. – равнодушно ответила она, кладя голову ему на грудь.
- Это не пожелание, а необходимость – сказал генерал, целуя ею руку.
- Олег, как ты можешь любить меня, ведь я же чудовище…
- Это, что за новости – голосом сердитого учителя, отвечал Олег Николаевич, взяв Веронику Павловну за подбородок и поцеловав её, чуть приоткрытый рот. – Чудовище не может быть так прекрасно…
- Может, Олег, может…- грустно отвечала писательница, вновь укладывая голову на грудь генерала.
Улыбка исчезла с лица мужчины, и он глубоко вздохнул:
- Мне приходилось видеть чудовищ, поверь мне, ни одно чудовище не способно осознать себя чудовищем.
- Это, конечно аргумент – ухмыльнулась Вероника Павловна
- Так, что насчёт прогулки? – сменил тему Олег Николаевич.
- Пойдём – вздохнув ответила она, высвобождаясь из его объятий.
- Вот и отлично, заодно поговорим о моей поездке
- Ты уезжаешь? – оживилась Вероника Павловна
- От нотариуса пришло письмо… Одевайся, в парке поговорим.
Вероника Павловна неохотно пошла в спальню переодеваться и через полчаса они уже не спеша шли, под руку в парк.
- Спасибо, что вытащил меня – сказала писательница, поправляя, растрёпанные тёплым ветром, волосы. – Дома, я бы точно с ума сошла.
Он ласково похлопал её по руке и, молча, улыбнулся.
- Расскажи, что там в письме?
- Наш нотариус договорился с Михаэлем на август
- На август, значит…
- Да, а, что такое?
- Нет, ничего…- задумчиво отвечала Вероника Павловна, решив не посвящать Олега Николаевича в свои мрачные думы, которые без сомнения имели право на существование. Последнее время самочувствие её заметно ухудшилось и, наша героиня, боялась просто не дожить до заветного августа
Они прошлись ещё немного и сели на деревянную скамейку, стоящую вдоль аллеи.
- Знаешь – начала Вероника Павловна – я последнее время всё пытаюсь понять, когда Оля стала такой?
- Какой?
- Как Галя сказала «каменной». Мне казалось, что она раньше меня не обманывала, что я для неё была самым близким человеком…Когда я её упустила?
Олег Николаевич молчал лишь изредка, поглядывая на неё.
- Нет, она не была такой, с ней что-то происходит…Даже Галя это заметила, а я – мать…
- Ты тоже заметила – прервал молчание генерал – но молодые девушки с подругами всегда теснее общаются, чем с мамами.
- Да, - задумчиво произнесла писательница – в этом ты прав. И всё же мне кажется не подари я ей этот кулон всё было бы иначе…
Олег Николаевич внимательно посмотрел на неё:
- Возможно, но ты ведь не могла не подарить его, это же ваша семейная традиция.
- Традиция - всё ещё задумчиво, повторила Вероника Павловна – как только моя бабушка не догадалась выкинуть его на помойку…
- А это бы не помогло – спокойно, но уверенно, отвечал генерал, точно свойства кулона были ему достоверно известны.
- Почему не помогло бы?
- Он всё равно возвращался бы в вашу семью, пока бы вы с него заклятие не сняли
- Как Вивианна?
- Именно. Такие вещи просто так в семье не оказываются. Ваша прародительница обратилась к ведьме, а значит поставила под удар весь ваш женский род. Плату за свои услуги она тоже не взяла, тогда в чём её корысть?
Вероника Павловна посмотрела на генерала с удивлением, явно не ожидая от него такого участия в её сомнениях и спросила:
- Корысть? Я никогда об этом не думала.
- Думаю, что и бабушка твоя, и мама, никто в вашем роду об этом не думал. - спокойно отвечал Олег Николаевич, глядя на неё, как-то по-отечески. - А задуматься то стоило бы. Это только добро без платы делается, а зло бесплатным не бывает. Если ведьма денег не взяла, значит виды она имела на вашу семью.
- Что это значит, Олег? – испуганно спросила Вероника Павловна.
- Давай поговорим об этом, когда я вернусь?
- А почему не сейчас?
- Я ещё не во всём уверен и не хочу тебя путать.
- Ладно, нехотя согласилась писательница и положила голову ему на плечо.
Глава 62.
Олеся отложила роман в сторону и лениво встав с дивана сладко потянулась.
- Как же я устала. – мелькнуло у неё в голове, как только блаженное потягивание закончилось. Поведя плечами, девушка, по привычке оглянувшись, взглянула на мать. Та, как обычно, лежала прямо, вытянув руки вдоль тела, но при ровном, матовом освещении лампы, лицо её, почему то, показалось Олесе напряжённым, и девушка, сдвинув брови и прищурившись, задержала на нем свой взгляд чуть дольше обычного. Простояв так некоторое время, очевидно достаточное для изучения лица матери, придирчивым взглядом, она отвернулась и глубоко вздохнув, чуть слышно пробурчала: показалось. Сказав это, она вяло поплелась в туалетную комнату, в надежде избавиться от внезапно накатившего на неё, чувства усталости, умывшись холодной водой. Олеся ни о чём не думала, мысли ленивые и отяжелевшие от изнурительного чтения, казалось погрузились в мрачную и томительную летаргию, поэтому все её телодвижения теперь являлись чистой механикой, а не результатом мыслительной деятельности. Девушка зашла в тёмное помещение санузла и нажав на выключатель, мгновенно зажмурилась, ослеплённая неистовым светом, яркость которого отражалась и умножалась сиянием белоснежной плитки, которой были отделаны стены и пол помещения. Заслоняя лицо руками, она попыталась открыть глаза, но резкая боль, причиняемая этим слепящим сиянием, заставила её нащупать позади себя, на стене, выключатель и хлопнуть по нему со всей силы ладонью. Как только раздался щелчок и в помещении вновь стемнело, девушка облегчённо вздохнула. Глаза Олеси быстро привыкли к темноте, тем более, что та не была кромешной, благодаря приглушённому свету, проникающему из маминой комнаты, через открытую дверь. Такое освещение не причиняло, уставшей чтице, никакого дискомфорта, напротив, в этом полумраке она чувствовала себя гораздо спокойнее. Девушка подошла к раковине, открыла кран и набрав полные пригоршни холодной воды плеснула её себе в лицо. Проделав эту процедуру несколько раз, она повернула ручку крана, подняла голову и, сквозь стекающую с лица струйками воду, увидела в зеркале, висящем над раковиной, расплывчатый контур лица. В первый момент ей показалось, что это из-за воды, всё ещё капающей с её ресниц и бровей, отражение в зеркале выглядело незнакомым ей, но позже, когда девушка вытерла полотенцем лицо, не оставив на нём ни капли влаги, её отражение в зеркале так и не появилось, а вместо него, из тёмного зеркального пространства, обрамлённого в пластиковую рамку, на Олесю внимательно смотрело лицо незнакомой женщины с большими полупрозрачными глазами. Взгляд незнакомки не имел никакого особого выражения, но между тем, казался притягательным и таинственным. Вероятнее всего, в любое другое время, когда Олеся не была бы столь измучена чтением романа и не испытывала это страшное чувство усталости, она бы испугалась или, по крайней мере удивилась бы этому явлению, но сейчас, девушка ощущала только невероятную слабость, лишающую её возможности переживать хоть какие-то эмоции. Единственное, на что она была ещё способна, так это наблюдать за тем, как эта красивая, длинноволосая женщина в странном одеянии, перевоплощается в неё, в Олесю. Одновременно с этим превращением, поверхность зеркала, стала светлеть и расширяться, медленно поглощая своим мягким светом все видимые предметы, находящиеся в помещении. Вскоре Олеся уже не видела ни зеркала, ни женщины в нём, ни стен туалетной комнаты, в которой она находилась. Мягкий свет, в который незаметно трансформировалось всё пространство вокруг девушки, казалось поглотил и её саму. Не имея возможности наблюдать этот процесс со стороны, она ощущала, как необыкновенное чувство безмятежности окутывает её сознание и точно убаюкивает. Нежной волной тепло несколько раз пробежало по её телу, оставив в районе солнечного сплетения ощущение почти детской радости. Олеся улыбнулась и подумала, что хорошо было бы прилечь, но в ту же секунду, вся приятность тепла куда-то исчезла и она почувствовала сильнейший озноб, который и вернул её в реальность. Всё её тело, только, что утопавшее в блаженственном тепле, дрожало от холода кафельного пола, на котором она лежала. Олеся открыла глаза и, осмотревшись, поняла, что всё ещё находится в туалетной комнате, только почему-то лежит на полу. Она встала и, привстав на цыпочки, с опаской из дали взглянула в зеркало. Увидев в нём своё отражение, Олеся, не успокоилась и включила свет, заранее прикрыв глаза свободной ладонью, но свет больше не слепил её. Она огляделась. Плитка, которой было отделано всё помещение туалетной комнаты, оказалась вовсе не белой, а кремовой, что немного удивило девушку. Тогда она, списав всё на усталость и нервное истощение, принялась тщательно осматривать себя на предмет ушибов.
- Вот это да – думала, про себя Олеся, - этот роман меня доконает. И, как это меня угораздило так упасть? Неужели я так устала, что потеряла сознание? Даже до раковины не дошла. Слава богу, что ни одного синяка нет. Надо будет потом показаться невропатологу. Всё же надо умыться и, как мама говорила, рассказать сон воде.
Она подошла к раковине и заметила, что полотенце не висит на своём месте, а лежит на стуле для душа. Это показалось девушке странным и она, хотела было его повесить на сушку, но взяв полотенце в руки, обнаружила, что оно мокрое.
- Что за чертовщина? – медленно пробормотала Олеся, разглядывая полотенце. – Я, что, всё-таки умылась?
Девушка огляделась по сторонам, но больше ничего странного не заметила и, повесив полотенце на сушку, поспешила обратно в комнату.
В комнате мамы было тихо и спокойно, впрочем, как всегда, но чувство тревоги, возникшее у Олеси несколько минут назад, не позволяло ей расслабиться. Подойдя к маминой кровати ближе, она увидела странную картину: на маминой кровати царил полный беспорядок. Подушка, простыня были смяты, одеяло частично свешивалось на пол, обнажив стопу лежавшей, папка, которую девушка, уходя в туалетную комнату, оставила на диванчике, теперь, с, выпавшими из неё листами романа, лежала на полу, а кисть маминой руки безвольно свешивалась над ней, точно папка выскользнула из неё. Лицо самой Александры Анатольевны было повёрнуто в сторону диванчика и выражение его, проглядывающее сквозь растрёпанные волосы, казалось удивлённым. Впервые Олесе стало жутко, и она попятилась к входной двери.
Олеся не помнила, как выскочила из комнаты и пробежав коридоры и холл, запыхавшись, оказалась на веранде. Холодный предрассветный воздух гладил её раскрасневшееся лицо, приятно остужая его и сонно шевелил спутанные волосы.
- Олеся Игоревна!
Услышала у себя за спиной девушка и обернулась. К ней, быстрым шагом, приближалась медсестра, которую она видела прежде, но с которой ещё не была знакома.
- У вас, что-то случилось? - спросила медсестра, поправляя на носу очки в тяжёлой роговой оправе.
- Нет, с чего вы взяли? –насторожено спросила Олеся, поймав на себе внимательный взгляд своей визави.
- Вы так бежали? Может быть Александре Анатольевне плохо? –сверля глазами собеседницу, допытывалась медсестра, на бейджике, которой было что – то неразборчивое.
- Она спит, всё нормально. Я же и сама врач, если, что, то я бы позвала…
Эти слова, как показалось Олесе, ещё больше насторожили медсестру.
- Я думаю, мне стоит проверить состояние вашей мамы – недоверчиво ответила она и уже развернулась, чтобы пойти обратно, как Олеся буквально схватила её за рукав халата.
- Подождите, мне нужно собраться, и я всё вам расскажу…
От этих слов, произнесённых Олесей в страшном волнении, брови медсестры поднялись над оправой очков, глаза округлились и в них появился страх.
- Извините – сказала она, одёрнув руку, удерживаемую девушкой – но я должна проверить её состояние. С этими словами, она быстрыми, но бесшумными шагами направилась в сторону комнаты, из которой несколько минут назад пулей выскочила дочь знаменитой гостьи пансионата.
Олеся, понимая, что беспорядок в комнате может быть расценён этой медсестрой самым неверным образом, поспешила за ней, пытаясь объяснить свою непричастность ко всему, что произошло в комнате.
- Понимаете, я была в туалете, а когда вышла, то на постели уже был беспорядок, папка с романом, на полу и листы валялись…точно она его читала
- Кто, она? – не сбавляя шага спрашивала медсестра
- Мама. Она лежала, как-то не так … Я ещё до туалета что- то почувствовала…
- Ваша мама, в её состоянии не может ничего читать – тоном блюстителя правды, обличающего ложь, заключила медсестра.
- Я знаю, я же врач, я не могу не знать таких вещей – пыталась возражать Олеся – вот это и напугало меня.
- Посмотрим – строго глядя на неё сквозь очки, отвечала её собеседница.
Они вошли в комнату. Александра Анатольевна находилась в, ставшем, за последнее время, привычным положении с вытянутыми вдоль туловища руками. Рядом, на кожаном диванчике лежала белая папка с романом, открытая точно на том месте, где Олеся закончила чтение. Одним словом, ничего из того, что Олеся видела и пыталась описать медсестре, в комнате не было. Медсестра нащупала пульс писательницы и, успокоившись, обратилась к испуганной Олесе:
- Может вам валерьянки накапать?
- Нет, не надо.
- Хотите, я вызову такси? Вам не мешало бы отдохнуть.
- Да, пожалуйста – сказала Олеся, складывая роман и убирая его в сумку – Я в холле подожду, если вы не против.
- Конечно – уже совершенно миролюбиво отвечала медсестра, чьё имя на бейджике она так и не прочла.
Глава 63.
Ночь подходила к концу и, когда машина такси с дремавшей в ней пассажиркой подъехала к заданному адресу, небо из чёрного медленно, но верно превращалось в серое.
Олеся вышла из машины и подняв голову, привычно посмотрела на окна квартиры Михаэля. К её удивлению, в окне кухни горел свет и только теперь, глядя на это единственное горящее окно дома, девушка с, удивлением для себя вспомнила, что после вчерашнего инцидента, она так и не включила телефон. Подумав об этом, Олеся вытащила из сумочки мобильник и включила его. Звоночки приходящих сообщений огласили подъезд эхом отзываясь в высоте этажей. Единственное же сообщение от Михаэля было удалено.
- Что бы это могло значить? – едва успела подумать Олеся, как тут же, вспомнив о свете на кухне в столь ранний час и связав эти два факта предположила:
-Наверное Таня прочла его сообщение ко мне и раскрыла нашу связь. Естественно у них произошёл скандал и, возможно, ему пришлось сделать выбор.
Рассуждая таким образом, она, незаметно для себя, оказалась на пороге собственной квартиры, зайдя в неё и поставив сумку на пол, Олеся, совершенно обессиленная опустилась на пуфик и подумала:
- Неужели он выбрал её? Нет, это невозможно.
Она почувствовала, как огромная острая игла больно кольнула её сердце и застряла в нём, точно заноза.
- Но, может быть, это Таня стёрла сообщение в его мобильнике? В любом случае, получается, что мы раскрыты… Она вздохнула и вставая с пуфика подвела итог своим не долгим размышлениям:
- Надо успокоиться. В конце концов, как говорит мама: Утро вечера мудренее. Завтра! Всё решу завтра!
Гоня от себя мысли о Михаэле, о Тане и о происшедшем в пансионате, Олеся быстро разделась и нырнув под одеяло почти мгновенно уснула. Ей даже не пришло в голову прислушаться к происходящему в квартире снизу, хотя, она в ряд ли смогла бы что-то услышать потому, что все жильцы той квартиры, кроме Михаэля, напуганного страшным или, по меньшей мере, необычным сном, спали.
Михаэль же, в полном одиночестве, сидя за кухонным столом, опершись на холодную стену и держа большую кружку с, уже остывшим кофе в руке, восстанавливал в памяти странный сон, который, по известным причинам, не мог рассказать никому, кроме Олеси.
По началу, в его сне не происходило ничего не обычного. Так ему снилось, что они с Олесей гуляют по безлюдным старинным улочкам города N, спускаясь всё ниже и ниже по склону.
- Вот мы и пришли – сказала Олеся, обернувшись к нему и улыбаясь своей лучезарной улыбкой.
- Где это мы? – не узнавая местность в которой оказался, спросил Михаэль
- Дома – весело ответила девушка и тут он, оглянувшись по сторонам, увидел, что находятся они в том самом доме, который он продал несколько недель назад солидному немолодому бизнесмену. Только теперь этот дом имел совершенно другой, жилой и ухоженный, вид.
- Нравится? – спросила Олеся, держа его за руку и увлекая за собой в прогулку по дому. Он шёл за ней быстро, не отпуская её руки и чувствовал, как с каждым новым шагом, радость переполняет его переходя в безудержный восторг.
- Да – почти смеясь, отвечал ей Михаэль, продолжая следовать за ней с каким-то детским азартом.
- Правда, красиво? – опять спросила Олеся, остановившись в одной из комнат. После этого вопроса, он увидел, что они оказались в спальне. Везде, на, что бы не падал его взор, были цветы. Они стояли в вазах на туалетном столике, отражались в зеркалах, покрывали собою всю поверхность пола, выглядывая из баллонов и кувшинов, свисали в кашпо с потолка и красовались на подоконниках. Он не помнил, какие именно это были цветы, но благодаря им всё пространство спальни выглядело игрушечным и изобиловало всеми оттенками розово голубых тонов. Тонкое медово- коричное благоухание, источаемое ими, вызывало ощущение счастья и производило приятный опьяняющий эффект. Михаэль помнил, как у него закружилась голова не то от того, что аромат цветов был слишком сильным, не то от жарких поцелуев Олеси. Когда же незаметно, они оказались в постели, он взял инициативу на себя и жадно целуя её лицо, принялся медленно опускаться всё ниже и ниже, пока не почувствовал губами на её шее три выпуклые родинки. От неожиданности, он приподнялся на локтях над Олесей и взглянул на её шею. Три маленькие родинки, выстроившись строго по линии, начинающейся чуть ниже мочки уха, спускались вдоль шеи, едва не доходя до её плеча. От увиденного лёгкий холодок пробежал по коже Михаэля, ведь, он точно знал, что никаких родинок у Олеси на шеи не было, когда же он перевёл взгляд с её шеи на лицо, то неожиданно увидел перед собой, совершенно незнакомую ему девушку. Она смотрела на Михаэля с животной страстью, как хищник смотрит на свою жертву, перед тем как поглотить её. Руками, которые теперь ему казались холодными, незнакомка нежно, но сильно обвивала его поясницу и шею, мягко, но жёстко притягивая его к себе.
- Кто ты? – пытаясь вырваться из её объятий, спросил Михаэль, но та, призывно улыбаясь, ничего не отвечала, продолжая притягивать его к себе
Всё остальное помнилось ему, уже не так чётко. Он помнил, как её белоснежное лицо с гладкой, почти, алебастровой кожей и разбросанные по подушке густые тёмные волосы, становились всё ближе и ближе, как её дыхание, такое же приторное, как запах цветов, сводило его с ума, вытесняя все сомнения из его головы, как глаза незнакомки, цвета тёмного янтаря, превращаясь в сладострастные омуты затягивали его… Больше Михаэль не мог вспомнить ничего, как ни пытался. Ощущения от этого сна у молодого человека были самые противоречивые. С одной стороны, это видение, своей необъяснимостью, вызывало у него чувство страха, но с другой стороны, необычайные ощущения, которые он испытал этой ночью порождали в нём желание непременно пережить их вновь.
- Так, что же это было? – этот, мучительный вопрос, он задавал себе с того момента, как, вскочив с постели посреди ночи, покинул их с Таней спальню, но ответить на него, как не старался Михаэль, увы, у него не получалось. Единственное, что ему удалось сделать, в бесплодных попытках осознания произошедшего ночью, так это убедить себя в том, что это был только сон, который несомненно был вызван с его решением разорвать отношения с Олесей. К тому времени, как проснулась Таня, Михаэль уже достаточно успокоился, что бы она ни о чём не догадалась.
Глава 64.
На следующий день, не взирая на не задёрнутые шторы, Олеся проснулась довольно поздно, когда солнечный свет, уже давно, залил собой всё пространство её спальни и, растекшись по плоскости пола, проник в самые укромные уголки помещения, изгнав оттуда остатки ночного сумрака. Она долго не решалась встать с кровати и лежала, не открывая глаз, пытаясь распланировать давно наступивший день. После ряда вчерашних происшествий, воспоминания о которых не давали ей покоя, размышления о планах на новый день, давались Олесе с большим трудом, постоянно возвращая её, к анализу событий дня минувшего. Сегодня, вспоминая историю с букетом, которая так обидела её вчера, Олеся недоумевала по поводу своей реакции на слова Лизы о нём. Теперь, вся эта история казалась девушке сущим вздором, не стоящим не только обиды на Михаэля, но и даже малейшего волнения. Странное же происшествие в пансионате, она решительно списала на обморок из-за нервного истощения и на его последствия. Кое как примирив свою память с вчерашними событиями, Олеся решительно встала с кровати и направилась в ванную комнату. Пробыв в ней около четверти часа и приведя себя в надлежащий вид, девушка, наконец, сделала себе кофе и разложив на кухонном столе папку с романом, нехотя принялась читать его дальше:
До отъезда Олега Николаевича в город N, оставалось около двух месяцев и Вероника Павловна, поставила себе целью закончить роман, до его отъезда. Дав себе задание уложиться в заданные сроки, она с рвением взялась за работу, но вскоре обнаружила, что жестоко переоценила свои силы. Она стала быстро уставать, а времени для восстановления сил, с каждым новым днём, ей требовалось всё больше. Однажды, сидя над написанными уже и уложенными в стопку листами рукописи, она боковым зрением заметила, как кто-то или что- то пробежало мимо платяного шкафа и отразилось тенью в его зеркале. Писательница рефлекторно быстро повернула голову в сторону видения, но ничего странного уже не заметила и списав эту свою галлюцинацию на плохое самочувствие и усталость, решила не тревожить рассказом, об этом чудесном происшествии, генерала. Позже она и сама забыла об этом случае. Как однажды, примерно через неделю, всё вновь повторилось. На этот раз, она расценила произошедшее, как признак ухудшения своего состояния и, по этой причине, вновь скрыла инцидент от генерала. Время летело неумолимо быстро, а сил, на реализацию задуманного, у Вероники Павловны оставалось всё меньше. Так однажды, за неделю до отъезда Олега Николаевича, она, покачиваясь от усталости вышла из своей комнаты и позвала его:
- Олежек, помоги мне лечь.
Олег Николаевич, с проворством юноши переместился из гостиной в коридор и поддерживая её за талию, бережно повёл в спальню. Когда её голова коснулась подушки и она, в изнеможении, закрыла глаза, он спросил её:
- Как ты? Устала?
Голос Олега Николаевича звучал мягко и успокаивающе.
- Мне кажется: у меня ничего не выйдет.
- О чём ты? – удивлённо, делая вид, что не понимает о чём идёт речь, спросил генерал.
- Мне кажется: я не успею дописать этот роман, возможно, что я даже не смогу дождаться твоего возвращения…
Он сделал вид, что не заметил ни её слабого голоса, ни её упаднического настроения.
- Успокойся, ты просто немного устала и тебе надо отдохнуть. Завтра утром, когда ты отдохнёшь, тебе будет стыдно за эти сегодняшние глупости – отвечал ей Олег Николаевич, бережно накрывая её мягким пледом. - Я знаю один секретный отвар, который придаст тебе силы, и у тебя всё получится. Не бойся, я помогу тебе …
Последние слова Олега Николаевича, Вероника Павловна слышала уже сквозь сон и, в последствии, не могла бы, со сто процентной уверенностью, утверждать, что слышала их наяву, а не во сне. Тем более, она никак не могла помнить о том, что глубокой ночью, её ангел- хранитель, как в последнее время, писательница называла генерала, давал ей выпить какой-то отвар, о чём свидетельствовала, не убранная с ночи круглая чайная чашка с золотой каймой, стоящая вместе с блюдцем на прикроватной тумбочке. Едва открыв глаза, Вероника Павловна сразу её заметила и припомнила все подробности вчерашнего вечера.
- Проснулась?
Неожиданно, услышала она, бодрый голос генерала и развернулась в его сторону.
- Как спалось? – продолжил он, подходя к её кровати и целуя её в щёку.
- Отлично. Мне кажется, что так крепко я уже давно не спала. А что это ты мне давал? – спросила она, взглядом указывая на, стоящую на тумбочке чашку.
- А, заметила? Я ж тебе вчера сказал, что сделаю для тебя свой секретный отвар…
- Это я помню – схитрила писательница, потому, что всё, что в тот вечер говорил ей генерал, помнила она очень плохо - а что в нём за травы?
Олег Николаевич улыбнулся и ласково ответил:
- А секретным он называется, Ника, потому, что все его ингредиенты – это секретная информация. – Как ты себя чувствуешь? Лучше, чем вчера?
- Ты даже не сможешь себе представить на сколько-сказала она, усаживаясь на постели
- Смогу, ещё как смогу.
- Я вчера чувствовала себя, ну, как разбитое корыто… От усталости у меня уже даже глюки начались…
- Какие ещё глюки? – насторожился генерал и посмотрел на неё строго и встревоженно. Вероника Павловна, взяла его за руку и успокоила:
- Не волнуйся ты так, я просто смертельно устала, а когда я устаю, то и мерещится всякое…
- То есть ты не только вчера, что-то видела? - ещё больше помрачнев, спросил генерал.
- Всего только раз, на прошлой неделе – словно оправдываясь, отвечала ему писательница.
- И что же ты видела? – уже совсем строго спросил её Олег Николаевич
- Да, признаться, толком, ничего и не видела. Тень какая-то промелькнула и всё…
- Хорошо, что ты у меня не из робкого десятка. А мне почему не рассказала?
- А, что тут рассказывать? Тем более, что это от усталости…
- Да – задумчиво протянул он- от усталости.
- А может просто показалось…
- Ладно, разберёмся. - сказал, по-прежнему бодро, Олег Николаевич и добавил – Мне в лабораторию надо будет заскочить, к Вивианне…
- Из-за меня?
- Нет, не волнуйся. Это исключительно по моим делам.
С этими словами, генерал встал с края постели, на которой сидел и, обернувшись к Веронике Павловне, сказал:
- Завтрак уже готов, я тебя жду.
Привыкшая к мысли о том, что у Олега Николаевича нет никаких от неё секретов, писательница была совершенно обескуражена его загадочностью и даже решила непременно расспросить его за завтраком и об отваре, и о его визите к Вивианне, но умываясь, передумала и решила оставить всё, как есть.
- В конце концов- подумала она – какая разница какого цвета кошка, если она умеет ловить мышей?
Сразу после завтрака, Олег Николаевич быстро собрался и ушёл по своим делам. Это было впервые за всё время их совместной жизни. То есть он, конечно же иногда удалялся от неё, но всегда с подробным объяснением причин. Сегодня же он не сообщил ей о причине своего визита к «Ведьме» и это вызывало в душе Вероники Павловны неприятное чувство, отдалённо напоминающее ревность. Надо сказать, что ей удалось прожить свой век никогда и никого не ревнуя. Даже в ранней своей молодости, будучи безоглядно влюблённой в Виктора Лихта, она никогда не ревновала его к жене. Стараясь поскорее отвлечься от неприятных мыслей и подозрений, она прошла в комнату и села за роман. Не успела писательница его раскрыть, как в кармане её халата зазвонил мобильник. Это был» дядя Вова». Сердце Вероники Павловны бешено застучало, но она ответила на звонок.
- Здравствуйте, Вероника Павловна –услышала она знакомый, немного взволнованный, голос Владимира Сергеевича.
- Здравствуйте – ответила она, изо всех сил пытаясь отвечать спокойно.
- Вы, я так понимаю, уже приехали? – с надеждой в голосе, спросил «дядя Вова»
- Да, буквально вчера вечером, ещё не успела в себя прийти, после перелёта…
- А от куда летели?
- Из Бостона. Тринадцать с половиной часов перелёт – это не шутка, скажу я вам. А ещё этот океан…Я ужасно боюсь летать над океаном… - воскрешая в памяти все мастер-классы своего искусства игры, изрядно позабытые ею в свете последних событий, отвечала она и чувствовала, как с каждым лживым словом, кровь приливает к её щекам, отчего те начинают гореть.
Голос в трубке молчал, и Вероника Павловна уже собиралась уточнить на линии ли ещё её оппонент, как тот вновь заговорил:
- А вы говорили, что будете где-то в Европе…
- Да, так всё вначале и планировалось, но в последний момент у организаторов, что-то там не сложилось и они перенесли всё в Бостон.
- И как, вам понравилось в Бостоне?
- Вы знаете, не очень… Но вы ведь позвонили не поэтому?
- Я позвонил, что бы извиниться… - он произнёс эти слова тихо, но с какой-то горечью.
- Перестаньте, Владимир Сергеевич, за что вам извиняться? Мы с вами взрослые люди...
- Вот именно, что взрослые, а я повёл себя, как мальчишка. Знаете, я должен вам сказать, что люблю вас. Всё это время я думал о вас, ждал…
- Ждали? - удивлённо спросила она – Чего вы ждали?
- Не знаю… может, что вы позвоните или придёте…Я сам не знаю, чего я ждал- в голосе Владимира Сергеевича, она почувствовала ту же страсть, что так покоряла её сердце, когда он ещё был Виктором, а она Никой. Это ощущение её не мало испугало, ей даже захотелось бросить трубку, но она продолжила:
- Вы же знали, что я в отъезде…- растеряно пролепетала она
- Да, знал - не дав ей договорить, грустно сказал он – поэтому я вам и не звонил всё это время. На какое-то время в их разговоре воцарилась пауза, благодаря которой Вероника Павловна сумела прийти в себя и успокоиться. Она первой нарушила молчание:
- Владимир Сергеевич, не скрою, мне конечно, очень льстит, что вы ко мне так относитесь… и поверьте, я это очень ценю…
- Пожалуйста, не говорите больше ничего. - немного грубо, прервал её «дядя Вова»- Я вам признался не потому, что жду взаимности. Я не дурак и знаю, что это невозможно, а просто потому, что я не мог больше молчать. У меня в этом мире никого нет, кроме вас, а мы, как говориться, птицы разного полёта, но, когда я думаю о вас, то во мне, точно, что-то оживает, что то, что делает меня молодым. Знаете, после нашего знакомства мне часто снится один и тот же сон: словно я бегу по песчаному берегу навстречу какой-то девушке и громко кричу: Ника!
Вероника Павловна почувствовала, как горький комок, зародившийся где-то в её груди, подкатил к горлу и перекрыл дыхание. Боясь выдать своё волнение, она глубоко вздохнула и спросила, как можно нежно:
- Девушка, наверное, очень красивая?
- Не помню. Я только силуэт её вижу и то не чётко – грустно ответил ей Владимир Сергеевич и вдруг, спросил:
- А, вас в детстве так не называли?
- Как только меня не называли в детстве – отшутилась Вероника Павловна, мысленно мечтая прекратить этот мучительный разговор, как можно скорее.
- А я думал, что это я к вам во сне бегу.
- Владимир Сергеевич, я не хочу вас обманывать и давать вам ложную надежду, но я люблю другого человека.
- Я чувствовал это. – ответил он так просто, словно ничего другого и не ожидал.
- Послушайте, я уверена, что всё у вас будет хорошо. Вы обязательно встретите ту самую единственную и неповторимую с которой будете счастливы.
- Вероника Павловна, пожалуйста, только не утешайте меня – усмехнулся Владимир Сергеевич – Вы конечно писательница, как говориться: «инженер человеческих душ», но мне от вас другого хотелось…, впрочем, я и не рассчитывал…
- Поверьте, вы будете рады, что это буду не я.- пытаясь, хоть чем-то подбодрить его и чувствуя свою вину, отвечала писательница уже изрядно утомлённая эмоциональным накалом этого разговора.» Дядя Вова» молчал, Ей даже показалось, что он тихо заплакал. Мысль о том, что Виктор, которому она уже однажды сломала жизнь, сейчас вновь страдает из-за неё, привела Веронику Павловну в ужас и ей вновь захотелось бросить трубку. - Простите, но у меня очень болит голова… - произнесла она дрожащим от волнения голосом.
- После перелёта, понимаю. – грустно и спокойно, отвечал её собеседник, уже никак не выказывая своего волнения - Вы не волнуйтесь, я не буду вам больше звонить. Желаю вам счастья.
- И я желаю вам счастья и любви.
Она дала отбой и сжимая мобильник в ладонях, крепко прижала его к себе. Вероника Павловна не могла не помнить, как много лет тому назад, по песчаному берегу озера, Виктор бежал ей на встречу широко раскинув руки, от чего расстёгнутая белая рубашка, которая была на нём, вздымалась на ветру, обнажая его загорелый торс и громко звал её по имени: Ника –а –а –а -а.
Глава 65.
Вернувшийся только, к вечеру, с большой спортивной сумкой, Олег Николаевич, застал Веронику Павловну спящей в кресле. Она сидела, откинувшись на спинку и держа в руке мобильник. Другая её рука была свободна и сонно покоилась на мягком подлокотнике. Голова писательницы была повёрнута в сторону от него, и наклонена к плечу. Генерал некоторое время задумчиво смотрел на безмятежно спящую писательницу, точно изучая или запоминая её образ, затем, очевидно удовлетворив свой интерес, тихо, стараясь не стать причиной её пробуждения, прошёл на кухню и принялся разгружать принесённую с собой сумку. Он так увлёкся своим делом, что не заметил, как некоторое время спустя, на пороге кухни появилась, уже проснувшаяся, хозяйка дома. Она, вошла абсолютно бесшумно и прислонившись к дверному откосу, обратилась к, незамечающему её генералу:
- Давно пришёл?
Такое сухое, если не сказать грубое, обращение было абсолютно не типично для Вероники Павловны, но от чего-то совершенно не удивило Олега Николаевича.
- Нет – ответил он, как ни в чём не бывало, обернувшись на её голос и отставляя сумку в сторону – Не хотел тебя будить, ты так сладко спала…
- Брось, Олег – неожиданно вспылила Вероника Павловна, войдя в кухню и садясь на табуретку, стоящую у самого входа. – Хватит, я устала притворяться, что всё хорошо. Всё плохо, очень плохо… Я опять разбила ему сердце ... – быстро проговорила она, задохнувшись на последнем слове.
- Ты говорила с Виктором? Зачем? - с досадой в голосе, спросил генерал и пошёл за стаканом воды.
- Он позвонил… а я …- больше она не смогла произнести ни слова: губы её задрожали, из глаз полились слёзы, и Вероника Павловна зарыдала, закрывая лицо дрожащими руками и сотрясаясь всем телом.
Олег Николаевич, отставив стакан с водой, ловко накапал в столовую ложку с десятка два капель из бутылочки причудливой формы, очевидно принесённой им от «ведьмы», и заставил её выпить.
- Фу, гадость какая – прикрывая рот тыльной стороной ладони, прошептала писательница и скривилась.
- А теперь, запей, - невозмутимо, протянул ей стакан воды, генерал. – Сейчас полегчает.
Ей действительно стало легче. Во всяком случае ни рыдать, ни даже плакать потребности у неё не возникало. Возвращая пустой стакан Олегу Николаевичу, Вероника Павловна, взяла его за руку:
- Прости меня, Олег. Я не знаю, что со мной...
- Я знаю. Это – болезнь. - сказал он, поднося её руку к губам.
- Всё равно я не должна так срываться … тем более на тебя…
- У тебя расшатаны нервы, а тут ещё этот разговор …
- Да, разговор – точно опомнившись, воскликнула она – Олег, я опять причинила ему боль! Он признался мне в любви... Представляешь, он во сне видит, как бежит ко мне
- Он вспомнил тебя?
- Нет. Мне повезло, в его памяти сохранился только силуэт девушки…Он предположил, что это была я, но я опровергла его предположение. Если бы он вспомнил меня, я бы, не смогла бы с этим жить…я, наверное, покончила бы с собой.
Последние слова Вероники Павловны, произвели на генерала особое впечатление. Он озабоченно и участливо посмотрел на неё, прежде, чем ответить.
- Это как же, Ника?
- Не знаю – равнодушно ответила она, пожав плечами. Представляешь, он вспомнил, что во сне кричал» Ника» … Когда я это услышала, думала, что умру на месте… Ты не представляешь, Олег, как я устала. Никогда не думала, что так тяжело бороться с собственным малодушием. Сколько раз я себя ненавидела за то, что вытащила из небытия эту историю с Виктором, что влезла в жизнь собственной дочери… И пусть я должна умереть, но я могла бы умереть спокойно, ничего не вороша … Но чувство вины и что-то ещё не даёт мне успокоиться. Словно я должна закончить что-то. Ты не представляешь, как это тяжело, точно идёшь в темноте и наощупь …
- Представляю. Поэтому и привёз всё это- ответил генерал, кивнув в сторону стола, заставленного бутылочками и банками из разноцветного стекла.
Только теперь, после его слов, Вероника Павловна обратила внимание на, что поверхность стола, была буквально скрыта от глаз баночками и бутылочками с разнообразным содержимым.
- Что это? – окинув стол удивлённым взглядом, спросила она.
- Это то, что поможет тебе дописать роман и дождаться моего возвращения.
- Подожди, так нельзя…Надо с врачом согласовать…
- Ничего не надо. Просто доверься мне. Я же тебя никогда не подводил?
- Олег, но в моём положении нельзя рисковать… - пыталась возражать писательница.
- Тебе стало лучше? Ты успокоилась?
- Да, но, это ещё не значит…
- Без согласования с врачом?
- Да, но, что это? - спросила Вероника Павловна, взяв в руки бутылочку синего стекла с жидкостью неопределённого цвета. Бутылочка выглядела очень старой и была наглухо закрыта видавшей виды пробкой.
- Ника, зачем тебе это знать? Я же тебе всё объяснил. Эти настойки и отвары помогут тебе.
- Не умереть? – грустно ухмыльнулась она.
- Нет, к сожалению, нет, но, они поставят твою смерть на» стоп».
- Так говорят о руинах – глядя прямо в глаза генералу, удивилась писательница. – Мы смотрим на них, восхищаемся, воображаем, как они выглядели раньше, когда были крепостями и замками, а в них, между тем, жизнь иссякла, лет пятьсот назад и только то, что время сохранило их в виде руин создаёт иллюзию смерти, поставленной на» стоп»
- С тобой так не будет, мы просто поможем тебе …
- Кто «мы»? Ты и Вивианна?
- Да.
- Скажи мне честно, у тебя с ней было что-ни будь? – не выдержав, спросила писательница и, почувствовав всю пошлость своего вопроса, тут же пожалела о нём.
- Нет, Ника, ну что за глупости у тебя в голове! – раздосадовано воскликнул Олег Николаевич и обняв её, прижал к себе.
Вероника Павловна, припала к нему всем телом, жадно вдыхая едва ощутимый запах его одеколона.
- Уложи меня спать, пожалуйста –прошептала она, ему на ухо.
- Только после того, как ты выпьешь мой фирменный секретный отвар.
- Из твоих рук, хоть яд – грустно пошутила она.
Генерал извлёк из сумки огромную бутыль и звучно откупорив её, налил в белую чайную чашку жидкость бурого цвета с приятным ароматом.
- Этим ты меня ночью потчевал? - хитро улыбаясь, спросила Вероника Павловна.
- Этим, этим –совсем уже весело подтвердил генерал, продолжая что-то доставать из сумки.
Вероника Павловна осушила чашку, почти залпом.
- Вкусная штука, а ещё можно?
Он посмотрел на неё, как учитель смотрит на озорного ученика и погрозив пальцем назидательно изрёк:
- Ты мне эти глупости брось! Принимать всё строго по норме, а то, даже я тебя не спасу.
- Олег, я же пошутила.
- Пойдём уложу тебя, шутница! А то наговорила мне тут…
Когда они легли, весь сон, который манил Веронику Павловну в постель, куда-то улетучился и разговор, между нашими героями продолжился.
- Знаешь, после разговора с Виктором, мне уже было плевать на мой роман. Мне казалось, что всё, что я делаю- тараканья возня под плинтусом… Вся жизнь промелькнула, как миг и теперь ни я, ни мой роман ничего уже не исправят… Со стороны, я, наверное, похожа на отставшего от поезда пассажира: поезд уходит, а пассажир бежит, бежит… пока не упадёт…
-Это ты говоришь так, но чувствуешь-то ты, совсем другое. И то, что ты чувствуешь честнее того, что ты говоришь.
- Откуда тебе знать, что я чувствую?
- Я ж твой ангел-хранитель, забыла?
- Нет, не забыла, но даже мой ангел-хранитель не может знать, что я чувствую.
- Твой – может. - улыбнувшись ответил Олег Николаевич и поцеловал её. – Ничего не бойся, Ника и думай так же, как чувствуешь. Ты же знаешь, что со смертью ничего не заканчивается…
- Тебе тоже так кажется?
Он поправил её волосы:
- Я это точно знаю. Когда придёт время, мы с тобой обо всём поговорим, а сейчас тебе надо поспать.
То ли от слов Олега Николаевича, то ли от звука его голоса, а может быть от уверенности, которую он излучал, Вероника Павловна расслабилась и уснула так быстро, что даже не увидела, как после своих слов, генерал встал с постели и пошёл на кухню, разбираться с принесённым от» ведьмы» реквизитом.
Надо сказать, что содержимое склянок, так любезно предоставленных Олегу Николаевичу Вивианной Рудольфовной для Вероники Павловны, на здоровье последней, произвели потрясающе положительный эффект. Усталость и хандра довольно скоро оставили писательницу и теперь она писала, писала и писала. Она вновь превратилась в ту даму, которую, так до конца и не уничтожила в ней болезнь. По вечерам они с генералом гуляли или ходили в театр, каждый раз ругая бездарные постановки и вспоминая «прежний», классический репертуар. Если бы не многочисленные таблетки и всевозможные настойки, которые ей приходилось пить буквально по часам, писательница вполне могла бы забыть о том, что неизлечимо больна. Поэтому, когда Олег Николаевич предложил ей, на время своего отъезда, пригласить пожить с ней Иру, Вероника Павловна решительно отказалась.
- Ира, и так приходит ко мне дважды в неделю. Этого мне вполне хватает.
Генерал не споря согласился, очевидно оценивая её состояние, как удовлетворительное. Когда же пришло время его отлёта в город N, Вероника Павловна сама привезла его в аэропорт и долго обнимала, перед посадкой. Он что-то говорил о том, что б она не путала отвары, не забывала о таблетках, всегда держала рядом с собой телефон и ещё о многих житейских, но необходимых мелочах…Она слушала его молча, улыбаясь и только кивала. Ей хотелось слушать его, запоминать интонации его голоса, чтобы потом, ночью, лёжа в одинокой постели смаковать все подробности их расставания. Подобных желаний она не испытывала с того времени, как рассталась с Виктором, более того, до встречи с Олегом Николаевичем, она была уверена, что любовь даётся человеку только один раз в жизни, но теперь ей хотелось кричать на весь мир о своём заблуждении. Ей хотелось донести до всех то, что стало доступно лично ей, только сейчас: для любви не бывает ни поздно, ни рано и её невозможно перепутать ни с одним чувством на свете. Это чувство не может рождать ревность или зависть, потому, что истинная любовь переполняет душу человека добротой и светом, потому, даже безответная любовь – уже счастье.
Глава 66.
Звонка Оли, с сообщением о том, что та улетает в отпуск, писательница стала ждать буквально сразу, по возвращению из аэропорта. По их, с Олегом Николаевичем, предположениям, Оля, скорее всего должна была, если не сопровождать Михаэля в этой поездке, то непременно присоединиться к нему. Вероника Павловна хорошо помнила слова генерала, убедившие её в этом: «Не волнуйся, Ника, они обязательно прилетят и будут там вдвоём. Возможно разными бортами, что б никто их ни в чём не заподозрил, но они не упустят ни одной минуточки, что б побыть вместе без лишних глаз. Во всяком случае, Оля.» С момента отбытия генерала прошёл целый день, и она уже стала изрядно нервничать, когда Оля, наконец написала:
Привет, мамочка! Собираюсь на море, может встретимся перед моим отъездом?
Вероника Павловна, несомненно, была, в определённой мере, обрадована этим сообщением и уже успела мысленно восхититься прозорливостью генерала, как вдруг, чувство беспокойства и невнятного волнения охватило её.
- Что я делаю – пронеслось в голове у писательницы – я же расставляю капканы для своей дочери. - от этой ужасной мысли, что-то внутри её сжалось и она почувствовала в горле спазм.
Не выпуская мобильник из рук, Вероника Павловна села на стул в полной растерянности. Припоминая все подробности их разговора с Олегом Николаевичем, на кануне его отъезда:
- Олег, а если Оля тоже придёт на сделку?
- Ты боишься, что она меня узнает?
- Конечно.
- Можешь не беспокоиться – это исключено – ответил генерал тоном, не терпящим возражений, при этом продолжая невозмутимо укладывать вещи в чемодан – Я Михаэлю уже, через нотариуса объявил, что никаких лишних людей на сделке присутствовать не должно, иначе она не состоится. И он согласился на это условие.
- Но он может Олю представить, как жену. - не сдавалась писательница.
- Нет, Ника. Он деловой человек и прекрасно всё понимает. Доверься моему опыту: он не захочет потерять такого клиента, как я. Город N не самый большой город в провинции и ознакомившись с тамошними ценами на жильё, я предложил ему великолепную цену. Думаю, что он это отлично понимает.
- А если она приедет сама… Я боюсь, что она тебе узнает.
- Я встречаюсь с ним после завтра, если Оля тебе ещё ничего не написала о своём отпуске, то мы с ней не встретимся в городе N ни как.
- Я не уверена, что правильно поступаю…- отводя от генерала растерянный взгляд и нервно теребя, случайно оказавшуюся в руках салфетку, тихо сказала писательница.
Генерал прервал свои сборы, подошёл к ней и ласково пригладив ей волосы ответил:
- Ника, ты всегда можешь поговорить со своей дочерью…
- Да, точно – подумала Вероника Павловна- я встречусь с ней, возможно на этот раз я смогу достучаться до неё.
Говоря откровенно, писательница совершенно не представляла себе этого разговора, более того, заранее понимала всю его бесполезность, но сама мысль о том, что ей предоставляется, хотя бы гипотетическая возможность повлиять на дочь, убедила её в правильности их, с генералом действий. Она тут же написала Оле, что с удовольствием встретится с ней в любое время, потому, что её работа над романом практически завершена.
Оля, к удивлению Вероники Павловны, не заставила долго дожидаться ответа и почти тотчас предложила встречу в кафе, недалеко от её больницы, сразу по окончании рабочего дня, потому, что утром она должна была уже улетать в Турцию
- Опять врёт - с горечью подумала писательница и стала готовиться к вечерней встрече с дочерью.
За то время, что они не виделись, Вероника Павловна сильно похудела и, хоть это нисколько не портило её, всё же такое преображение могло вызвать у Ольги массу вопросов, которых писательнице хотелось бы избежать. Перебрав весь свой гардероб, она остановилась на белом брючном костюме, весьма просторного покроя, который без труда мог бы скрыть все изменения её форм, и такого же цвета широкополой шляпе типа слауч. Сосредоточившись на выборе одежды и размышлениях о предстоящем разговоре, она совершенно забыла позвонить генералу, поэтому, когда в кармане её халата завибрировал и заиграл мобильник, писательница вздрогнула.
- Ника, ну, что ты молчишь? Я же волнуюсь. Как ты себя чувствуешь? Оля, что до сих пор не позвонила? – начал генерал, видимо возбуждённый долгим ожиданием.
Вероника Павловна с ужасом вспомнила, что ни разу не позвонила Олегу Николаевичу с тех пор, как он отчитался ей о своём прилёте.
- Не волнуйся, у меня всё нормально. Оля позвонила буквально пару часов назад – нерешительно, отвечала, Вероника Павловна – мы встречаемся сегодня, после работы. Завтра утром она вылетает.
- Понятно – облегчённо вздохнул генерал. - А, что ж ты сразу не позвонила?
- Честно говоря, забыла. Всё думаю, как бы с ней поговорить…
- Мне кажется, что не стоит готовиться к такому разговору заранее, а там, сама почувствуешь стоит ли вообще, что-то говорить… Да, у меня ночью самолёт
- Как, ты уже взял билет? Я же тебе ещё не успела сообщить, что Оля улетает?
- А, чего ждать? Сделка завершена, Михаэль всё ещё здесь, значит ждёт Ольгу…
- Расскажи, как всё прошло.
- Не переживай, всё нормально, поговорим, когда прилечу, ладно?
- Ладно… Как у тебя всё… ловко – задумчиво, ответила писательница. - Так, когда тебя встречать?
- Встречать меня не надо. Поеду к себе, переночую, а утром, как проснёшься, позвонишь мне и я - у твоих ног. Да, сейчас схожу на кладбище, к твоим …
- Сходи ещё, пожалуйста в церковь…
- Да, конечно и закажу сорокоуст…
- Ты просто читаешь мои мысли…
- Стараюсь – отшутился Олег Николаевич и, спешно прощаясь, сославшись на обилие дел и сборы в дорогу, нажал кнопку отбоя.
Идея заказать сорокоуст пришла в голову писательницы внезапно, откуда-то из вне. С ней и раньше случалось подобное, но это были какие-то творческие находки, религиозная же идея пришла в голову писательнице впервые и тем больше было её удивление, что генерал не только не удивился её просьбе, а и предугадал её. В фантазиях Вероники Павловны, Олег Николаевич, из всемогущего генерала КГБ, благодаря проявлению своих незаурядных провидческих способностей, замеченных её в последнее время, уверено превращался, в таинственного мудреца, скрывающего свою тайну от посторонних глаз.
Вероника Павловна прибыла на место их встречи, раньше дочери и расположившись за самым отдалённым, от входа на террасу перед кафе, столиком, принялась изучать меню. Сама терраса, была абсолютно безлюдна и тиха. Ленивый знойный ветерок слабо шевелил тентовый рюш зонтиков, белеющих, точно паруса, над скучающими, без посетителей, одинокими столиками. Жаркое марево августовского дня, опустошившее улицы города и заставившее деревья обречённо ронять свою высушенную солнцем листву на сухую пыльную землю, неожиданно наполнилось свежим дыханием Шопеновского четвёртого экспромта, доносящегося из окон верхних этажей многоэтажки, на первом этаже которой, располагался кафетерий. Музыка точно с неба, лилась бравурным потоком прямо в душу писательницы, щедро утоляя её жадную потребность в светлых мыслях и восторженности. Вероника Павловна, невольно улыбаясь, откинулась на спинку плетённого кресла и блаженно прикрыла глаза, представляя, как длинные тонкие пальцы неизвестного ей пианиста скользят по чёрно белым клавишам рояля извлекая излечивающую её душу, музыку. Еще не успели стихнуть звуки экспромта, как до слуха писательницы донеслись первые нотки её любимой сюиты Баха «Воздух». Она, совершенно заворожённая этим музыкальным волшебством, сидела неподвижно, вслушиваясь в каждую ноту и не открывая глаз, точно боясь спугнуть это музыкальное волшебство.
- Мама, мам, ты меня слышишь? - услышала она, над своей головой громкий голос Оли.
Открыв глаза, она увидела встревоженное лицо дочери, склонённое прямо над ней.
- Конечно, слышу- недовольно ответила Вероника Павловна, раздосадованная, тем, что Оля помешала ей слушать музыку.
- Ну ты меня и напугала. - усаживаясь напротив, уже спокойно, отвечала девушка. - Подхожу, зову, зову, а в ответ тишина…
- Подумаешь, нашла чего пугаться? Просто заслушалась …
- Заслушалась? Тишина, как на кладбище. Тут даже машины редко ездят.
В тот момент, Вероника Павловна, внезапно осознав, что музыка больше совершенно не слышна обернулась назад, в сторону кафе и обнаружила, что здание, в котором то располагалось было двухэтажным, а значит и музыка не могла доноситься с высоты. Озадаченная этим открытием, она резко повернулась к Оле и спросила:
- И ты не слышала никакой музыки?
- Нет. Да и откуда тут музыка?
- Но я точно слышала. Сначала звучал Шопен, четвёртый экспромт, а потом Сюита «Воздух» Баха …
- Мам, ты просто уснула на жаре и тебе приснились твои любимые произведения, так, что ничего удивительного, кроме того, почему ты решила сесть в такую жару на террасу, а не в кондиционированное помещение, я не вижу.
- Ты права, давай пойдём во внутрь.
Внутри кафетерия было прохладно и немноголюдно.
- Что-то совсем есть не хочется – вздохнула Вероника Павловна.
- Да – задумчиво глядя в меню, согласилась с ней Оля – Это всё жара… Тогда, может быть мороженное? Ты, как себя чувствуешь – беря её за запястье, чтобы проверить пульс, спросила девушка.
- Отлично я себя чувствую, между прочим я к дочери на встречу пришла, а не к врачу на приём – отстраняя руку, ответила писательница и, чтобы закрыть тему о её самочувствии окончательно, раскрыла меню и спросила:
- Ты ещё не разлюбила шоколадное?
- Нет, но, предпочитаю, с орешками. А ты, что закажешь?
- Даже не знаю- внимательно рассматривая фотографии с различными вариантами десертов – ответила писательница и, через несколько секунд добавила – пожалуй, я буду пломбир с карамелью и двойной турецкий кофе.
- Мам, я категорически против двойного кофе
- Оль, я же просила…
- Ладно, ладно, просто я бы хотела уехать со спокойной душой и не думать, что у тебя может случиться сердечный приступ.
- Об этом можешь не беспокоиться. Моё сердце теперь в надёжных руках.
- Ты о Олеге Николаевиче? –спросила Оля, делая знак официантке.
- Да, о нём. Пожалуй, только теперь, когда он рядом, я по-настоящему счастлива.
- Рада за тебя, только он не кардиолог – равнодушно сказала Оля, как только официантка приняла заказ и удалилась. – И, что ж он тебя всё лето в Москве промурыжил?
- Ольга, ну, что за слова! «Промурыжил»! Если бы ты не была уже такой взрослой, то я бы точно намылила бы твой язык мылом...
- Дегтярным – весело подхватила Оля - помню, помню. Знаешь, хоть ты никогда не мылила мне язык, но я этого ужасно боялась.
- Это потому, что ты ненавидела запах дегтярного мыла.
- Точно. Меня от него просто тошнило. От куда оно у нас взялось?
- Не помню. Кажется, наша домработница им пятна отстирывала. Но я тебя этим кусочком от многих плохих слов отучила. Жаль, что оно потерялось, не на все твои словечки хватило.
- Ой, мам – смеясь ответила Оля – оно не потерялось, я его стащила и выбросила по дороге в школу в мусорный бак.
- Как, ты его украла? – удивлённо спросила писательница, всё ещё улыбаясь – Странно, мне казалось, что ты на такое не способна.
- Ой, мам, на что «на такое»? Я ненавидела этот вонючий кусок мыла, который непонятно как оказался в нашей ванной…Я его просто взяла и выбросила.
Вероника Павловна, перестала улыбаться и посмотрела на дочь, точно нашла источник всех нынешних проблем:
- Но ведь это был не твой кусочек мыла. И ты взяла не своё и распорядилась им, как захотелось тебе…- меняясь в лице, произнесла писательница.
- Мам, да что с тобой? Из- за какой-то истории сто летней давности ты так переживаешь? Я была ребёнком, что я понимала?
- Ты никогда не рассказывала мне об этом. – растеряно, точно оправдываясь ответила писательница.
- А ты меня никогда не спрашивала, об этом мыле. Тоже мне важность…
- Я думала, что оно завалилось куда-то …
-Мамочка, ну давай не будем… Ты у меня такая красивая, стройная, беленькая…, а что за запах, новый? – обнимая её и нарочито принюхиваясь, весело спросила Оля.
- Не помню, кажется Шанель или Лакост…
- Вот уж не поверю, что б моя мама не знала какими духами на какую встречу надо надушиться! Мам, ну скажи! А то я не усну сегодня.
- Ладно, скажу – Лакост, сиреневый
- Запах – отпад. Я, как вернусь, себе тоже такой возьму.
- Когда приедешь, я тебе его подарю.
- Что, опять скажешь, что я выцыганила у тебя духи?
- А, что не выцыганила?
Они весело засмеялись и Оля, пересев к ней поближе, положила голову Веронике Павловне на плечо. Писательница, явно растроганная этим поступком, нежно обняла её, вспомнив, как много лет назад, маленькая Оля точно так же, как и сейчас, завуалировано выпрашивая у неё какие-то личные вещи, чтобы похвастаться в школе или во дворе, ждала от неё согласия и как только писательница произносила заветные слова: хорошо, я подарю тебе, Оля, тотчас, подбегала к ней, усаживалась рядышком и клала голову ей на плечо. Она горько улыбнулась этим воспоминаниям, потому, что в этот момент единственно чего ей хотелось по-настоящему, так это, чтобы всё, в чём она подозревала дочь, оказалось бы нелепейшим совпадением и недоразумением.
-А куда ты летишь, в Анталию?
- Да.
- С девочками?
- Нет, они уже там.
- А ты, что же не с ними?
- На работе аврал, лето, все в отпусках, еле вырвалась.
- Да, лето пора отпусков. - задумчиво произнесла Вероника Павловна. - Так, а на сколько ты летишь?
- Первого сентября буду дома, как штык- пошутила Оля, снимая с подноса, у подошедшей к ним официантки, чашечки с кофе и мороженое.
- Ну и хорошо, в такую жару на пляже загорать надо, главное, не забудь, солнцезащитный крем захватить.
- Не забуду, я его всегда первым кладу. Кстати, мам, ты обалденно выглядишь, постройнела…
- Что заметно? Всего пару килограмм …
- Правда? Кажется, что больше. Что за диета?
- Любовь – загадочно улыбаясь, соврала писательница.
- Никогда не слышала, что б от счастливой любви худели, но выглядишь, просто потрясающе!
- Эх, Оленька, разве любовь бывает несчастливой? А, впрочем, это, наверное, всё белый цвет, он всегда меня выручал…
- В каком смысле?
- Делал меня моложе.
Они ещё долго болтали о всякой ерунде, но Вероника Павловна так не нашла подходящего момента для серьёзного разговора. В конце концов, она отказалась от этой затеи, возложив все свои надежды по вразумление дочери на роман.
Глава 67.
После кафе, Вероника Павловна, подвезла Олю к дому и вернулась к себе. Уже начинало смеркаться, густой августовский зной, изрядно измучивший город за день, к вечеру, вопреки всем ожиданиям, не то, что не ослабел, а дополнился духотой, предвещающей неминуемый ночной дождь. То ли от этой изматывающей жары, то ли от волнительной встречи с дочерью, наша героиня чувствовала себя совершенно уставшей и опустошённой. Ей казалось, что даже макияж, без которого она никогда не показывалась на людях, сейчас утомлял её, поэтому, как только писательница переступила порог своей квартиры, первым делом, избавилась от него, с помощью привычных ей средств, всегда стоящих перед зеркалом на изящном туалетном столике. Почувствовав физическое облегчение, Вероника Павловна вздохнула и переодевшись в домашний халат, сразу же написала генералу:
Я ужасно соскучилась и не смогу уснуть без тебя. Приезжай.
Наша героиня отнюдь не лукавила. Вернувшись в своё, вот уж, как несколько дней, кажущееся ей пустым, в отсутствие генерала, жилище, она остро ощутила себя в унылом и пустынном плену одиночества. Уютная, с редким старанием и любовью, обставленная квартира, которая всегда являлась предметом её гордости, неожиданно, стала напоминать ей огромный и безжизненный склеп, мрачно хранящий в своих стенах, обесцененные временем ценности, упокоенной в нём жизни. Звенящая, оглушительная тишина, дополняющая безотрадный образ жилища, рисуемый воображением писательницы, безжалостно давила на неё и приводила в, ничем не объяснимое, отчаянье.
- Кажется у меня начинается депрессия – с тревогой, подумала Вероника Павловна и взглянула на сообщение, отосланное, совсем недавно, генералу. Оно, всё ещё, не было получено, из чего писательница заключила, что Олег Николаевич до сих пор, находится в полёте.
Несмотря на поздний час, спать ей вовсе не хотелось. Возможно из-за, непонятно откуда взявшегося чувство тревоги, которое, с течением времени лишь нарастало, мешая ей на чём- либо сосредоточиться. Перебрав в памяти, все известные методы самоуспокоения, писательница решила прибегнуть к самому эффективному и проверенному, для себя, способу расслабления – принятию ароматической ванны. Быстро проделав все нужные для этой процедуры манипуляции, она дождалась, чтобы успокаивающий аромат трав, среди которых явно улавливались нотки мяты и лаванды, заполнил собой помещение ванной комнаты и, раздевшись, погрузилась в воду, оставив на поверхности только голову, обёрнутую махровым полотенцем, в виде чалмы. По своему обыкновению, она прикрыла глаза, старалась не думать о, по-прежнему волнующих её, моментах свидания с дочерью и непонятно откуда звучавшей на террасе музыке, но мысли о всех этих странностях, уже почти завершившегося дня, предательски не давали ей покоя своей необъяснимостью и мешали расслабиться.
Неожиданно, Веронике Павловне послышалось, что входная дверь открылась и кто-то вошёл.
-Олег, это ты? - крикнула писательница, но ответа не последовало. Подождав некоторое время, она повторила свой вопрос, но на этот раз слегка повысив голос:
- Олег, это ты? Вторично не дождавшись, ответа, Вероника Павловна, вылезла из ванны и, обернувшись большим махровым полотенцем, снятым с крючка вешалки, прокралась к двери, оставляя босыми ногами на полу мокрые следы. Приложив ухо к двери, она некоторое время прислушивалась к происходящему в коридоре, затем, приоткрыв дверь, выглянула из –за неё и обнаружила, что коридор был абсолютно пуст. Оглянувшись по сторонам, она вернулась обратно, сняла с себя полотенце и, небрежно швырнув его на тумбочку, вновь легла в ванну, намереваясь, закрыть глаза и расслабиться, как вдруг, ей показалось, что, какая-то, полупрозрачная тень промелькнула в зеркале и исчезла. Видение, длящееся несколько секунд, было настолько явным, что писательница хотела вскочить, но вместо этого только вздрогнула и… проснулась. Некоторое время она лежала не шевелясь, пытаясь сообразить, что из увиденного ею являлось сном, а что – нет. Поняв всю бессмысленность своего занятия, Вероника Павловна решила перейти к действиям и, для начала, осмотреть ванну. Надо сказать, что она ни мало удивилась, не обнаружив ни следов своих мокрых босых ног на полу, ни брошенного небрежно на тумбочку, большого махрового полотенца. Озадаченная писательница вылезла из ванной и, надев банный халат, перед выходом из ванной ещё раз оглянулась. В этот момент в дверь ванной, за которой она стояла, постучали. От неожиданности, Вероника Павловна слабо вскрикнула
- Ника, что случилось? Ты в порядке? –услышала она голос генерала.
Отперев дверь она, дрожа всем телом и плача не то от радости, не то от испуга, бросилась на шею, опешившему, Олегу Николаевичу.
- Олежек, ты не представляешь… - быстро говорила она, покрывая поцелуями его лицо – мне было так страшно, но теперь ты здесь, как хорошо, что ты вернулся…
Олег Николаевич стоял молча, нежно сжимая её в своих объятиях и только растеряно улыбался. Наконец, когда она успокоилась и положа голову ему на грудь, глубоко вздохнула, он спросил:
- Ты сегодня вечером не выпила отвар, так?
- Так – немного помолчав, удивлённо согласилась писательница - я забыла, а как ты догадался?
- По твоему состоянию, моя дорогая, по твоему состоянию. Смотри – взяв её за руку, продолжил он – у тебя дрожат руки…
- Это от страха, Олег, я сейчас что- то видела там, в ванной…
- Давай, ты сначала выпьешь свой отвар, а потом всё мне расскажешь…
Последнее время, генерал частенько разговаривал с ней не как с милой сердцу дамой, а, как с непослушным, но однозначно любимым ребёнком. К удивлению самой писательницы, ей такое обращение Олега Николаевича очень нравилось, вероятно потому, что после смерти мужа по-отечески к ней уже никто не относился. Те мужчины, что оказывались в её окружении, как правило являлись либо восторженными поклонниками её таланта, либо источниками вдохновения писательницы. Играя с последними, как кошка играет мышкой, она без зазрения совести использовала их чувства и страсть, для того, чтобы позже, описать все эти душевные переживания своих воздыхателей, в очередном романе. Сама же писательница никем конкретным не увлекалась, а наслаждалась только игрой, которую всегда заканчивала, при первых признаках скуки. «Казаться простой и доступной, но быть недосягаемой – вот искусство женщины, которым обладают единицы» - любила повторять наша героиня, услышанное, когда-то изречение. Надо ли говорить, что себя она относила к именно таким редким женщинам. Олег Николаевич являлся первым мужчиной в её жизни, с которым Вероника Павловна закончила игру не из-за скуки, а совсем по другим причинам.
- Расскажешь, как прошла сделка с домом? – спросила она, наливая чай в широкую прозрачную кружку и ставя её перед генералом.
Тот, добродушно улыбаясь, поцеловал ей руку и начал:
- Конечно расскажу. Я подкупил нотариуса.
- Подкупил? Мне казалось, что вы обо всём договорились по телефону… так зачем же?
- Что бы он мне подыгрывал. Точнее я с ним договорился, что он представит меня и убедит Михаэля в том, что дом слишком ветхий и годится, разве, что под снос, а потому, ценности не представляет и единственно за что тут можно заплатить – это участок. Цена же, которую я ему предлагаю очень выгодна, потому, что почти вдвое превышает цену участка – Генерал сделал глоток из прозрачной кружки и добавил – И это была чистая правда. За эту поддержку я и обещал ему вознаграждение.
- Но если всё было почестному, зачем надо было ему платить?
- Ну, не всё было почестному. В доме, после ремонта, можно было бы жить. Кстати он проследит за этим…
- За чем проследит?
- За ремонтом…
- Подожди, но у меня на карте не было столько денег…
- Не волнуйся, что не хватало – я добавил…
- Олег пожалуйста ты мне и так столько помогаешь…
- Давай не будем об этом…
- Что значит «не будем»? Это твои деньги, и ты не должен их тратить на решение моих проблем.
Он взял её руку и поцеловал:
- Хорошо, не буду. Дальше рассказывать?
- Да, конечно. – сказала Вероника Павловна, с неподдельным любопытством глядя на своего визави
- Знаешь, Михаэль на меня произвёл приятное впечатление, правда, мне показалось, что ему хотелось поскорее избавиться от этого дома.
- Бедный, он даже не знает, что этот дом –его родовое гнездо.
- Ничего, это дело поправимое. В своё время узнает – сказал генерал и вновь отпил из кружки.
- А он не спросил тебя зачем тебе этот дом?
- Спросил. Я ему ответил, что хочу переделать его под магазин с парковкой перед входом.
- Парковка на месте садика? Ну это варварство, Олег!
- Ему моя идея тоже не понравилась и я даже, в какой-то момент струхнул, что он передумает. Но тут подключился нотариус и сказал, что это ещё не решённый вопрос и есть вариант сделать из садика сквер с игровой площадкой для детей. И, знаешь, это вариант пришёлся ему по душе. Он даже попросил меня предпочесть именно этот вариант.
- Мне, почему-то жаль, что он решил избавиться от этого дома – печально произнесла Вероника Павловна и вздохнула.
- О, женщины, вам имя – вероломство – процитировал Гамлета Олег Николаевич, театрально закатив глаза и поняв руки к небу.
- Почему? – недоумённо спросила писательница, вопросительно округлив глаза.
- Ты же сама хотела, чтобы я уговорил его продать дом, чтобы, потом, ты могла его подарить «Дяде Вове» …
- А я и не отказываюсь, просто жаль, что голос крови ему ничего не подсказал…
- Какой там голос крови? Оля ему только при мне три раза звонила.
- Почему ты так уверен, что это была Оля? Может быть это была вовсе не она?
- А кто?
- Жена, например.
Генерал лукаво посмотрел на неё и насмешливо ухмыльнувшись, покачал головой:
- Нет, Ника, он её оленёнком называл, а жену его зовут Татьяной, так, что тут не перепутаешь.
- Думаешь он её действительно любит?
- Мне показалось, что его уже тяготят их отношения.
- Как это? – распрямившись от удивления спросила Вероника Павловна.
- Каждый раз, после разговора, он так глубоко вздыхал, словно только, что выполнил тяжёлую работу и заметно мрачнел. После разговора с любимой женщиной такое не происходит.
- Как ты думаешь, почему он так себя ведёт? Разлюбил?
- Ты забываешь, что Олин медальон уже не работает и силу ей подпитывать больше негде. К тому же, вряд ли он, когда ни будь любил её. Мужчины, на которых оказывается магическое воздействие – жертвы, уже не способны самостоятельно принимать решения, они настолько подчинены чужой воле, что не могут даже адекватно оценить изменения, происходящие в их жизни. Но, когда магия кончается или ослабевает у мужчины появляется шанс на свободу. Думаю, что Михаэль воспользуется этим и попытается вырваться.
- А она сама это почувствовала, как ты думаешь?
- Думаю, что пока ещё – нет. Главное, что б Михаэль это почувствовал. А что ты мне хотела рассказать?
Вероника Павловна недоверчиво взглянула на генерала и махнув рукой ответила:
- Да, ерунда. Устала, вот и мерещилась всякая ерунда…
Олег Николаевич перестал улыбаться и уже совершенно серьёзно сказал:
- Не томи, Ника рассказывай
- Пойдём спать, Олег, я и вправду, что-то устала. С этими словами она встала из-за стола и пошла в спальню, Олег Николаевич, молча, пошёл за ней.
Глава 68.
Вероника Павловна проснулась рано, но ещё долго лежала, закрыв глаза, в блаженной полудрёме, лениво перебирая в памяти все подробности вчерашнего дня. Когда же она пришла к мысли, что пора вставать, то, с удивлением обнаружила, что Олега Николаевича рядом уже не было. Писательница неторопливо поднялась с кровати и, накинув халатик вышла в коридор, переполненный, доносящимися из кухни, манящими ароматами свежезаваренного кофе и тёплых круассанов. Поборов искушение явиться на завтрак сразу, она торопливо проследовала в ванную и, совершив там свой привычный утренний ритуал, поспешила на кухню, где и застала, хлопочущего над сервировкой стола, Олега Николаевича. Увидев её, он радостно улыбнулся и протянув писательнице большую белую кружку с ароматно дымящимся отваром, сопроводил своё действие, громким, почти торжественным, заявлением:
- Волшебный декокт для моей Спящей Красавицы!
Как только Вероника Павловна приняла кружку, он поцеловал её в щёку, успев при этом сказать:
- Доброе утро, родная, как тебе спалось сегодня?
Она поцеловала его в ответ и, подсаживаясь к столу ответила:
- Прекрасно. Как говорила моя бабушка «спала, как убитая». А ты?
- То же.
- А почему ты так рано встаёшь? Неужели тебе не хочется поваляться, когда проснулся?
- Это старость, Ника – отшутился генерал - Старики всегда мало спят и рано встают.
- Брось, ну какой ты старик? Кстати это очень интересно. Действительно, почему старикам не спится? - спросила писательница и отпила из кружки. - Казалось бы: никаких срочных дел нет, спи сколько хочешь – продолжила она
- Очевидно по разным причинам. Одни не хотят тратить отпущенное им время на сон, а другим старые грехи спать не дают. Да, выпей ты его залпом и дело с концом! Я круассаны купил, будем кофейничать.
- А, я, хоть и грешна, но поспать люблю. – отвечала Вероника Павловна, выпив отвар и отставляя в сторону пустую кружку.
- Ну, что, поведаешь о своих вчерашних приключениях? – подмигнув, спросил генерал, когда они сели завтракать.
- Вчера думала, что всё- всё тебе расскажу, а сегодня даже не знаю с чего и начать то …
- Может тогда начнёшь со встречи с Олей.?
- Так вот с этой самой встречи всё и началось…- сказала писательница и рассказала Олегу Николаевичу все свои злоключения, пережитые ею вчера.
Генерал слушал её внимательно, не перебивая, лишь иногда прищуриваясь или хмурясь.
- Слава Богу, что с твоим появлением этот кошмар закончился. Ты не представляешь, как мне было страшно. – закончила свой рассказ писательница.
- Представляю – вздохнул генерал – тут достаточно причин для страха. Ты не будешь против, если я приглашу к нам Вивианну?
- Зачем? –оторопев от неожиданности, спросила Вероника Павловна.
- Ты не слишком гостеприимна, Ника! – с сожалением заметил генерал.
- Нет, я не против, но при чём тут она?
-Ви поможет нам проверить квартиру. Так я позвоню? - спросил Олег Николаевич, набирая номер на мобильнике и, не спеша, удаляясь из кухни.
- Да, конечно...- немного растеряно ответила она, практически вслед ему.
Через несколько минут генерал вернулся и показался писательнице необычно серьёзным.
- Что-то случилось?
- Надеюсь, что нет. Но пока не приедет Вивианна, выводы делать рано.
- Какие выводы? С моей квартирой что- то не так?
- Возможно.
- Что именно?
- Это нам скажет Ви, после того, как осмотрит её.
- Это связано с тем, что я видела в зеркале вчера?
- Да.
- А музыка, которую я слышала?
- Это, как раз, объяснимо. - ответил генерал, отведя в сторону глаза.
- Объяснимо? Ну, тогда мне бы хотелось услышать эти объяснения. Я, вчера подумала, что схожу с ума…
- Нет, Ника, ты не сходишь с ума. Просто подходит твоё время и у тебя появляется возможность заглядывать в другие миры.
Вероника Павловна с удивлением посмотрела на него и переспросила:
- Ты сказал «заглядывать в другие миры»?
- Да, именно так я и сказал. Когда вчера, ты сидела за столиком и слушала музыку, на сколько ты была уверена, что кафе располагается на первом этаже многоэтажки?
- На сто процентов.
- Но, ведь ты и прежде бывала в этом кафе, не так ли?
- Конечно.
- Значит ты не могла не знать, что здание двухэтажное?
- Не могла – медленно и удручённо, подтвердила писательница. – Но я была уверена …
- Ты была уверена, потому, что, подходя к террасе, ты видела именно многоэтажку, поэтому тебя нисколько не удивила музыка, звучащая с её верхних этажей.
- Но Оля…
- А Оля, как раз, видеть её, никак не могла, потому, что для Оли стенки этого мира ещё недостаточно истончились, что б она имела возможность заглядывать в другие миры.
- Подожди, Олег, ты хочешь сказать, что в одном и том же месте могут находиться сразу два мира?
- Почему только два? В одном и том же месте может находиться сколько хочешь миров.
Вероника Павловна, поставив локти на стол, сжала виски ладонями и посмотрела на генерала.
- Не понимаю: как в одном и том же месте…
- Это не так сложно, как тебе кажется. Представь себе матрёшку. Представила?
Писательница молча кивнула.
-Она занимает достаточно небольшую площадь, но содержит внутри много подобных себе матрёшек. Так и миры.
- То есть, в каком-то другом мире, вместо двухэтажного здания было построено многоэтажное?
- Да, в самом близком к нашему. А в следующем, возможно на этом месте вообще не будет здания…
- Как интересно. Получается, что я побывала в другом мире и даже не поняла этого … Жаль.
- Чего тебе жаль?
- Ну, как чего? Я была в другом мире и ничего там не посмотрела, не прогулялась по улицам…
- Ну это только к лучшему. Знаешь сколько людей пропадает, потому, что, попав в другой мир уже не могут найти дорогу обратно.
- Бедные. Это, наверное, ужасно, попасть в мир, из которого нет возврата. – задумчиво, посмотрев в окно, проговорила писательница. – Они, наверное, поначалу даже не понимали, что это не их мир…
- Да, поначалу, как правило никто не понимает, потом обращают внимание, что вокруг нет людей, тишина или, как в твоём случае, не понятно от куда взявшаяся музыка…
- Ты так рассказываешь, точно сам там бывал…
-Скажем так: я достаточно хорошо знаком с этой темой.
- Расскажи мне ещё. Ты встречал людей, вернувшихся оттуда?
- Да, приходилось. – нехотя ответил генерал.
- А как они возвращались?
- Я встречал тех, кто случайно оказывался в чужом мире. Как то, много лет тому назад, когда я только начал работу в новом отделе, направили к нам, из районного милицейского отделения, одного парня, вся вина которого была в том, что он исчез, вместе со своим мотоциклом и появился, в том же самом месте из которого пропал, только через три года. Знаешь, я, как сейчас его помню: на вид лет двадцати, шапка курчавых волос цвета льна, нос курносый и, ещё помню испуганный взгляд его голубых глаз… Конечно, милиция его допросила, но, что дальше с ним делать, они не знали, вот и передали парня нам. Перед тем, как он вошёл, я успел почитать протокол его допроса, но в этих бумагах ничего о том, где парень пропадал три года – не было. По его показаниям выходило, что ехал он на своём мотоцикле и никуда не исчезал.
- Как это может быть?
- Вот и мы задались этим вопросом. К кому я только не обращался, даже в институте мозга консультировался, но дело наше ни на шаг не продвигалось. Тогда, пришлось обратиться к одному, очень хорошему гипнотизёру, работающему у нас, для того, что б он ввёл этого бедолагу в регрессивный гипноз. А, как только, этот парень оказался в состоянии изменённого сознания, то сразу всё вспомнил. Так, лёжа на кушетке, парнишка нам и рассказал, что ехал он в тот день к своей невесте, в деревню, по шоссе, как обычно, но в какой-то момент вдруг заметил, что машины, которые, время от времени, обгоняли его, исчезли, покрутив по сторонам головой, он понял, что едет по шоссе в абсолютном одиночестве. Парню показалось это странным, но он ещё ничего не заподозрил. Чуть позже, проезжая мимо населённого пункта, он обратил внимание, что и на обочинах, и у, попадающихся на пути, отдельно стоящих домиков, совсем нет людей, хотя населённый пункт, по его словам, был довольно многолюден. Когда на его пути встретился ещё один «странный» посёлок, молодой человек съехал с шоссе и подошёл к дому с открытыми окнами, но ни возле строения, ни в нём самом никого не оказалось. Зато, парень заметил, что под окном этого дома росли подсолнухи, выше его роста, хотя до этого случая, не однократно проезжая мимо этого дома, он наблюдал под окнами, не подсолнухи, а большую деревянную скамью со спинкой. Ещё вспомнил, что было очень тихо, даже птиц не было слышно.
- И он не испугался?
- Испугался, конечно, но сел и поехал дальше, в надежде выехать туда, где будут люди. Однако парня ждало настоящее разочарование. Спустя ещё какое-то время, он понял, что едет по кругу и проезжает одни и те же места. Теперь его волновало не только отсутствие людей, но и вопрос: хватит ли ему бензина, выбраться из этого странного места. Что бы сэкономить топливо он остановился и слез с мотоцикла. Вокруг стояла мёртвая тишина. Совершенно пустое шоссе с одной стороны которого находился густой, мрачный лес, а с другой стороны – обезлюдившая деревня. Парень медленно пошёл вперёд, катя свой мотоцикл, вдруг ему показалось, что откуда-то из далека, доносится лай собаки. Парень прислушался и пошёл на звук, продолжая катить свой мотоцикл. Шёл он довольно долго и лай собаки иногда исчезал, но в какой-то момент, молодой человек услышал сзади себя звук работающего мотора и, оглянувшись, увидел движущуюся в его направлении машину. В тот же момент мир наполнился привычными звуками, парень увидел, что находится в той самой точке оживлённого шоссе с которой и начинал свой путь к невесте.
- Ничего себе история. Так, как он там оказался?
- Этого мы тогда так и не узнали. Так же, как и того, почему в этих мирах такая тишина. Хотя, лично у меня были соображения по этому поводу…
Вероника Павловна уже набрала в лёгкие воздух, чтобы попросить генерала поделиться своими соображениями с ней, как в прихожей раздался громкий звонок домофона.
- Это Ви – выдохнула она
- Я открою- отозвался генерал и, с этими словами, направился в прихожую, бодро вскочив со своего места, писательница, поспешила за ним.
Глава 69.
Когда Вероника Павловна вошла в прихожую, то в проёме распахнутой настежь входной двери, она увидела Вивианну Рудольфовну, только, что вышедшую из лифта и нервно, как ей показалось, отряхивающую, после дождя, свой зонт. Тяжёлые капли, которые обильно разлетались от него во все стороны, падали на пол, тут же превращались в разнокалиберные тёмные пятна.
- Вивианна Рудольфовна – окликнул её Олег Николаевич – мы вас уже заждались.
Слова генерала, казалось, не произвели на гостью особого впечатления и она, мельком глянув в его сторону, продолжила своё занятие. Вспомнив о чудаковатости «ведьмы», Вероника Павловна подошла к генералу по ближе и ласково погладила его по спине, призывая таким образом, своего друга, к сохранению спокойствия. В отличии от первой их встречи, сегодня Вивианна Рудольфовна, которую Олег Николаевич, всё чаще именовал-Ви, показалась писательнице миловидной и весьма привлекательной женщиной, даже несмотря на то, что в этот, конкретный момент, гостья была настолько сосредоточена на своём занятии, что казалось вовсе не замечала ни её, ни генерала. Наконец, встряхнув в последний раз, почти сухим зонтом, женщина подняла глаза и, точно впервые увидев, гостеприимных хозяев, улыбнулась, как показалось писательнице натянуто и даже несколько казённо.
- Добрый день! – извиняющимся тоном, произнесла гостья – Вот, попала под дождь.
- Здравствуйте, проходите, пожалуйста –обворожительно улыбаясь, поддержала гостью, хозяйка- и не говорите, с ночи льёт.
- Да, брось ты возиться, с этим зонтом, Ви, входи уже – нетерпеливо, скомандовал генерал.
- Я бы у вас тут болото б развела…- всё ещё извиняясь, но уже переступая через порог, отвечала «ведьма».
Что- то, определённо, в ней изменилось – подумала Вероника Павловна, стараясь незаметно рассмотреть в облике гостьи эти перемены. Та, ничего не замечая, а возможно просто делая вид, что ничего не замечает, проворно сняла лёгкие чёрные балетки и, присела на пуфик, что б надеть, поставленные перед нею, Олегом Николаевичем, тапочки. Волосы «ведьмы» были собраны в хвост, что сильно молодило её, полупрозрачный золотистый плащик, который она расстегнула, входя в квартиру, ещё кое- где сохранял на себе следы ливня, под плащом же легко угадывалась светлая футболка и джинсы.
- Молодится – с раздражением, подумала про себя, Вероника Павловна, почувствовав в душе некоторую досаду от того, что так и не поняла, что именно изменилось в Вивианне Рудольфовне с прошлой их встречи.
Пребывая в своих мыслях, писательница не сразу среагировала, когда гостья переобувшись взяла её за руку и, легко притянув к себе, обняла, весело произнеся при этом:
- Здравствуйте, Вероника, прекрасно выглядите! Вам розовый очень к лицу!
Эти слова и внезапная перемена в поведении гостьи, привели хозяйку квартиры в лёгкое замешательство и она, суетливо обратилась к генералу:
- Олег, помоги Вивианне Рудольфовне снять плащ, она совсем промокла, а я пойду сделаю нам кофе.
- Верника, обращайтесь ко мне просто Ви, ладно? Мне, кажется, что в последнюю нашу встречу мы уже преодолели этот барьер, не так ли? - спросила гостья, освобождаясь от плаща.
Веронике Павловне стало неловко, от того, что она совершенно забыла, что при их последней встрече в кафе, она, действительно обращалась к «ведьме» на «ты».
-Простите, то есть прости Ви, у меня, последнее время память совсем никуда не годится.
- Так, девочки, - неожиданно вмешался генерал, встав между ними и обняв за плечи обеих женщин – давайте сделаем так: я варю свой потрясающий кофе, а ты, Ника, всё в мельчайших подробностях рассказываешь нашей гостье. Женщины переглянулись и, согласившись с Олегом Николаевичем, пошли в зал. К тому моменту, как генерал вошёл с подносом, на котором стоял высокий белоснежный кофейник, три чашечки с блюдцами и хрустальное блюдо с круассанами, рассказ Вероники Павловны был уже окончен.
- Ну, Ви, что ты думаешь обо всём этом? – спросил генерал, расставляя чашки.
-Кто-то безусловно посещал нашу Веронику – степенно ответила та, словно смакуя каждое слово и, повернув голову в сторону писательницы, значительным тоном спросила:
– А у вас самой, есть какие-нибудь варианты?
- Нет. А то, что я видела, опасно?
- Смотря, кто и за чем приходил. Скажите, Вероника, кулон, который вы мне приносили хранится здесь?
- Нет, он находится у моей дочери и это, довольно далеко отсюда. А, что, этот кулон имеет отношение к моему сну?
- Думаю, что это был не совсем сон, а…- тут гостья задумалась, подбирая нужные слова и, спустя минуту, очевидно найдя их, продолжила - пограничное состояние…
- Пограничное состояние? –поняв брови, переспросила Вероника Павловна и повернулась к генералу – Похоже, что за сегодняшний день я узнаю больше, чем за всю предыдущую жизнь.
- В каком смысле? –растеряно спросила её Вивианна Рудольфовна и, тоже, перевела удивлённый взгляд на Олега Николаевича.
- Просто мы, до твоего прихода, разговаривали о множестве миров, которые нас окружают. – отозвался генерал, загадочно взглянув на «ведьму» и угостился круассаном. – так, что Ника, всё ещё под впечатлением.
- Интересная тема – равнодушно отреагировала гостья и приступила к кофе питию.
- А, что значит пограничное состояние и какое отношение имеет кулон, к тому, что произошло со мною?
- Пограничное состояние? - задумчиво переспросила Ви. Такое состояние знакомо многим, можно сказать, что всем. Это состояние полусна. В таком состоянии человек может перемещаться куда угодно, а также наблюдать за всем со стороны.
- Как интересно, но применительно к моему случаю, это означает, что я всё-таки вылезала из ванны?
- Безусловно!
- Тогда, почему я не увидела мокрых следов от своих ног, когда проснулась?
- Потому, что, когда вы вылезали из ванны, ваше тело, не взирая на ваши приключения, спокойно покоилось в ней.
- Подожди, а то я сейчас запутаюсь. Значит я была в двух местах одновременно?
- Можно и так выразиться, хотя такое объяснение очень примитивно.
- Хорошо, допустим, хоть я себе это плохо представляю, ну, а кулон ко всему этому какое отношение может иметь?
- Дело в том, что я просмотрела весь путь этой магической вещицы от её первой владелицы до последней.
- До последней? Я правильно поняла, Ви, что моя дочь никому не передаст эту семейную реликвию? – разочаровано спросила писательница.
- Боюсь, что, да
- Откуда такая уверенность? Я не понимаю…
- Наберитесь терпения, Ника, я постараюсь, что бы вы всё поняли.
Вероника Павловна, уже несколько взволнованная, допила кофе и откинулась на спинку стула в ожидании рассказа. Вивианна Рудольфовна, промокнула губы салфеткой и, положив ногу на ногу, начала рассказ:
-Первой владелицей и той самой колдуньей, о которой вам рассказывала ваша бабушка, была- Малуша. Звали её, потом, по-разному, но Малуша – это имя данное ей при рождении. Родители её умерли рано. Отец ушёл на охоту в лес и не вернулся, а вскоре и мать, собирая клюкву, утонула в болоте. Девочку приютила у себя тётка её матери, знахарка и ведунья. Прошу обратить внимание: не ведьма, а ведунья! Всю жизнь она учила Малушу своему ремеслу и выучила на славу, только вот Малуша распорядилась своими знаниями не так, как рассчитывала её тётка.
Вероника Павловна, с недоверием взглянула на рассказчицу и спросила:
- Я заранее прошу прощения, но меня мучает один вопрос: откуда вы узнали всю эту историю?
- Ви, у нас, - проводник – вступился Олег Николаевич, - она на многое способна, но, учти, она ещё в структуре и не на все вопросы имеет право отвечать.
- Ну, вот опять новые термины – вздохнула Вероника Павловна – что ещё за проводник?
- Проводник – это человек, который может перемещать своё сознание куда и когда требуется. - пояснила, Ви. - Это, практически тоже самое, что случилось с вами в ванной, когда ваше тело оставалось неподвижным, а вы, переместившись сознанием в соседний мир, выглядывали в коридор.
- Получается, что мои следы остались на полу в ванной другого мира?
- Именно так и получается. - невозмутимо ответила, Ви.
- Но, если я переместилась только сознанием и тело моё осталось в этом мире…, то как я могла совершить все эти действия, да ещё и следы оставить? Значит у меня есть ещё одно тело?
Вивианна Рудольфовна тяжело вздохнула и бросив косой взгляд в сторону генерала продолжила:
- Сознание – материально и если научиться управлять своим сознанием, то можно создать себе любое тело и любую реальность. В вашем случае вы не видели своего тела, вы просто знали, что оно у вас есть и вам этого было достаточно, чтобы выполнять те действия, которые вы посчитали необходимыми и даже, оставить мокрые следы на полу.
Писательница пожала плечами:
- Фантастику я никогда не понимала. Давай лучше про Малушу.
Вивианна Рудольфовна допила свой кофе и отставив чашку в сторону продолжила:
- Когда Малуше стукнуло шестнадцать, она решила уйти жить в свой старый дом, из которого её в детстве забрала тётка. Точно сказать, чем именно руководствовалась Малуша не берусь, возможно ей просто хотелось к людям, а может быть, она уже чувствовала в себе какую-то силу и хотела её реализовать. Тётка, конечно воспротивилась, и её понять можно, ведь жить ей оставалось совсем уже не долго, но Малуша была непреклонна и, собрав свои манатки, всё же ушла, правда, прихватив ещё кое какие тёткины старинные свитки. Обнаружив пропажу, тётка прокляла племянницу и до самой смерти с ней уже не виделась. Конечно Малуша догадывалась, что тётка не простит ей воровства, но понадеялась на свою силу и красоту, а красавицей она уж точно была. В деревне её приняли. В то время знахари не в каждой деревни были, так, что, если в деревне знахарь или знахарка появлялись, то относились к ним с уважением и, даже с почтением, как к врачу. Поначалу надежды её оправдывались: приходили к ней с зубной болью, с кашлем и всеми прочими болячками, потом стали и с делами сердечными обращаться. За такие дела и платили лучше. Вот обратилась к ней одна баба, что б Малуша помогла ей мужа соседки переманить.
- Вот тебе и деревня – пошутила, Вероника Павловна – настоящая» Санта Барбара». Даже там любовные треугольники…
- Да, такого типа геометрии всегда и везде хватало, но не всегда эти треугольники были любовными. У той бабы муж умер, а одной детей трудно поднимать было, вот она и позарилась на чужого, бездетного, мужа. Малуша взялась помочь, но попросила эту бабу, мужичка того, под каким ни будь предлогом, к ней прислать, что б она могла над ним свой обряд провести. Та баба так и сделала. Но дальше всё пошло не по плану. Малуша, когда мужика этого увидела решила его женить на себе. Не думаю, что бы эта была любовь, возможно он ей просто понравился. Вообще, надо сказать, что много парней по ней сохло, но она всем отказывала. А этого, напоила чаем, да таким, что он не только дорогу к собственному дому забыл, но и жену, и отца с матерью. Никого вокруг себя не видел этот мужик, только Малушу. Правда, живя с ней парень сильно исхудал, к бутылке стал прикладываться и вообще производил впечатление несчастного конченого человека. Приехал как то, в ту деревню священник один. Узнал от местных об этой беде и пошёл в дом Малуши усовестить её, только в дом к ней, он зайти не смог, как калитку открыл тотчас поплохело ему и, бедняга, чуть не умер... А когда в себя пришёл, то собрал людей в церкви и рассказал, что Малуша с нечистой силой связалась и стала ведьмой. На утро, священник сел в двуколку и поехал восвояси, по дороге встретился ему тот самый мужик, что с Малушей жил. Священник сжалился над ним и окропил того святой водой с ног до головы, ну и молитвы прочёл, как полагается. Как только священник уехал мужик этот пошёл на реку и утопился. Вот после этого случая и выгнали селяне Малушу, а дом её сожгли дотла.
- Хороша история, настоящая сельская легенда. М -да, не много требовалось, что б из красивой женщины ведьму сделать.
- Но, она, действительно продала свою душу – спокойно, возразила Вивианна Рудольфовна.
- Как это продала? Кому?
- Когда тётка прокляла её, то все знания, что она ей передала, обратно к тётке и вернулись. Вот Малуша и пошла на грех: отказалась от крещения и совершила определённый обряд: душу свою бессмертную дьяволу продала, чтобы с помощью нечистой силы, вернуть себе отобранные тёткой знания, а во время обряда этого, взяла она себе и новое имя - Марана. Только своё новое имя, она никому не говорила и все звали её Малушей. К тому времени, когда селяне выгнали её, тётка уже скончалась и Малуша, а вернее сказать Марана, вернулась жить, в её лесную хату. После обряда и принятия имени, сил у неё заметно прибавилось, священник это сразу понял, как ступил на её двор. Только сила эта была чёрная, не человеческая и добру не служила. Когда ваша прародительница к ней пришла, Марана уже была стара, но благодаря колдовству выглядела молодо. Свою душу заключила она в этот кулон, потому ваша прародительница и не нашла колдунью, что б деньги отдать.
-А для чего она свою душу в кулон заключила?
- Что бы жить вечно! Она подчиняла себе душу каждой новой владелицы этой подвески. От этого душа самой Мараны, напитывалась чёрной энергией и увеличивала свою магическую силу. Ваша бабушка считала, что на женщинах вашего рода лежит проклятье? Она ошибалась! Ваше проклятие находилось в реликвии, которую вы передавали из рода в род. Но это ещё не всё. Дело в том, что, когда Марана почувствует, что у неё достаточно силы, то она непременно завладеет телом владелицы подвески.
От последних слов Вивианны Рудольфовны, по спине писательницы пробежали мурашки.
- Но содержимое кулона уничтожено, не так ли?
- Да, так, но я боюсь, что вы спохватились слишком поздно и процесс перехода уже был начат.
- Вы думаете, что это Малуша приходила за медальоном?
- Сам медальон ей, вряд ли, необходим, разве, в качестве возврата собственности. Я думаю, что ваша дочь может стать её новым телом.
- А те свитки, что она украла у тётки, что с ними?
- Ей не удалось ими воспользоваться. Тётка своими заклятиями уничтожила всё написанное в них. А теперь, позвольте, я осмотрю квартиру.
-Да, конечно – озадачено ответила Вероника Павловна, переставляя посуду со стола на поднос и подозрительно поглядывая в сторону Ви.
- Ви, если мы пойдём на кухню, мы не будем тебе мешать? – спросил генерал, удаляясь из зала с подносом в руках.
- Пока я не дойду до кухни – не будете. – отвечала гостья, деловито поправив очки на переносице.
Глава 70.
Когда Вероника Павловна с Олегом Николаевичем оказались на кухне, она, тихонько прикрыв двери, подошла к нему и воровато обернувшись в сторону, только, что прикрытой ею двери, прошептала ему на ухо:
- Олег, ты уверен в Ви? – и не ожидая ответа на свой вопрос возбуждённо продолжила – мне кажется, что она не в себе. Ты слышал, что она говорит? А, самое главное, как! Как она это говорит, словно она там была …
Произнеся последние слова, Вероника Павловна вновь оглянулась на дверь и заговорщицким тоном добавила:
-Я думаю, что она просто морочит нам голову…Какая Малуша?
Олег Николаевич слушал её внимательно, не перебивая, но к удивлению писательницы, поддерживать её не стал.
- Я же тебя предупреждал, что она специалист по очень специфическим вопросам…, а в том, что она специалист, можешь не сомневаться. И Малушу эту, она безусловно видела, она же проводник… - тихо возразил ей генерал.
- Ладно – нехотя согласилась Вероника Павловна, - а откуда она знает, что Оля не передаст никому этот кулон по наследству? Она, что и будущее видит? – раздражённо спросила, всё ещё возбуждённая рассказом Ви, писательница.
Генерал виновато взглянул на свою собеседницу из подобия и нехотя ответил:
- Потому, что, очень вероятно, что Марана нацелилась забрать её тело.
- Как это? Что значит забрать? – оторопев от услышанного, спросила писательница, в полный голос, совершенно забыв о конспирации, но, почувствовав слабость в ногах, присела на стул.
- Ника, это случится не сейчас…
- Ты хочешь сказать, что это случится после моей смерти?
- Возможно... да – грустно ответил генерал и опустил голову.
- Я не понимаю. Ты говоришь так, словно знаешь это наверняка. Но ты не можешь этого знать, никто не может этого знать… Я не верю …
Вероника Павловна внезапно почувствовала, как голова её закружилась, а тело похолодело и сотряслось от волны сильного озноба. Незаметно, очертания, окружающих писательницу предметов, стали расплываться, постепенно превращаясь в пёстрые размытые пятна, всё дальше удаляющиеся от неё. Она больше не ощущала ни озноба, ни головокружения. Размытые пятна окончательно исчезли из вида, зато появился мягкий молочный свет, который наполнял её спокойствием, как великим счастьем, которого она никогда не знала. И ей хотелось лететь в этом свете куда-то вверх ни о чём не думая…
- Пей, Ника, ну давай же – вдруг услышала она встревоженный голос генерала и, не успев открыть глаза, почувствовала во рту знакомый вкус отвара. Она закашлялась и открыла, полные слёз глаза.
- Как ты? –спросил генерал, отставляя в сторону чашку.
- Что это было? – спросила она, хриплым голосом.
- Ты пыталась от нас сбежать – пошутил генерал, приглаживая её волосы. - А мы тебя вернули ...
Вероника Павловна оглянулась по сторонам и увидела, что лежит она в зале, на диване, в изголовье, которого, на корточках сидит, генерал, а в ногах стоит Ви.
- Как ты себя чувствуешь? – спросила участливо гостья
- У меня, что- то голова закружилась – словно оправдываясь, проговорила писательница и спустила ноги с дивана, пытаясь нащупать ими тапочки.
- Тебе лучше полежать ещё несколько минут – строго сказала Ви и посмотрела на генерала.
- В самом деле, Ника, ты должна поберечь себя…
Вероника Павловна на минуту задумалась и тяжело взглянув на генерала внезапно спросила:
- Всё дело в этих отварах? Да? Это они меня ещё держат здесь?
Олег Николаевич помрачнел и, кивнув, ничего не ответил.
- Понятно, молчание – знак согласия. Если вашей структуре известны такие чудесные отвары, то вы могли бы людей спасать миллионами…-продолжила писательница…Или это эксперимент?
- Нет, это вовсе не эксперимент. И отвар- не совсем отвар, там ещё добавлен специальный эликсир - с гордостью ответила Ви – только спасти мы никого не можем, да и не должны. Мы можем лишь облегчить и чуть замедлить уход.
- Так, почему вы этим не занимаетесь в больницах?
- Это невозможно – сухо ответила Ви и вновь посмотрела на генерала.
- К стати, Ви, ты уже осмотрела квартиру или я помешала? - вспомнив о причине появления Вивианны Рудольфовны у себя дома, спросила Вероника Павловна.
Ви, явно обрадованная смене темы, оживилась:
- Да, я успела выяснить всё, что мне надо было. К вам приходили ваши близкие, возможно бабушка или мама. Теперь это может происходить чаще, так, что вам не стоит этого пугаться.
- Да, я что-то читала об этом… - равнодушно ответила писательница - но не думала, что в моей жизни окажется столько мистики.
- Мистика – подхватил Олег Николаевич, усаживаясь рядом с ней на диван – а что такое мистика?
- Что такое мистика, Олег, сейчас известно даже детям – это сверхъестественное.
- Вот именно: сверхъестественное, то есть сверх естества, а кто знает, что такое естество и где оно начинается, а где заканчивается? – вмешалась в разговор Ви.
Вероника Павловна внимательно посмотрела на неё и задумалась:
- Подождите, но в этом нет ничего сложного: всё, что создано природой – естественно и называется естеством
- Правильно – согласился с ней генерал – получается, весь прогресс, созданный человеком, идущий наперекор природе или совершенствующий её противоестественен, а значит и есть сверхъестественное, иначе говоря – мистика.
- Подожди, ты меня совсем запутал! Получается, что люди, верящие в прогресс и есть мистики? А, как же это всё называется? - развела руками писательница.
- Что ты имеешь в виду? - удивлённо спросил генерал.
- Всё о чём Ви рассказывала…
- Это всё, кроме нечисти, - естество.
- Получается, что мы живём в мире, где понятия перевёрнуты? Чертовщина какая-то – недоверчиво, пробурчала Вероника Павловна.
- Вот! – воскликнул, повеселев генерал, - А кто перепутал все эти понятия? Кто внёс в мир этот хаос!?
- А вот чертовщина – это совсем другое и естеством являться не может, потому, что единственная цель у этого явления – уничтожение естества. - добавила Ви.
- Наверняка есть какое-то научное объяснение всему этому.
- Научное? – смеясь спросила Ви.
- Не понимаю, что смешного я сказала – обиделась писательница – Ты ж сама наукой занимаешься в своей лаборатории?
- То, чем я занимаюсь, скорее разрушает классическую науку – серьёзно ответила Ви. – потому, есть вещи, на которые классическая наука никогда не сможет дать ответ. Например, почему твоя дочь стала убийцей.
Писательница, резко отшатнувшись от гостьи, оперлась на левую руку, а кончиками правой прикрыла открытый в изумлении рот.
- Ви, прекрати –вмешался генерал – Нике надо отдохнуть, она не готова, ещё.
- Моя дочь не убийца- уверено сказала Вероника Павловна. Затем, повернувшись к генералу, умоляюще посмотрела на него и одними губами спросила: зачем ты ей сказал?
Олег Николаевич понимающе посмотрел на писательницу.
- Я ничего не говорил Ви, она и сама всё знает. Поверь мы здесь, только, что б помочь тебе и уничтожить Марану. Давай отпустим Ви, и я всё тебе расскажу.
- Вероника, прости меня, пожалуйста, я иногда бываю просто не сносной, скорее всего именно поэтому меня и прозвали «ведьмой». – взяв в свои руки ладонь Вероники Павловны и слегка потрясывая её, быстро проговорила Вивианна Рудольфовна – Олег Николаевич тебе всё объяснит, и ты поймёшь, что ни я, ни он не желаем тебе зла. Сказав это, гостья быстро встала с дивана и направилась в сторону выхода из зала. Она остановилась в дверном приёме и, на мгновение обернувшись, улыбнулась. В этот момент писательнице показалось, что лицо её гостьи внезапно помолодело и просияло. От этого видения Вероника Павловна на секунду зажмурилась, а, когда открыла глаза, то в зале уже не было ни Ви, ни генерала. Писательница выбежала в прихожую, но застала там только Олега Николаевича, убирающего на полку тапочки, оставленные гостьей.
- Оля тебе не сообщила, как добралась? – неожиданно спросил он.
Вероника Павловна достала из кармана халата телефон и увидела сообщение от дочери:
- Мамочка не волнуйся я уже долетела. Девочки меня встретили, едем в отель.
- Девочки – зло повторила, употреблённое Олей слово, писательница.
- Главное, что они вместе и у нас есть немного времени.
- Ты мне хотел что-то объяснить…
- Я смогу тебе всё объяснить только, если ты будешь верить мне. Иначе не будет никакого смысла в нашем разговоре.
- Я буду…- с надеждой в голосе, произнесла Вероника Павловна, обнимая генерала.
Глава 71.
Дочитав последние строки главы, Олеся облегчённо вздохнула и посмотрела в окно. Серый осенний день, готовился к очередному дождю, безжалостно срывая порывами ветра с обедневших деревьев их тленное золото и унося его куда-то в даль. Опустевший двор, устланный сырой порыжевшей листвой, имел вид печальной запущенности и одичалости. Одинокие фигурки прохожих, ссутулившиеся под порывами ветра и поминутно гонимые им, суматошно торопились, как можно быстрее покинуть промозглую улицу.
- Как же мне всё это надоело! - сказала девушка, подняв сцепленные в замок руки над головой и прогнувшись в потягивании.
- Бред какой-то. – выдохнув, подумала она, опуская руки. - Может быть метастазы в голове моей матери, уже добрались до мозга?
Больше всего на свете сейчас Олесе, хотелось забыть всё, что она прочла только что. Забыть, как предсмертный бред своей больной матери, но имена Марана и Малуша, отчего то поминутно приходящие ей на ум не позволяли этого сделать. Неожиданно, она явственно ощутила, как по коже её головы пробежали мурашки, затем ещё и ещё, вскоре она почувствовала лёгкое подташнивание, обычно предвещающее приближающийся приступ мигрени. Не успела Олеся констатировать факт начинающегося приступа, как внезапная резкая боль, пульсирующая в висках, заставила её забыть обо всём и пойти в спальню, за таблетками. Проходя мимо большой зеркальной двери шкафа, она, внезапно, остановилась и, приблизившись к зеркалу, с интересом взглянула на своё отражение.
- Кажется я похудела – подумала девушка, с интересом разглядывая своё отражение.
– Не было бы счастья, так несчастье помогло – заключила она и принялась собирать в пучок, свои шикарные волосы, раскиданные по плечам, с целью соорудить из них хвостик.
Когда волосы были аккуратно собраны и длинная тонкая шея Олеси оказалась оголена, девушка с удивлением обнаружила на ней три родинки, похожие на маленькие коричневые пуговки, выстроенные в ряд по вертикали и доходящие, почти до мочки уха.
- Это ещё, что такое? – удивилась Олеся, и провела по ним пальцами. Родинки оказались выпуклыми.
- Надо будет печень проверить, видимо, что- то с ней не так: то усталость, теперь эти родинки…
Она выпила таблетку и прилегла на кровать, закрыв глаза...
- Нет – думала Олеся – я не буду дописывать этот дурацкий роман. К концу его написания, похоже, мать совсем с ума сошла. Разве это моя мама? Что с ней стало? Вернее, спросить: что с ней сделал этот её, престарелый Дон Жуан? Интересно: куда он подевался? Сбагрил мою матушку в богадельню и был таков? Да и она, тоже хороша… Развесила уши, на старости лет…
Размышляя таким образом, сама того не замечая, Олеся становилась всё злее и ожесточённой. При мыслях о маме, она больше не испытывала того трепетного чувства, которое заставляло её скорбеть, более того, она даже не заметила утраты этого чувства. Сейчас её раздражала даже мысль о том, что надо будет опять тащиться в этот пансионат.
- Столько времени зря потратила- досадуя думала девушка – а ведь могла провести это время с Михаэлем.
То ли мысль о Михаэле, то ли действие таблетки, принесли Олесе, долгожданное облегчение и головная боль медленно отступила, оставив после себя лишь тяжесть и путаность мыслей. Вставать ей не хотелось, и она решила полежать ещё какое-то время с закрытыми глазами.
- Пора избавляться от Тани – внезапно промелькнуло у неё в голове. Как ни странно, но эта мысль, впервые прозвучавшая так ясно, нисколько не удивила и не напугала её.
– Как назло эта Лиза здесь… Но ничего, я что- ни будь придумаю… Больше нам никто не сможет помешать …
Последняя мысль вызвала у неё улыбку, и Олеся, с наслаждением предалась фантазиям о их с Михаэлем свадьбе. Надо сказать, что она часто мечтала об этом, особенно, когда у неё было плохое настроение. Олеся представляла себе огромный белый зал, украшенный цветами. Столы, празднично сервированные располагались вдоль стен, оставляя большое круглое пространство посередине зала. Ей виделся Михаэль, в тёмно-синем, строгого покроя костюме, протягивающий ей руку в приглашении на танец.
- Танец молодых! – пронеслось по залу гулкой волной.
И вот, они с Михаэлем, уже кружатся в вальсе, всё быстрее и быстрее. От этого кружения она уже не может различать лица гостей, наблюдающих за ними, потому, что все они слились в одно большое цветное кольцо в центре которого были только она и Михаэль.
- Я сплю – подумала Олеся – ну и ладно…
В ту же минуту, девушка увидела себя со стороны, в белом подвенечном платье, в высоких ажурных перчатках и в плотной, почти не прозрачной вуали.
- Это твоя свадьба, Марана - услышала она голос, доносящийся до неё издалека. В поисках источника этого голоса, она стала вертеть головой …
- Я не Марана, я – Олеся – громко ответила она, не найденному ею источнику голоса. В эту же минуту, толпа гостей, обступили их с Михаэлем со всех сторон, громко требуя:
- Марана, открой лицо! Марана, покажи нам своё новое лицо?
Михаэль, пару раз оглянувшись на гостей, радостно улыбаясь приблизился к ней и поднял вуаль… Внезапно Олеся увидела, как глаза молодого человека наполнились ужасом, он резко отшатнулся от неё и продолжая пятиться повторял только один вопрос:
- Где Олеся?
- Это же я – ответила она, протягивая к нему руки, но видение уже исчезло.
От оборванного самым неожиданным образом, сна, Олеся вскочила и села на кровати, опустив ноги на пол.
- Ну, спасибо, мамочка – прошептала она со злостью - теперь твоя Марана будет меня ещё и во сне преследовать. – Удружила, нечего сказать.
- Пожалуй надо сварить себе кофе и взбодриться – решила девушка и направилась на кухню. Но ни запах кофе, ни сам напиток на этот раз не оказали на её организм привычного бодрящего действия.
- Кажется, я разлюбила кофе – пожав плечами, мысленно заключила она, без сожаления выливая в раковину оставшееся содержимое кофейника. – вот бы мама удивилась.
Воспоминание о маме мгновенно вернуло её к мыслям о романе.
- Пожалуй, всё- таки придётся дочитать этот бред…- подумала Олеся и взяла в руки белую раскрытую папку, на глазок определяя сколько глав ещё осталось.
- Одна, две – подумала девушка, прищурив один глаз – ладно, надо закончить сегодня. Даже, если придётся читать до ночи… В конце концов поеду в пансионат завтра. Ничего не случится.
С этими мыслями, она села к столу, подперев кулаками тонкие скулы и склонилась над рукописью:
Вероника Павловна и Олег Николаевич, вышли на балкон и, уютно расположившись в креслах некоторое время молча вдыхали чистый влажный воздух, оставленный в наследство городу недавней грозой. Первой молчание нарушила Вероника Павловна. Повернувшись к генералу, она спросила:
-Ты обещал мне всё рассказать, помнишь?
- Я всё помню, Ника. - обречённо вздохнув, ответил генерал.
- Мы не договорили с тобой о мирах. Ты ещё сказал, что возможно у тебя есть объяснение…
- Да, да, Ника, я именно так сказал. А имел я ввиду следующее: в мире всё создаёт вибрации, но мы, люди, способны улавливать лишь очень незначительную их часть, поэтому мы не видим, а точнее сказать не воспринимаем в полном объёме, даже тот мир, в котором существуем. Возможно тот парень, что попал в другой мир не видел ничего живого в нём, потому, что частота вибраций живых существ того мира не совпала с частотой, которую могут улавливать люди нашего мира.
- Как всё просто и фантастично.
- Я бы сказал интересно.
- А, что имела ввиду Ви, когда сказала, что ты мне всё объяснишь?
- Она понадеялась на меня, что у меня это выйдет лучше, ведь ты мне доверяешь?
- Олег, я уже раз сто сказала тебе об этом- ответила Вероника Павловна.
- Но, при этом, подумала: не воспользуюсь ли я твоим доверием? – ухмыльнулся генерал.
Щёки писательницы вспыхнули румянцем, словно её поймали за руку, как маленького воришку, потому, что именно эта мысль промелькнула у неё в голове только что.
- Нет, я ничего такого не имела ввиду – начала было она оправдываться, как вдруг, остановив себя на полуслове, писательница на мгновение замолчала и, посмотрев генералу прямо в глаза, спросила его:
- Ты прочёл мои мысли?
- Да, Ника. Я их прочёл.
Писательница, широко раскрыв глаза, с неподдельным интересом взглянула на генерала, точно видела его впервые в жизни и, наконец, спросила:
- Как это возможно? Этому в КГБ учат?
- КГБ тут почти не причём. Давай по порядку, ладно? – спросил генерал, явно волнуясь.
- Ладно. – согласилась Вероника Павловна и тут же задала вопрос: а ты все мои мысли читал?
- Нет, не волнуйся. Постоянно никто мыслей не читает. Это слишком тяжело.
- Ну, слава Богу. – вздохнула, она с облегчением.
- Ну, что, готова ?
- Конечно. – демонстративно усаживаясь поудобнее, отвечала Вероника Павловна.
- Тогда слушай, рассказ будет долгим. С этими словами он тоже сел в кресло поглубже и начал:
- Когда я ещё не был пенсионером и работал в спецотделе КГБ, мы трудились над одним очень интересным проектом…Подробности я не стану тебе рассказывать потому, что проект этот до сих пор не закрыт и секретность с него не снята.
Однажды, поздним весенним вечером, когда я задержался в кабинете дольше обычного и сидел за столом, работая с секретными материалами, позади меня раздался посторонний звук, который давал мне основание думать, что в кабинете я не один. Я не из робкого десятка, но документы, с которыми я работал, были чрезвычайно секретны и сохранить эту секретность было моей самой важной задачей на тот момент. Поэтому, на всякий случай, я решил сделать вид, что увлечён работой и ничего не слышу, а сам, попытаться не заметно достать из верхнего ящика стола пистолет, который всегда там находился в заряженном состоянии. Но, не успел я протянуть руку к ящику, как в моей голове раздался странный женский голос:
- Не делайте этого, мы не причиним вам зла.
Голос, как я уже говорил, звучал исключительно в моей голове, поэтому мне трудно было вычислить его источник. Я не стал больше делать попыток достать пистолет и, медленно обернулся.
- В темноте кабинета я отчётливо увидел две высокого роста фигуры мужчины и женщины.
- Кто вы? – довольно дерзко, спросил я – И что вам тут надо?
Конечно меня мучал ещё одни вопрос: как они смогли попасть в мой кабинет? – но я решил задать его позже. Вместо ответа на мои вопросы, непонятным для меня способом, свет в моём кабинете внезапно зажегся, и я смог разглядеть своих непрошенных гостей во всех подробностях.
Это были красивые светловолосые люди, с белой, точно алебастровой, кожей и светлыми глазами. Цвета глаз я точно не помню не то серые, не то зелёные, а, возможно и синие. Одеты они были в белые накидные плащи с большими капюшонами. Когда они заговорили со мной, губы их оставались совершенно неподвижными, но в моей голове стали звучать голоса, которые показались мне искусственными. Первым делом они представились: женщина назвалась Утэллой, а мужчина Милованом.
- Олег, не хочу тебя пугать, но голоса в голове- это плохой знак. – настороженно сказала писательница и сочувственно посмотрела на генерала. – Это могла быть галлюцинация, возможно ты сильно переутомился.
- Не волнуйся, это было много лет тому назад, и я уже не однажды проверялся …
- Ты хочешь сказать, что они были точно реальны?
- Как мы с тобой – усмехнувшись ответил генерал
- И, кто же это были такие? Пришельцы? Их роботы?
- Нет, они не были ни роботами, ни пришельцами. Они были - параванами.
-Кем?
- Параван от латинского Parare – защищать, предохранять.
- Никогда не слышала!
- До того дня я тоже ничего о них не слышал, хотя, по роду своей деятельности, я был связан со всякими около религиозными течениями и, не смотря на весь свой показной атеизм, отлично понимал, что высшие силы существуют, причём вне зависимости от нашего знания о них. И, поверь мне, я был совсем не одинок и буду кривить душой, если стану говорить, что мы и подобные нашей конторе ведомства, не пытались выйти на представителей этих высших сил. Но мой отдел занимался теорией, можно сказать наукой. Так вот, когда я высказал своё удивление они мне объяснили, что Параваны – это стражи, вроде нашей «службы исполнения наказаний». Их цель – вернуть всех демонов в заточение.
- Печальный Демон-дух изгнанья – мечтательно процитировала первые строки поэмы Лермонтова, Вероника Павловна.
- Ты зря иронизируешь, Ника. Они мне поведали историю, отголоски которой, я находил в разных сказаниях и эпосах. Но, что б тебя не утомлять я буду краток. Довольно давно, сразу после создания Земли и всего сущего на ней, в том, числе и человека, часть команды высших сил, говоря современным языком, работающих над этим проектом, вышла из-под контроля. Это неповиновение заключалось в том, что «бунтари» стали проводить свою политику в отношении людей. Кроме генетических экспериментов на них, они обучили людей искусству войны, колдовства, обольщения и многому другому, что живо в нашем мире и до ныне. Когда об этом стало известно, как бы сейчас сказали, руководству, то было решено их наказать и запретить им доступ к людям, но «бунтари «выбрали себе главаря и объявили войну высшим силам, сняв свои белые одежды и надев чёрные. Битва была тяжёлая, но светлые победили и, «бунтарей», которых от ныне стали называть демонами, высшие светлые силы скинули под землю и запечатали место их заточения семью печатями, но люди, которые уже были обучены колдовству и поклонялись демонам остались и передавали из поколения в поколение колдовские ритуалы и знания, способные ослабить печати на замках подземной тюрьмы демонов. Всяческими способами демоны пробирались в наш мир и овладевая душами людей стремились уничтожить первоначальный замысел создателей человечества. Однако, чтобы уничтожить демонов, которые пожирают души людей нужна вера, а её –нет.
- Что значит «нет»? – возмутилась писательница – ты посмотри только сколько храмов, церквей и ни один не пустует.
- Ходят то многие, а верит ли кто? – вздохнул Олег Николаевич. – Крестом себя осеняют и на грабёж идут.
- И то, правда –согласилась Вероника Павловна. - Но мы отвлеклись, рассказывай
- Так уж случилось, что к сегодняшнему дню четыре печати на темнице демонов уже сорваны и полчища небольших демонов оказались на свободе, а параванов, не так уж и много. Раньше, когда вера жила в народе, их ряды пополнялись праведниками, но сейчас, увы, праведников нет и их войско практически не растёт.
- Хотите ли вы нам помочь? – спросили они меня.
- Почему вы выбрали меня, ведь я не праведник?
- Мы видели, как вы молились, во время болезни вашей жены. Ваша искренняя молитва очистила вашу душу и дошла до нас. Поэтому ваша жена ушла во сне без мучений. Когда вы проснулись, то увидели улыбку на её лице, хотя сердце её уже не билось.
- Эти слова, для меня были решающими. Никто не мог знать, что она улыбалась… Только я, когда пришёл доктор она уже не улыбалась…
Он замолчал и смахнул слезу тыльной стороной ладони.
- Ты согласился?
-Конечно я стал сотрудничать с ними, в помощь мне, они прислали Ви.
- Ви- параванка?
- Ви - параван и выглядит в реальности совсем иначе. Она очень высокая, у неё вьющиеся светлые волосы, высокие скулы …
- Топ- модель, прямо – с ноткой ревности, отозвалась писательница.
- Да, они могут принять образ любого человека, и никто не разглядит в них паравана, даже демоны. Но, я отвлёкся, когда ты ко мне обратилась я, почти сразу пошёл к Ви. И она обнаружила следы этого демона в маленьком кулоне, который ты выкрала у Оли. Но, что б тебя не пугать раньше времени, мы не стали тебе рассказывать, что демона в этом кулоне уже не было, а значит, и это достаточно вероятно, что он на воле. Демоны мужчины, по своему поведению очень отличаются от демонов женщин. И самое важное различие заключается в том, что женский демон всегда стремиться найти подходящее тело, что б с его помощью, как можно больше совратить и поработить людей.
- А, ты был прав, это действительно звучит очень неправдоподобно.
- Увы, доказать тебе это я никак не смогу. Но, когда Ви меня брала с собой в прошлое, я увидел Марану, в тот самый момент, когда она вашей прародительнице одевала этот кулон на шею…. После, оставшись одна, она шептала какие-то заклинания и при этом плела косу, вплетая в неё сухие колоски и травки. Я внимательно следил за нею, в надежде понять, что это за ритуал и вдруг заметил у неё три родинки на шее, расположенные одна над ругой точно вряд, под самым ухом. Она перекинула косу и скрыла их. Ви сказала, что это её отличительный знак, которым она отметит приглянувшееся ей тело.
- Что это значит?
- Это значит, что, если у Оли появятся эти три родинки, значит её тело заняла Марана.
- А эти твои... как их там – волнуясь, быстро заговорила Вероника Павловна – параваны, не могу это как-то предотвратить?
- Если душа человека заполнена светом, то демон туда попасть не может, а если человек в своей душе оставляет хоть самый маленький уголок тьмы, то демон там непременно поселится и, возможно в дальнейшем, захватит полностью эту душу.
- Ну о чём ты говоришь? У кого в нашем мире душа может быть заполнена светом, Олег? Да люди живут себе и знать не знают ни о свете, ни о тьме! Кто об этом думает то вообще в двадцать первом веке? Уже в двадцатом никто об этом не думал!
- Да – вздохнул Олег Николаевич – да, ты права, Ника.
- Ну, так, что же параваны? Почему не помогают людям, не выгоняют из человеческих душ этих демонов?
- Этого им нельзя делать. Люди существа, обладающие собственной волей и параваны, не могут мешать им делать свой выбор. Ты, твоя мама, твоя бабушка – сами не дали Маране завладеть вашими душами и никакие параваны вам не потребовались.
- Да, но сколько дров наломали, сколько судеб испортили…
- И в этом тоже был ваш выбор. Ведь встречались вам люди на пути, которые просили вас одуматься, но вы не слушали…
- А это были параваны?
- Скажем так: среди них были и параваны и, те, кого направляли параваны, но Оля сама не хочет от Мараны избавиться.
- Почему ты так решил? Может быть, если она узнает всё о Маране… А если это не поможет. она захочет избавиться от жены Михаэля?
- Однозначно.
- Что же делать?
- Ты опишешь в романе наш с тобой разговор и попробуешь предупредить её о Маране. Обязательно напиши, что она может изгнать её
- Каким образом? В церковь она не ходит, в Бога не верит…
- Главное, что б она захотела это сделать, тогда параваны ей помогут
- Всё, что ты рассказал звучит безумно фантастично, но я тебе верю, хоть знаю, что расскажи я кому-нибудь всё то, что ты мне рассказал, меня б отправили в психушку.
- Ника, у нас не так много времени. Тебе надо успеть написать роман до того, как переедешь в пансионат.
- Я знаю, но сейчас, у меня такое ощущение, что мой корабль идёт ко дну, а я, как, мерзкая серая крыса, мечусь по палубе с единственной целью - сбежать с него…- сказала с горечью писательница.
Генерал обнял её и прижал к себе.
- Ну, что за сравнение, Ника! Ты сделала всё, что могла. Теперь всё решает только твоя дочь.
- Я успею увидеться с Олей? –прижавшись щекой к его груди и глотая слёзы спросила она.
- Думаю, что да. – ответил он, гладя её по волосам.
- Я боюсь за Олю!
- Не бойся, в любом случае – это будет её выбор.
- А если она не поверит?
- Повторяю: и это тоже будет её выбором.
- Ты, наверное, в душе винишь меня за малодушие…Но я не поговорила с ней, потому, что она не услышала бы меня …
- Я знаю, Ника. Поэтому твой роман – это наша последняя надежда. – ответил Олег Николаевич, смахнув пальцем слёзы с её щёк.
- Это моя исповедь и последняя попытка спасти дочь.
Глава 72.
Весь рабочий день Михаэль боролся с искушением набрать Олесин номер телефона и рассказать ей, увиденный ночью, сон. В конце концов он рассудил так: что звонить женщине, с которой решил расстаться неправильно, но, если она сама ему позвонит, то он непременно расскажет ей об этом сне и сославшись на плохое предчувствие после него, объявит о их расставании. Эта идея казалась Михаэлю идеальной. Такой ход событий освобождал его от личной встречи с Олесей и от всевозможных сцен ревности, слёз или оскорблений с её стороны. Но Олеся, за весь день, так и не позвонила, более того, она даже не написала ему. Такое поведение девушки было весьма необычно для их отношений и заставило Михаэля задуматься о причинах этого молчания. Первой причиной, пришедшей молодому человеку на ум, и своей максимальной вероятностью, лишившей на право существования все остальные причины, было предположение о смерти Александры Анатольевны Герц, мамы Олеси. Такой повод к молчанию девушки делал Михаэля, в его собственных глазах, подлецом, бросившим её в трудный жизненный момент.
- Пожалуй с разрывом придётся повременить – подумал молодой человек и это, вынужденное решение, вызвало в душе его досаду.
- Михаэль Владимирович – вдруг раздался голос секретарши из селектора
- Да, Тома – ответил он устало.
- Питерцы факс прислали, требуют осуществление авторского надзора.
- Прямо требуют!? А, что у нас с ними в контракте?
- Мы осуществляем такой надзор.
- Ладно, кто у нас там этим занимался? Николаев? Пусть выезжает завтра…
Беседуя с секретаршей, Михаэль повернул голову к стене и мельком взглянул на, висящую на ней картину Боттичелли «Рождение Венеры», подаренную, когда-то ему Олесей. Неожиданно ему показалось, что волосы античной богини на полотне шевелятся, точно под дуновением ветра. Он привстал и пригляделся внимательнее. Теперь его взору открылись не только развивающиеся на ветру волосы центральной фигуры картины, но и весьма изменившееся лицо «Венеры», которое теперь невероятно походило на лицо Олеси. Михаэль заворожённо всматривался в картину, открывая для себя всё новые и новые изменения в ней, которые происходили буквально на его глазах. Так, на прекрасной шее» Венеры» внезапно проступили три тёмные родинки, находящиеся одна над другой, точно такие же, как он видел в нынешнем сне на шее незнакомки. Внезапно ему показалось, что неожиданно ожившая копия Олеси повернула голову в его сторону и приподняв глаза взглянула на него страстным и даже похотливым взглядом…
Неизвестно сколько времени ещё простоял бы в немом оцепенении молодой человек, если бы его не вернул в реальность громкий голос секретарши:
- Михаэль Владимирович, вы меня слышите? – разрывался селектор.
- Да-да, слышу – отведя от картины глаза, ответил Михаэль.
- Так я вас спрашиваю, мне командировку на Николаева выписывать сегодняшним числом или завтрашним?
- Не надо Николаева, я сам поеду.
- Сами? –удивлённо переспросила секретарша.
- Да, оформляй с завтрашнего дня.
- Билеты на поезд или на самолёт?
- Не надо никаких билетов, я на машине поеду.
- Хорошо – ответила секретарша и отключилась.
Окончив разговор, Михаэль спешно собрал документы со стола и, бросив беглый взгляд на картину, быстро вышел из кабинета. Проходя мимо секретарши, он привычно отдал распоряжения:
- Тома, я поехал. Если я кому-то срочно понадоблюсь, то пусть звонят на мобильник.
- А как же документация по Питеру?
- Пришли мне всё это на почту и, попроси пожалуйста, Николаева написать служебную записку по Питерскому проекту и тоже мне прислать, желательно до вечера.
- Это всё? – спросила Тома.
- Пока всё, если что- то понадобиться я дам знать.
Выйдя из офиса, он не ощутил облегчения, напротив, чувство необъяснимой тревоги, зародившееся ещё в кабинете, полностью овладело им.
- Чертовщина какая-то – думал про себя Михаэль, подходя к своей машине. – Из- за этого, дурацкого сна мне уже наяву всякая дрянь мерещится. Дожился, даже сон рассказать не кому.
Не успел Михаэль, как следует сокрушиться по этому поводу, как услышал у себя за спиной до отвращения знакомый голос.
- Доброго денёчка вам, Мишенька, ви шо, так рано уже с работы?
Михаэль обернулся и почти уткнулся лицом в тучную фигуру соседки, оказавшуюся прямо за его спиной. От неожиданности он так вздрогнул, что соседка была вынуждена сделать пару шагов назад.
- Здравствуйте, Лилия Натановна! Вы какими судьбами здесь? – сдерживая раздражение и стараясь быть вежливым, спросил молодой человек.
- Ви же знаете за мою внучку Розочку, так они с мужем взяли кредит и купили квартиру вон у той новостройки.
- Поздравляю – сухо отреагировал молодой человек, всем своим видом показывая, что очень спешит. Лилия Натановна не оставила без внимания столь чётко посланный ей сигнал и мгновенно на него отреагировала:
- Я, страшно извиняюсь, но ви, случайно сейчас не домой едете?
- Домой, садитесь, пожалуйста! – проклиная в душе эту встречу, пригласил её Михаэль
Лилия Натановна, не взирая на внушительные габариты, проворно оббежала машину и, уже через мгновение, оказалась на пассажирском сидении. Когда машина тронулась, соседка продолжила разговор.
- Квартира, конечно хорошая, я за это не скажу вам ничего плохого, но ремонт – это ж такой гембель…
- Да, это-проблема – ответил Михаэль, стараясь, хоть как-то поддержать разговор.
Внезапно соседка замолчала и хитро улыбнувшись спросила:
- Ну шо, ваш сюрприз удался?
Михаэль не сразу сообразил о чём идёт речь и, потому, немного замешкался с ответом.
- Да, да, всё было просто великолепно.
- Ви хороший муж! Сейчас это большая редкость!
Она махнула рукой и засмеялась: - Ой, ну шо я говорю? Хороший муж- всегда большая редкость. Потому, что хороший муж знает важный секрет: женщине надо давать, шо она хочет, иначе ей это даст кто-то другой.
- А если мужчина не может дать женщине то, что она хочет?
- А шо такое может хотеть женщина, шо мужчина не может ей дать?
- Ну, не знаю … машину, шубу, поездку на море…
- Ой я вас умоляю, не повторяйте этих глупостей… Женщина хочет всегда только один подарок - любовь и женщина хочет, чтобы этот подарок был красиво упакован. А шубы и машины хотят от своих мужчин те женщины, которым не достался главный подарок… Они требуют компенсации…
- Но это теория – на практике всё гораздо сложнее. Любовь со временем перерастает в привычку и…
- И шо плохого в такой привычке? Нет, я вас спрашиваю, шо может быть плохого в привычке любить сою жену?
- Нет, я не об этом… Просто романтизм уходит…а мужчинам хочется острых ощущений…
- Ой молодой человек, молодой человек… Ви думаете, что вашей жене не хочется острых ощущений? Нет, ви просто, когда вам хочется острых ощущений совсем не имеете в виду свою супругу.
- А я не о себе…
- Ви, наверное, думаете, шо я больная на голову…
- Да ничего такого я не думаю…
- Так вот мой средний сын, говорил мне то же самое.» Мама, говорил мне Сёма, ви отстали от жизни, Ви не знаете, как теперь живут люди». Хорошо –сказала я своему сыну Сёме, я буду нема, как риба и скоро ми все увидим, как теперь живут люди. И шо ви думаете за то, шо било дальше? Его жена, прекрасная девушка, красавица из хорошей семьи вигнала его и теперь этот шлимазл снимает однокомнатную на Котовского …
- И, что в этом плохого? Люди не сошлись характерами, обычное дело…
- Эх, ви ещё молодой и вам кажется, что ви умней одесского равина, а на самом деле ви ничего не знаете за жизнь…- вздохнув ответила ему соседка и, махнув рукой, замолчала.
- Всё только Господь Бог знает. - примирительным тоном, ответил Михаэль.
Тут его осенила неожиданная идея и он продолжил:
- А у вас, случайно нет, какой ни будь знакомой женщины или бабушки, что б могла сны разгадывать?
Лилия Натановна с интересом посмотрела на него и спросила:
- Ви за себя спрашиваете?
Михаэль замялся. Нет, это мой друг просил меня найти такого человека…
- Да шо ви так стесняетесь, я прямо не знаю. Это ж обичное дело, ко мне в Одессе вся наша улица за этим ходила. Так, шо можете дать мой телефон своему другу.
Михаэль, внезапно почувствовав к соседке необычайное доверие намекнул, что друг сон ему уже рассказал, причём в самых мельчайших подробностях и поэтому нет никакой надобности отвлекать Лилию Натановну от домашних дел, тем более, что он сам сейчас может ей всё об этом сне поведать. К его удивлению. соседка охотно согласилась, и Михаэль рассказал ей свой сон стараясь не упускать ни каких деталей. Лилия Натановна все события сна восприняла, как показалось молодому человеку, равнодушно. Спросив его, сразу после окончания рассказа:
-Друг ваш женат чи ни?
- Женат.
- А та краля – любовница вашего друга, так?
- Так – пряча глаза отвечал Михаэль.
- Так ви скажите вашему другу, шо бы он бегом бежал от этой своей любовницы, потому, что она видьма, а сам он под её приворотом…
Услышав такой ответ, Михаил вздохнул и с сожалением подумал:
-Какого лешего я ей всё разболтал. Ерунду какую-то наговорила… Ну, какая из Олеси ведьма? Такой красотке и колдовать не за чем…
- А ви шо думаете, что красивые не колдують? - вдруг спросила Лилия Натановна.
- А зачем им колдовать, когда мужики на них и так смотрят? – ответил, вопросом на вопрос, Михаэль, остановив машину у подъезда.
Соседка, на удивление, ничего не ответила ему и только, когда прощалась, как-то странно взглянула на него.
Тут только до Михаэля дошло, что вопрос Лили Натановны, удивительным образом соответствовал его мыслям. На мгновение он удивился этому, но, посчитав настоящее происшествие, обычным совпадением, только хмыкнул:
-Ну и денёк. Нет, надо скорей уезжать по дальше отсюда.
Глава 73.
Когда Олеся закончила чтение романа, за окном, в тяжёлом сумеречном небе, уже начинали робко мерцать первые, едва заметные, звёзды. Отпылавший закат, подобный, потушенному костру, безжизненно тлел где-то далеко, за городом отчего казался невероятным и бесконечно далёким. В размытом свете уличных фонарей отражались редкие лужицы, напоминающие о недавнем дожде. Окна домов, тоскливо светящиеся одинаково жёлтыми огнями, завораживали и манили призрачным уютом домашнего очага, небрежно укрытым, от постороннего взора, полупрозрачными шторами. И что-то необычайно мелодраматичное было в этом вечернем затишье, какое-то едва уловимое очарование, способное осенним унылым вечером, казалось бы, беспричинно, заставить, сжиматься сердце в опьяняющей сладкой хандре. Видела ли всю эту красоту, Олеся? Была ли она способна оценить трогательное сиротство осенних ливней, пристыженность облетелых кустов, пытающихся прикрыть свою внезапную наготу, гонимыми втором листьями, испытывала ли она восторг при виде золотого сияния крон на фоне зияющей синевы неба? Нет. Олеся не любила осень, причём по самым прозаическим причинам. Вот и теперь, она, уже час, стояла, прислонившись к откосу кухонного окна и равнодушно смотрела на опустевшую, после дождя, улицу. Все раздумья девушки были мрачны и сводились лишь к осознанию того, что ожидания её не оправдались, потому что, дочитав последнюю страницу рукописи, она не испытала душевного облегчения. Теперь, безучастно глядя сквозь стекло на приготовляющийся к ночи город, Олеся не думала о событиях, описываемых в романе, а воображала себе различные способы уничтожения последнего произведения своей матери. Мысли об этой расправе приносили ей некоторое успокоение, и она с наслаждением представляла себе, как разрывает на мелкие кусочки каждый лист романа, или сжигает его в огне камина, с улыбкой вороша почерневшие и рассыпающиеся в объятиях пламени, страницы рукописи, чугунной кочергой. Она ненавидела этот роман каждой частичкой своей души. За что? Возможно, за то, что он, по её мнению, похитил её маму, ту самую маму, которую она знала с детства: беспечную, бойкую, уверенную в себе, артистичную и заменил её меланхоличной, вечно кающейся мисс Марпл, жалкой и, что было страшнее всего- обычной. Такой матери Олеся не знала и, сказать по чести, знать не хотела. У неё не могло быть такой матери! Разве могла такая мать родить её? Нет, со страниц романа в мир явилась совершенно чужая ей женщина, мучимая совестью, страдающая от тяжести совершённых ошибок и неспособная сопереживать страстям, бушующим в молодом и горячем сердце её дочери. Олеся спешно собрала в стопку все листы романа и аккуратно уложив обратно в папку плотно завязала её.
- Наконец- то, с этим покончено. – подумала она и, зевнув, пошла готовиться ко сну. Перед тем, как лечь, девушка взяла в руки мобильник и проверила его. Ни сообщений, ни звонков не было.
- Странно, даже Таня не звонила. -подумала она и, отложив телефон, легла.
Молчание Михаэля её не пугало. Она была уверена, что он непременно на днях свяжется с нею, но вот Танино молчание её напрягало.
- Ладно, завтра сама позвоню…Главное повод найти – думала она уже засыпая.
Дождливое утро следующего дня началось для Олеси внезапно, с громкого телефонного звонка, который разбудил её. Она подскочила и, автоматически схватив с тумбочки вибрирующую трубку сонно пробурчала:
- Алло!
- Здравствуйте, вас беспокоят из пансионата «Сонатина», мне нужна дочь Александры Анатольевны Герц, Олеся Игоревна- услышала девушка не знакомый женский голос, который заставил её сердце биться сильнее
- Да, это –я. – ответила Олеся, начиная поддаваться нехорошему предчувствию.
- У меня, увы, для вас печальное известие: к сожалению, сердце вашей мамы перестало биться сегодня, в три часа ночи. Примите наши соболезнования.
- Как это случилось? Она была в сознании?
- Нет, это случилось во сне.
- Мне надо пару часов... Мама уже в морге?
- Нет, она ещё в комнате, Глеб Евгеньевич распорядился до вашего прихода тело не перемещать.
- Глеб Евгеньевич? А он тут причём?
- Александра Анатольевна назначила его своим душеприказчиком.
- Как же это? Это какая-то ошибка. Я – её единственная дочь и это я с ней была всё это время, а душеприказчик – он?
- Такова была, нотариально заверенная, воля вашей мамы, к тому же Глеб Евгеньевич сменял вас, каждый раз, как вы уходили.
- Но это невозможно, как он мог знать, когда я ухожу?
- В этом нет ничего сложного, ведь Глеб Евгеньевич тоже гость нашего пансионата и заселился сразу, вместе с вашей мамой.
- Вот значит, как – растерянно, ответила Олеся. - Спасибо, что сообщили. Я скоро буду.
- Всего доброго – ответил голос в трубке и в тот же миг, в квартире Олеси воцарилась пронзительная тишина, от которой стало слышно, как дождь монотонно и тревожно тарабанит по стёклам, делая эту тишину ещё более страшной и гулкой. Олеся села на диван и, уперев локти в колени, закрыла лицо руками. Ей хотелось плакать, но слёзы, точно позабыв выход, застряли где- то в горле и мешали дышать. Ей было обидно и горько, что в эту, самую важную ночь, её не было рядом с мамой.
- Проклятый роман, я должна была быть с нею, я могла бы успеть хотя бы попрощаться с ней…
Последняя мысль, врубилась в её мозг, как ледокол врубается в ледяную твердь океана, безжалостно раскалывая и круша намертво смёрзшуюся гладь. От этого действа, ком, мешающий ей дышать с приглушённым криком вырвался наружу и слёзы, жгучие, солёные потекли тонкими струйками из её глаз. Она плакала и ей становилось легче. Олеся достала из кармана телефон и написала Михаэлю:
- Мамы больше нет. Мне очень плохо. Ты мне нужен.
Она отправила сообщение и, увеличив изображение, стала рассматривать аватарку, своего любимого, адресата. Михаэль улыбался. В его глазах сияло небо, а в волосах запуталось солнце… Она смотрела на него и, ей казалось, что именно так и выглядит счастье. Слёзы на её щеках высохли. Она провела пальцем по его фотографии и вдруг испытала, дано позабытое чувство отчаянной тоски по нему.
- Как же я соскучилась – почти простонала Олеся, но, опомнившись, взглянула на часы, стала собираться в пансионат.
В то время, когда она металась по своей квартире спешно собираясь к умершей матери, ниже этажом, в ванной, заперев дверь на щеколду, сидел Михаэль, только, что получивший от неё короткое, но ёмкое по содержанию сообщение и думал о том, как ему следует теперь поступить. От сообщения Олеси сердце у молодого человека сжалось и заныло. Ощущение собственной вины точило его сознание, как мышь, впивающаяся острыми зубами в ядро ореха. Но он не мог себе представить Олесю жалкой и потерянной, даже после этого послания. Она не была похожа ни на одну знакомую ему женщину. Лишённая напрочь всякой, присущей слабому полу, сентиментальности, она, тем не менее обладала какой-то дикой женственностью, делающей её необыкновенно желанной и привлекательной. Она никогда, ни о чём его не просила, но несмотря на это, умудрялась получать от него всё, что хотела, и эта её способность восхищала Михаэля и, точно магнит, притягивала к ней. И теперь, её слова: «ты нужен мне», звучали для него не как крик о помощи, а как приказ или условный сигнал, только на этот раз, молодой человек планировал его игнорировать. Нет, он не думал о любви к ней, хотя когда-то ему казалось, что он испытывал к Олесе именно это чувство. Сейчас, после их совместного отпуска, когда она дала ему ясно понять, что их отношения должны перейти на новый уровень, он понял, что другого уровня ему не надо. То есть он хотел быть с ней, а не жить с ней. Не смотря все, весьма серьёзные доводы, он всё же не переставал ощущать себя предателем. Подумав немного, он включил телефон и ответил:
- Милая, прими мои соболезнования. Я, к сожалению, в командировке и без напарника. Мне очень жаль.
Он начал было писать по привычке: Люблю тебя, но вовремя спохватившись стёр и отправил сообщение без признания в любви.
Сделав это, он облегчённо вздохнул и, отключив телефон, вышел из ванной. Таня и Лиза уже сидели за столом.
- Доброе утро, красавицы! – пошутил он, ослепительно улыбаясь.
- Может поездом поедешь, а? Посмотри, какая погода: дождь, как из ведра! – кивнув в сторону окна, сказала Таня.
- Ничего страшного, солнышко моё, в Питере дождя нет, я читал прогноз.
- Прогноз, -ухмыльнувшись, подключилась Лиза – нашёл чему верить…
Когда завтрак подходил к концу, Таня неожиданно сказала:
- Что- то Олеся, как в воду канула.
- Позвони ей – ответил равнодушно Михаэль и выйдя из-за стола, направился в прихожую...
Как только он уехал, Таня, не обращая внимания на протесты Лизы, набрала Олесю. Та долго не отвечала и, когда уже отчаявшись, Таня хотела дать отбой, вдруг в трубке послышался Олесин голос
- Привет, Тань.
Голос в трубке звучал тяжело и глухо.
- Олеся, привет, что – то с мамой?
- Нет больше мамы – отвечал всё тот же тяжёлый и глухой голос.
- Ты дома?
- Нет, в пансионат еду.
- На такси?
- Да.
- А почему мне ничего не сказала? Давай адрес, я тоже подъеду.
- Нет, Тань, не надо. Там по списку только, тебя и не пустят.
- Ладно, я тебя у ворот подожду.
- Тань, я не знаю сколько я там пробуду…
- Диктуй адрес, а я разберусь…
С этими словами, Таня вошла в комнату старшего сына и, взяв из стакана с карандашами и авторучками что- то пишущее, написала на тетрадном листке адрес.
- Держись, Олесик, я скоро! Тебе, что- то успокоительное захватить?
- Нет, Тань, не надо, у меня всё есть.
Девушки попрощались, при этом, каждая из них погрузилась в свои мысли, бесконечно далёкие от печального события в пансионате.
Таня думала, как лучше скорректировать свои планы на день, чтобы, выкроить для Олеси, как можно больше времени. Мысли же Олеси, если бы только их могла узнать Таня, заставили бы её содрогнуться, потому, что Олеся думала о том, как можно с помощью успокоительного избавиться, наконец от заклятой подруги. Эти мысли преследовали её, всю дорогу, пока она ехала в такси, не оставляли, когда, выйдя из него расплачивалась за проезд, отдавались эхом её каблуков в голове, когда она быстрыми шагами шла по мокрой от дождя, цветной дорожке к корпусу пансионата и оставили её только, тогда, когда она оказалась возле двери в мамину комнату.
Олеся вошла без стука. Комната встретила её мучительной тишиной, которая по праву называется мёртвой. Девушка, отчего-то став на цыпочки, осторожно подошла к кровати и внимательно посмотрела на, лежащую на ней маму. Голова мамы покоилась на белоснежной шёлковой подушечке и была немного приподнята, волосы её были окрашены в привычный цвет и заботливо уложены в незамысловатую причёску, которая удивительно сочеталась с тонкими чертами её лица и побледневшей кожей. Она уже была переодета в платье, принесённое Олесей на кануне, цвет которого точно дополнял, кажущееся, умиротворение всей её фигуры. Её тихие руки были сложены на груди, точно в знак принятия своей участи, нижняя же часть тела была наглухо укрыта плотным казённым покрывалом.
Олеся сняла сумку с плеча и сев на диванчик напротив кровати покойницы, даже не почувствовала, как слёзы затуманили её взор и потекли по щекам. Она ехала к маме, но теперь видела перед собой только тело, потому, что мамы тут уже не было. Посидев так, в полной тишине какое-то время, Олеся достала из сумки платок, вытерла слёзы и оглядела комнату. Комната была пуста, все мамины вещи были, очевидно, уже собраны и только на гладкой белой поверхности тумбочки стояла небольшая фиолетовая коробочка духов Лакост и вазочка с свежими ромашками.
- Она не забыла – с болью подумала Олеся и на её глазах вновь проступили слёзы. Не успела девушка положить флакончик духов в сумку, как в дверь постучали и, недожавшись её ответа, на пороге комнаты появился Глеб Евгеньевич с худенькой медсестрой небольшого роста, в больших очках
- Здравствуй, Олеся! Прими наши соболезнования – печально произнёс вошедший в комнату генерал и, глубоко вздохнул – мы не будем тебе мешать, оставайся с мамой сколько тебе требуется, а я, если понадоблюсь, буду на веранде.
Глава 74.
Когда Олеся вышла на веранду, то застала Глеба Евгеньевича, сидящего за столом с медсестрой и, о чём-то бурно спорящего с ней. Беседа между ними была весьма эмоциональной и прекратилась, как только собеседники заметили Олесю, из чего та, заключила, что речь в их беседе шла именно о ней.
Увидев, приближающуюся к ним девушку, медсестра быстро вскочила со своего стула и, подойдя к Олесе спросила:
- Олеся Игоревна, принести вам кофе?
- Да, пожалуйста.
- Со сливками или молоком?
- Нет, пожалуйста просто обычный кофе и без сахара.
Олеся заняла место, только что освобождённое медсестрой и оказалась прямо напротив Глеба Евгеньевича.
- Вы роман читали? – неожиданно, даже для самой себя, спросила девушка.
Ей показалось, что генерал не удивился её вопросу, он взглянул на неё не то печально, не то, просто устало и, вздохнув, ответил:
- Нет, но я знаю, что в нём.
Олеся испытывающе посмотрела на генерала и откинулась на спинку стула.
- Я хочу вам сразу сказать, что издавать этот роман не буду…
- Разве твоя мама просила тебя его издать? – спросил генерал, словно не замечая дерзкого тона визитёрши.
Эта его невозмутимость буквально приводила Олесю в бешенство. Стараясь держаться достойно, она продолжила:
- Мне по телефону сказали, что мама вас назначила душеприказчиком…
Генерал молча кивнул.
- Так это, что значит? Мама оставила завещание и оно у вас?
- Так точно, у меня.
- Ну так, ознакомьте меня с этим документом – раздражённо ответила Олеся. – я, как –ни как дочь, единственная наследница. Я, к вашему сведению, могу и без завещания в права наследства вступить.
- В этом ты, безусловно права! Если, кроме тебя никаких претендентов на наследство нет, то в случае отсутствия завещания, ты имеешь право на всё имущество своей покойной родительницы, но, поскольку, Александра Анатольевна, всё же оставила завещание, то вот…ознакомься, пожалуйста…
С этими словами, он достал из, лежащей на столе папки, в ярком сафьяновом переплёте, пару, скрепленных между собой листов и протянул их Олесе. Она демонстративно выхватила их из протянутой руки Глеба Евгеньевича и, вновь откинувшись на спинку стула принялась читать, молча шевеля губами.
- Ваш кофе, пожалуйста - услышала Олеся и, подняв глаза, увидела перед собой медсестричку с подносом, которую видела прежде в регистратуре.
- Благодарю вас, Светочка - отозвалась Олеся, рассеянно взглянув на девушку и продолжила чтение. Её глаза быстро пробегали по строкам, иногда возвращаясь или застывая на одном месте. Глеб Евгеньевич сидел с серьёзным выражением лица и, казалось, внимательно, следил за поведением девушки.
- Это бред, какой- то –фыркнула Олеся, дочитав завещание и, порвала листы пополам
- Это копия – невозмутимо отвечал генерал
- Как вам не стыдно, Глеб Евгеньевич? Вы, охмурили мою больную мать, принудили её состряпать это завещание… Вы, что думаете, что я реально всё отдам какой-то жене «дяди Вовы» или ему самому? Я буду судиться с вами и, с этим проклятым» дядей Вовой», если потребуется… От собственных речей Олеся распалялась всё больше …
- Вместо того, чтобы уговорить её лечиться, вы ей голову морочили какой-то паранормальщиной, а время уходило… Вы хоть понимаете, что это вы её убили?
- Не шуми, Олеся. Здесь не то место… Лучше пей свой кофе, а то остынет совсем.
Услышав эти слова, Олеся демонстративно отставила чашку в сторону и с вызовом посмотрела на генерала, тот, в свою очередь, сделал вид, что ничего не заметил и продолжал спокойным, как у психотерапевта, голосом:
-Ты же сама прекрасно понимаешь, что ничего уже нельзя было поделать, она слишком поздно узнала, что больна. Лучше скажи, что будешь делать с романом?
- Брошу в печь крематория, вслед за маминым гробом...
- Но твоя мама просила её похоронить по христианскому обычаю, сотпеванием.
-Что, она и на этот счёт отдала распоряжение? – зло, сквозь зубы, процедила Олеся и сделав глоток кофе, поморщилась – фу, дрянь какая то, как её люди пьют.
Глеб Евгеньевич, как-то странно посмотрел на неё и спросил:
- Что, кофе не нравится? Ты же восхищалась здешнем кофе?
- Это, какой-то другой, наверное. А я так смотрю тут мимо вас ничего не проходит? Что, бывших генералов КГБ не бывает?
Глеб Евгеньевич пропустил мимо ушей колкости Олеси и сказал с укором в голосе:
- Это не кофе другой, Олеся. Это ты – другая.
-Я – та же самая и не надо мне зубы заговаривать… Вы, когда узнали о болезни моей мамы, должны были рассказать об этом мне! Как друг моего отца, как друг моей матери, а не играть в заговорщика и детектива! Это из-за вас, по этому дурацкому завещанию, мамина квартира и деньги со всех счетов должны достаться этому забулдыге из гаража и его жене, а мне, что? И вы хотите сказать, что моя мать была в светлом уме, когда писала это?
- Да, Олеся, она была в самом ясном уме. Тебе она завещала все свои драгоценности, которые находятся в двух ячейках банка, все права на издание её книг и машину, а это не мало, и ты об этом знаешь!
- Объедки с барского стола – зло ответила девушка и встала. – Я так поняла, что вы будете заниматься похоронами?
- Конечно я – твёрдо ответил Глеб Евгеньевич и внимательно посмотрел на Олесю. В этот момент она нервно встряхнула головой, откинув назад волосы, и генерал отчётливо увидел на её шеи три родинки, выстроившиеся в ряд под мочкой уха. Олеся, перехватив его взгляд, поправила волосы рукой и прикрыв шею
Генерал сделал вид, что не заметил этого жеста и невозмутимо продолжил:
- Ты можешь ни о чём не беспокоиться. Твоя мама будет лежать вместе с твоим отцом. Памятник выбирала и заказывала она сама, а у тебя, я думаю есть и другие важные дела, в которых я мог бы тебе помочь.
- Я с вами, Глеб Евгеньевич, никаких дел, кроме судебных иметь не собираюсь.
-Хорошо, как скажешь – вздохнув, согласился генерал и хитро прищурившись, спросил: а роман допишешь?
- А это уж точно не ваше дело.
Сказав эти слова, она выскочила в коридор и, не оборачиваясь быстрым шагом проследовала к выходу. От негодования всё внутри неё клокотало. Больше всех на свете сейчас она ненавидела этого самодовольного генерала, который облапошил её мать и теперь хочет так же облапошить и её. Эта ненависть, растущая в ней с невероятной скоростью к тому моменту, как она покинула двор пансионата, уже распространилась и на мать, которая позволила себя так одурачить, что б лишить единственную дочь наследства. Он стремительно пронеслась мимо охраны, молча махнув на прощание рукой и оказалась на улице.
- Олесь! – вдруг услышала она и обернулась на голос.
На парковке пансионата стояла Танина машина, из которой ей махала Таня.
- Чёрт, совсем забыла – буркнула себе под нос Олеся, направляясь к машине.
- Привет, спасибо, что заехала. А я, честно говоря забыла, что с тобой договорилась… - сказала Олеся, усаживаясь на пассажирское сидение.
- Понимаю – ответила Таня- положа свою руку на её. Как ты?
- Да не знаю, как. Поругалась сейчас с маминым душеприказчиком?
- С кем?
- С душеприказчиком! Кому она поручила похоронами заниматься, завещание оглашать…
- Ничего себе, я думала такого уже не бывает…
- Я тоже так думала… а оказалось, что бывает, ещё как бывает…
- Так, ты из-за чего с ним поругалась то?
- Ой, Тань, не спрашивай… Лишила меня мамочка наследства…
- Как это? Почему?
- Думаю, что без влияния этого «душеприказчика» не обошлось, но ничего, вот маму пусть похоронит и я с ним разберусь…
- Успокойся, Олеся, как мама -то ушла? Не кричала?
Услышав вопрос, Олеся словно очнулась и удивлённо посмотрела на Таню.
- Да, без боли. Она спала, да и её постоянно обезболивали.
- А когда это случилось? Ночью или уже утром?
- В три часа ночи, медсестра сказала.
- Вот у них тоже работка, скажи, Олесь, такие новости родственникам сообщать?
- Да ничего в этом особенного нет. Работа, как работа. Тем более, что все родственники знают, что своих близких не в санаторий на поправку здоровья отправляют, а на дожитие. Так, что все ко всему готовы.
- Слово то какое» дожитие»
- Обычное слово…
- Может быть, но звучит страшно как-то.
- Мама бы сказала: «цинично» – грустно ответила Олеся – Она меня ругала за мой цинизм…
-Ты, наверное, устала?
- Даже не знаю. Как-то ещё не привыкла к мысли, что мамы нет…
Таня, стараясь отвлечь соседку от печальных мыслей решила поменять тему разговора.
- А я, недавно, делала генеральную уборку в квартире Веры Дмитриевны и обнаружила у неё фотографии отца Михаэля. Не поверишь, но они так похожи – просто одно лицо!
- Интересно. Да, кстати, а как там Вера Дмитриевна, она ещё в больнице? Ты прости, что я не интересовалась…
- Нашла за что извиняться, когда тебе ещё интересоваться было? Она уже почти в норме. Ваш доктор творит чудеса, а вот тебе надо отдохнуть. Хочешь, завтра помогу тебе с поминками?
- Э- нет. Этим, по мамочкиному распоряжению, будет душеприказчик заниматься. А я на работу пирожки закажу и всё.
- Может это и к лучшему. Дался тебе этот душеприказчик. Все хлопоты на себя человек берёт…
- А мне не надо, что б чужой человек …
- Ладно, Олесь, не накручивай себя… Это ж не его прихоть… Твоя мама так захотела …Знаешь, приходи к нам сегодня. Маму твою помянём. Мы с Лизой вдвоём, ну и мальчишки, конечно…
- Вдвоём? – растеряно спросила Олеся, внезапно вспомнив, что не дождалась ответа от Михаэля. – А Михаэль, где?
- В Питере, в командировке. – как можно беззаботнее ответила Таня, искоса следя за реакцией подруги.
- Повезло – задумчиво ответила Олеся и спросила: - На долго?
- Недели на две.
Олесе очень хотелось выпытать у Тани, когда он уехал, один или с кем-то…, но опасаясь вызвать подозрение своим любопытством, она не стала больше задавать вопросы о Михаэле.
- Тогда высадишь меня у магазина, ладно?
- Ладно, может мне с тобой пойти? – спросила Таня, припарковавывая машину у магазина.
- Нет, Тань, не беспокойся. Я ещё в булочную зайду, пирожки на работу закажу. Тебе, как удобней: у меня или у тебя?
- Ну, конечно - у меня. Я ж мальчишек одних не брошу…
- А во сколько?
- Давай в девять, тебе не поздно будет? Просто хочу, что б дети уже по койкам разбрелись…
- Да мне и в десять не поздно…
- Ну тогда в полдесятого, хорошо?
- Хорошо. И спасибо, что заехала за мной. - ответила Олеся, выходя из машины.
Как только Танина машина скрылась из виду, Олеся достала из кармана мобильник и прочла сообщение Михаэля.
- Соболезнуешь, значит мне – услышала в своей голове грубый женский голос, Олеся – однако, не сильно ты мне соболезнуешь, если даже «любимой» не назвал.
Глава 75.
Когда Таня вернулась домой и рассказала Лизе о том, что вечером к ним придёт Олеся, та, в ответ, выпучила глаза на сестру и покрутив пальцем у виска ответила:
- Тань, ты совсем чокнулась, что ли? Теперь, когда мы всё про них знаем ты её опять в дом, тащишь? Ну, всё! Я умываю руки! Тебе, видимо нравится, когда из тебя дуру делают, а я смотреть на это больше не могу…
- Кто из меня дуру делает? Она даже не знала, что Михаэль в командировке…
- Это ничего не значит!
- Нет, Лизонька, это, как раз - значит! Это значит, что они с тех пор не общались …
-Ничего, сейчас маму похоронит и займётся твоим Михаэлем так, что косточки захрустят!
- У неё сейчас поважней Михаэля дела найдутся. Александра Анатольевна, почему-то лишила её наследства и узнала она об этом только сегодня, от душеприказчика своей мамы.
- От кого? - недоверчиво скривившись, спросила Лиза.
- От душеприказчика. Может, если повезёт, вечером подробности узнаем, а? – пытаясь заинтересовать сестру, спросила Таня, легко толкнув ту локтем в бок.
- Ну и зачем нам с тобой эти подробности? Я вообще не понимаю для чего ей это наследство? Ни детей, ни плетей…
- Мне кажется, что она не столько о потере маминой собственности переживает, сколько о том, кому она досталась…
- А кому она досталась? – явно заинтересовалась Лиза.
- Не знаю. Но, думаю, нам с тобой вечером удастся её разговорить и, тогда…
- Ой, Тань, ничего тогда не будет. Ну узнаем мы, допустим, что у её мамы был молодой любовник и она ему оставила свою квартиру и всё имущество, и что? –развела руками Лиза.
- Не знаю, но мне кажется, что у этой семейки не мало скелетов в шкафу…- задумчиво ответила Таня
- Ага, только вряд ли она с нами ими поделится… Это только ты ей всё на блюдечке с голубой каёмочкой преподносишь, а она слова лишнего не взболтнёт…
- Да, Олеся не из болтливых. Но сегодня она была такая злая…Я её такой никогда не видела. И взгляд у неё был какой-то…
- Какой-то- это какой?
Таня задумалась, подбирая слова
- Колючий – наконец, ответила она. - Ладно, Лизок, я в больницу поехала, а ты, через час зови мальчиков им ещё домашнее задание делать.
Когда, в половину десятого вечера, Олеся спустилась к Тане, её уже ждал накрытый стол. На небольших, пирожковых тарелочках лежали самые разнообразные нарезки, в хрустальной ладье, посыпанные белыми колечками лука аппетитно блестели маринадом, грибочки, а в центре стола стояла стеклянная утятница внутри которой находилась зажаренная до румяной корочки курица с картофелем.
Вид сервированного стола обескуражил, Олесю и она замерла на пороге в полной растерянности.
- Прими наши соболезнования – неловко обнимая вошедшую гостью, сказала Таня.
- Ой, девочки, мне даже неловко. Я и не думала, что вы такое устроите. – сказала Олеся, ставя на стол две бутылки Токайского вина и коробку конфет. – Я думала мы так, просто посидим, помянем…Я её любимое вино принесла.
- УУУ – Токайское –важно прочла Лиза, взяв в руки одну из бутылок и прищурившись, рассматривая этикетку – никогда не пробовала – заключила она и поставила бутылку на место.
- Штопор нужен? –спросила Таня
- Да – ответила Олеся и Таня вышла из комнаты.
- Дорогое, наверное, - предположила Лиза, искоса поглядывая на вино.
- Да, это не важно. Просто мама его любила, а я ей всегда покупала его, когда она должна была прийти ко мне…
- М-да, жаль …- вздохнув, сказала Лиза, которая чувствовала себя совершенно неуютно и не знала, что надо говорить в подобных случаях.
Как только Таня вернулась со штопором, Лиза оживилась, а Олеся принялась откупоривать бутылку.
- Лиз, смотри, какой цвет- удивлённо, сказала Таня, поднимая небольшой пузатый бокал и любуясь его содержимым.
- Как жидкий янтарь – поддержала её Лиза – а запах какой…
- Вот и маме оно очень нравилось. Она, кстати тоже его с янтарём сравнивала…
- Давайте помянём: Царствие небесное Александре Анатольевне! Пусть земля ей будет пухом! – сказала Таня и пригубила из бокала.
- Царствие небесное – поддержала её Лиза и тоже выпила.
- Спасибо! Пусть земля ей будет пухом! – ответила Олеся.
- Вино – просто чудо, а тебе, как Лизок? – спросила Таня
- Класс, теперь буду только его пить – ответила Лиза
- А денег хватит? - спросила Таня
- А, как по мне, так слишком сладкое. – поддержала разговор Олеся.
- Знала бы, что будем пить такое вино, накрыла бы сладкий стол –сожалея вздохнула, Таня.
-Ой – махнула рукой Олеся, -мама так любила «Токайское», что могла его и под мясо, и под рыбу…
- Да таким вином можно, что хочешь запить – Прервала её Лиза, восторженно глядя на остатки вина в бокале.
-Девочки, ешьте, а то курица с картошкой остывает – прервала разговор о вине, Таня и принялась раскладывать горячее по тарелкам. Когда первый голод был утолён, Олеся долила в бокалы вино и, повернувшись к девушкам сказала:
.- Я знала, конечно, что когда ни будь настанет этот день, но не предполагала, что это случится так неожиданно…
Она запнулась, словно у неё перехватило дыхание и, коротко сказав: спи спокойно, мамочка - отпила из бокала.
Таня с Лизой переглянулись и молча выпили.
- Ничего, Олеся, сейчас займёшься издательством романа и …
- Не буду я ничего издавать – перебила её, Олеся.
- Почему? – удивилась Таня
- Я ненавижу этот роман…- понизив голос, сквозь зубы процедила Олеся и в глазах её появилось, что-то не доброе.
После этих, слов она взяла бокал и выпила всё его содержимое.
- Олесь, может не надо вот так? Как бы потом не поплохело…- испугано обратилась к ней, Таня.
- С чего тут поплохеет? 14 градусов, да ещё и после картошки…- развязно ответила Олеся.
- Да не будет ей потом плохо, ей сейчас –плохо, а выпьет, может лучше станет –вмешалась Лиза. - Пей Олеся, пока не полегчает.
- Мне, честно говоря, алкоголь никогда не помогал стресс снять – отвечала Олеся – А вино и впрямь классное…Надо было маме умереть, что бы я смогла оценить её любимое вино –ухмыльнулась Олеся и продолжила свои рассуждения. – Не поверите, я ей доказывала, что сухие вина – это аристократизм, а сладкие- плебейство. А, как только её не стало, я пью её любимое плебейское вино и балдею от его вкуса.
- Ничего себе, «плебейское» …Это за такие-то бабки и «плебейское»? – возмутилась Лиза.
-Да причём тут деньги? Дело же во вкусе... Глупо
Олеся опустила голову и слабо качнула ею из стороны в сторону, точно, что-то отрицая.
Лиза перевела удивлённый взгляд с Олеси на Таню и, встретившись с сестрой взглядом, пожала плечами.
- Что, глупо? – Спросила Таня
- Да, всё глупо…Я как чувствовала, что он не зря в нашу семью влез.
- Кто «он»? – нетерпеливо спросила Лиза
- Глеб Евгеньевич –душеприказчик мамин. -ответила Олеся, вновь разливая вино по бокалам. - И как это ему удалось? Мою маму – такую необыкновенную женщину, можно сказать небо жительницу спустить на землю, даже не спустить, а втоптать её в грязь…
- Олеся, ты, что такое говоришь? Что значит» втоптал в грязь»?
- Да, не обращайте внимание… Так, мысли вслух…Но он своего добился…- сказала Олеся и снова выпила
-Олесь, ты закусывай…- начало было хлопотать Таня, но Лиза дёрнула её за халат и та, оглянувшись на сестру, неуверенно спросила:
- Кому сыр, колбаску, ветчину…
-Нет, спасибо. Я уже сыта…-сказала Олеся и предложила:
- А давайте выпьем за талант моей мамочки! Так могла написать, что до я всю ночь кошмарами бредила…
Когда Олеся приподняла голову, стараясь выпить содержимое бокала полностью, Лиза прошептала Тане на ухо:
- По-моему она уже пьяная.
Таня ничего ей не ответила и лишь кивнула головой в знак согласия.
- А, вы, почему не пьёте? – спохватилась Олеся.
- А, мы ещё и едим – отозвалась Лиза.
В это время Олеся внезапно почувствовала, что стол, стоящий перед ней удлинился и его края, точно оплавленные потеряли строгость очертаний, комната тоже утратила ясность контуров …
- Олеся, Олеся – услышала она над собой голоса – Тебе плохо?
- А ты, что не видишь? Конечно плохо.
Олеся вздрогнула и увидела перед собой взволнованные лица Тани и Лизы.
- Как ты? Может водички? – спросила Таня.
- Всё нормально, не надо, а что вы так всполошились? – удивлённо глядя на девушек, спросила Олеся.
- Хорошенькое «нормально» - хмыкнув сказала Лиза – мы с тобой разговариваем, а ты…брык и в обморок
- Вы это серьёзно? –недоумевала Олеся
- Ещё как –вмешалась в диалог Таня – голова кружится?
- Да, вроде – нет. Ой, девочки, я, пожалуй, пойду. Надо выспаться…Нервы уже ни к чёрту…
-Может у нас останешься? - спросила Таня и тут же почувствовала на себе разгневанный взгляд Лизы.
- Нет, Тань, дома, как говориться и стены лечат.
Как только за Олесей захлопнулась дверь, Лиза демонстративно вышла из прихожей и пошла в гостиную собирать посуду.
- Лиз, ну не злись на меня. – начала её уговаривать Таня.
- А я и не злюсь… Что мне злится? Мне просто интересно: куда ты её приглашала? Вот где она тут спала бы?
- Ну не знаю…- растерялась Таня – придумала бы что ни будь…
- И, что ты тут Танечка, придумаешь? Там- Лиза махнула в сторону коридора – детские, тут –я сплю, а её куда: К тебе, на место Михаэля?
- Почему ко мне?
- Тань, да плевать куда… Её здесь быть не должно, понимаешь? Она хищница, она тебя не пожалеет…
- Лиз, ты бы видела, как она мне помогала, когда я болела…Долг платежом красен.
- Да ты уж с лихвой расплатилась. Мужем своим, семейным счастьем, что ты ещё готова ей отдать за то, что она тебя тогда не оставила?
Таня молча сидела, опустив голову.
- Знаешь, Тань, я в субботу уеду.
- Из-за меня?
- Нет, просто мой отпуск не вечен. Хочешь мальчишек с собой возьму, у них же каникулы…Я бы и тебя пригласила, но Веру Дмитриевну одну ведь не бросишь?
- Лиз, ты не волнуйся. Я ей Михаэля не отдам и семью свою разрушить тоже не дам. Мне тут идея в голову пришла:
- А, что, если завтра, когда Олеся уйдёт из дома, я поднимусь к ней и выкраду этот роман. Что- то мне подсказывает, что она не зря его так ненавидит.
- Плохая идея, Тань. Кто знает, когда она домой заявится…
- Тогда я сфотографирую все страницы, и мы их распечатаем…
- Вот эта идея мне уже нравится значительно больше. –поблескивая глазками проговорила Лиза – Мне тоже кажется, что это не просто роман.
Таким образом план на завтра был утверждён и девушки довольные собрав посуду, пошли спать, оставив её мытьё на завтра.
Глава 76.
Придя домой, Олеся переоделась в домашнее и, приглушив свет в спальне, села на мягкий табурет перед трельяжем снимать косметику. Надо сказать, что, собираясь к Тане, она около часа провела перед этим зеркалом, чтобы выглядеть, в глазах соседки и её сестры, безупречно. Олесе хотелось быть на высоте и показать всем, что она умеет держать удар, даже такой болезненный и внезапный, как смерть единственного родного человека. И ей это удалось, потому, что в глазах, разделивших с ней скорбь соседок, невзирая на все обстоятельства этой встречи, она читала женскую зависть.
- Завидуют, пусть завидуют. Им всё равно никогда не стать такими, как я. – скривив в ухмылке губы, думала Олеся, расчёсывая волосы.
Когда с расчёсыванием волос было покончено, она взяла в руки спунж и, смочив его жидкостью для снятия макияжа, стала протирать лицо. Неожиданно свет в комнате замигал и стал тускнеть, пока вовсе не погас, оставив светящейся только настольную лампу, стоящую на трельяже. В то же самое время, в глубине зеркала показался мерцающий огонёк, похожий на свечку…От неожиданности Олеся отложила спунж в сторону и стала вглядываться в этот огонёк, который стал медленно приближаться, пытаясь понять, что же это такое. Огонёк, между тем аккуратно двигался вперёд и, вскоре оказался за спиной её собственного отражения зеркале. В попытке обнаружить этот светящийся объект, она несколько раз отклонялась в сторону, но, отражение в зеркале, к её изумлению, оставалось неподвижным и огонька по-прежнему не было видно, только тогда она перевела взгляд на само отражение, мешающее обзору и обомлела: перед ней сидела молодая женщина, удивительно похожая на неё, но с невероятно властным взглядом. Этот взгляд незнакомки притягивал девушку и казался ей очень знакомым и близким. Олеся, похолодевшими пальцами хотела коснуться отражения в зеркале, но внезапно, его поверхность заколыхалась, как водная гладь и девушка, испугавшись, одёрнула руку.
- Кто ты? – спросила Олеся первое, что пришло ей на ум.
- Я – это ты, Марена – ласково ответила женщина в зеркале и, ослепительно улыбнувшись, откинула назад волосы.
- Родинки – только успела прошептать Олеся, заметив на шее неизвестной родинки, похожие на свои
- Иди ко мне – протягивая к ней руки ласково сказала незнакомка и эти слова были последними, которые услышала, в этот вечер Олеся.
Когда, на следующий день она проснулась в своей кровати, то не могла вспомнить, как оказалась в ней, но это обстоятельство, почему-то её совершенно не беспокоило, как и то, что с того самого вечера каждый раз глядясь в зеркало, она всегда видела вместо себя, Марену.
Она, по своему обыкновению, долго провозилась с выбором гардероба и остановилась в конце концов на самом траурном варианте.
Облачившись в строгий чёрный костюм состоящий из удлинённой юбки и короткого приталенного пиджака, она вызвала такси и отправилась сперва в пекарню за, заказанными накануне пирожками, а затем в больницу, на работу, чтобы помянуть маму. Поэтому, когда ей позвонила Таня, справиться о её самочувствии, Олеся быстренько уверила ту в своём благополучии и сославшись на обилие дел, поспешила скорее отделаться от звонка. В свою очередь Таня, получив подтверждение, что Олеси дома нет, могла спокойно претворить их вчерашний план в жизнь. Возбуждённая предстоящей «операцией», Лиза нервно суетилась и давала ей напутственные советы, не умолкая ни на минуту, пока за Таней не захлопнулась дверь. Оставшись в одиночестве, на пороге собственной квартиры, Таня, на всякий случай трижды перекрестилась, быстро поднялась в квартиру Олеси и принялась искать роман. Несмотря на то, что в жилище Олеси царил лёгкий беспорядок, поиск рукописи не занял много времени и она, найдя белую папку на диване в гостиной стала быстро фотографировать все листы подряд. Таня очень спешила, но ей казалось, что время, в чужой квартире тянется невероятно долго. Наконец, когда её работа была закончена, девушка аккуратно сложила все листы обратно в папку и завязав её, положила на прежнее место, затем выскользнула из квартиры и аккуратно, почти беззвучно, захлопнула дверь за собой. Обернувшись по сторонам, она достала ключ из кармана халата и только успела провернуть его дважды, заперев замок на два оборота, как сверху послышались шаги, и она, не помня себя от страха быть пойманной, опрометью бросилась вниз по лестнице и пришла в себя только тогда, когда оказалась в своей прихожей у захлопнувшейся, за спиной входной дверью.
- Ты, что, бежала? – спросила Лиза, увидав запыхавшеюся сестру.
Таня молча кивнула.
- Олеся пришла?
- Нет, показалось.
- А снять, получилось? - взволнованно продолжала свой допрос Лиза.
- Кажется, да. На, пойди, распечатай. - ответила Таня, снимая с шеи фотоаппарат.
- Это я мигом – обрадовалась Лиза и пошла одеваться.
Девушки радовались своей маленькой победе, которая давала им надежду вывести на чистую воду Олесю и не подозревали, что происходило в это время в больнице, в которую, как раз и поехала интересующая их особа.
Подъехав к зданию больницы, Олеся, вместе с водителем, вынесли из машины пару больших коробок с пирожками и соками.
С разрешения главврача, стол было решено накрыть в конференц-зале, поэтому и коробки с продуктами Олеся с медсёстрами перенесли туда. Когда поминки были закончены и все её коллеги разошлись по своим кабинетам, она решила позвонить Михаэлю. Набрав номер, девушка подошла к окну пустого конференц-зала и стала ждать. Михаэль не спешил брать трубку, и Олеся начала было уже злиться, как в трубке послышался уставший голос Михаэля:
- Да, привет, Олеся!
Так холодно он с ней ещё никогда не здоровался. Неприятно удивлённая таким приветствием, она ответила:
- Привет. Что не звонишь, не пишешь?
- Некогда, работы выше крыше, прихожу в номер полумёртвый…
- Тебе Таня уже сказала?
- Что сказала? –с деланным удивлением, спросил Михаэль.
- Что моя мама умерла – металлическим голосом, произнесла Олеся.
- Нет – соврал, молодой человек. – Я её не спрашивал, а она сама не сказала. Прими мои соболезнования…
- А, ну понятно…
- Что тебе понятно, Олеся… Мы с Таней о тебе не говорим, что в этом такого?
- Вы… Ты и она…А, меня нет…
- Ну, что ты завелась? Мы же договаривались…
- Любовь по договору не бывает…- зло ответила Олеся и нажала кнопку отбоя.
Сердце девушки, подобно языку колокола тяжко и гулко колотилось в разные стороны пробуждая в её душе незнакомое доселе чувство ярости. Странно, но ей нравилось такое состояние, оно, точно предавало ей силы. Быстро собрав одноразовую посуду в мешок для мусора, она вынесла его во двор и вернулась в раздевалку, к своему шкафчику.
- Олеся Игоревна – услышала она у себя за спиной знакомый голос Вероники, медсестры её отделения.
- А, Вероничка, что ж ты не пришла в конференц-зал?
- Простите, Олеся Игоревна, сейчас сестёр мало, вот мы и бегаем туда- сюда. Я таблетки раскладывала, сейчас, вот по палатам развожу… Ой, я ж не за этим зашла… Примите мои соболезнования, мне очень жаль вашу маму и вас то же…
Девушка раскраснелась и, в замешательстве, опустила глаза. Олеся подошла к ней и обняв тихо сказала:
- Спасибо за искреннее сочувствие.
Отведя в сторону от Вероники глаза, Олеся увидела за её спиной сестринский столик на колёсиках с разложенными на нём по пластиковым стаканчикам таблетками. На этикетке крайнего стаканчика, она отчётливо прочла: Мещерская В.Д.
Лишь недавно успокоившееся сердце Олеси вновь заколотилось, но теперь в его яростном стуке она улавливала нотки радости.
- Вот это удача! – подумала она и обратилась к Веронике:
- Не буду тебя задерживать, пирожки я тебе в шкафчик положу, там много осталось, с другими поделишься …
- Спасибо, девчонки обрадуются – ответила Вероника и застенчиво улыбнулась – Тогда я пойду, а то мне ещё таблетки развозить…
- Конечно, иди, Удачного тебе дежурства - приветливо ответила Олеся, сгорая от нетерпения остаться одной.
- Когда медсестричка скрылась из виду, она достала из шкафа свою сумку и стала в ней что- то искать, спустя пару минут, девушка извлекла из неё упаковку таблеток с надписью Метопрол и достав из облатки одну, вышла в пустой коридор. Она шла, мягко ступая по устланному ламинатом полу, положив таблетку в карман халата, но столика медсестры нигде не было видно. Она прошла ещё немного вперёд и, наконец, заметила столик с медикаментами. Он стоял возле палаты из которой доносился весёлый голос Вероники. Олеся быстро окинула взглядом столик и отыскав глазами стаканчик с нужной ей фамилией, положила в него таблетку. Проделав эту нехитрую манипуляцию, она поспешила удалится в раздевалку, где, сняв с себя халат, взяла свою сумку и, дождавшись звука голосов из коридора, вышла, тепло попрощалась с коллегами и пошла домой.
- Надеюсь через пару- тройку часов одной проблемой станет меньше – думала про себя Олеся.
К счастью, её планам не дано было осуществиться, потому, что, когда Вероника протянула Вере Дмитриевне стаканчик с таблетками, та выронила его и таблетки рассыпались по полу. Собирая их, бдительная медсестра заметила, что вместо трёх таблеток, на полу оказалось – четыре. Она сначала хотела рассказать об этом загадочном случае доктору Спицину, но потом, подумав, что её могут обвинить в преступной халатности, решила промолчать. Так, что никто кроме медсестрички и Олеси так и не узнал о несостоявшемся убийстве Веры Дмитриевны.
Олеся шла пешком домой. Чуть тёплый осенний ветерок играл с её волосами, сырые листья лениво волочились по тротуару, превращая унылый серый асфальт в раскрашенный пастелью холст… Она шла домой, не замечая ни мягкого ветерка, ласкающего кожу её щёк, ни шуршащей листвы под ногами, по давно знакомому маршруту и не догадывалась, что именно в этот момент две девушки, с которыми она вчера поминала свою маму, сидят на диване, поджав ноги и с упоением читают роман, который она запланировала сжечь, что бы никто и никогда не узнал ни подлинную историю жизни её матери, ни её собственную историю.
Глава 77.
Как бы там ни было, но после разговора с Олесей, Глеб Евгеньевич не почувствовал никакого разочарования, возможно потому, что другой реакции от девушки он и не ожидал. Генерал понял, что станет козлом отпущения в тот самый момент, когда Александра Анатольевна, положив голову ему на плечо тихо произнесла:
- Я хочу просить тебя о невозможном – завершить всё, что мы с тобой задумали и стать моим душеприказчиком.
Это означало, что текст завещания своей матери Олеся получит именно от него, а зная характер девушки, рассчитывать на спокойный разговор не приходилось. Но разве мог он в тот момент отказать её матери, когда та, с такой трогательною доверчивостью, положила свою голову ему на плечо, а тонкий аромат её духов, источаемый, гладко причёсанными волосами, сладко очаровывал и проникал, казалось, в самую душу?
Они сидели тогда на той самой веранде, где только, что у него был неприятный разговор с её дочерью, и смотрели, как, на стремительно темнеющем, небе загораются первые звёзды. Вечер был тёплый и тихий. Из парка доносился стрёкот цикад и лёгкий запах опадающих роз. Александра Анатольевна, уже изрядно похудевшая, прижалась к нему своим хрупким тельцем и, после долго молчания, прошептала:
- Как тут хорошо!
- Да – согласился он.
- Спасибо, что ты нашёл этот пансионат. Не думаю, что я нашла бы, что-то лучше.
- Я знал, что тебе здесь понравится. Тишина, покой и надёжный медицинский контроль – это то, что тебе сейчас так необходимо.
- С тишиной и контролем – всё в порядке, а вот покой…
Она встала и подошла к балюстраде. Глеб Евгеньевич последовал за нею.
- Я волнуюсь за Олесю. – сказала она. – Мне кажется, что она меня возненавидит за это завещание.
- Ты ещё можешь его переписать…
- Нет – возразила она, задумавшись о чём то, - не надо ничего переписывать. У неё и так всего достаточно… Давай спустимся вниз и посидим в парке.
Они вышли на улицу и побрели по пустынной аллее, освещённой жёлтым светом фонарей.
- Вот так я себе в молодости и представляла свою старость…
- В пансионате?
- Нет, конечно. Кто в молодости думает о доме престарелых? Я представляла, что, когда ни будь, когда я стану совсем старенькой, то буду прогуливаться по аллеям парка с таким же, как я старичком!
Генерал усмехнулся, а она продолжила:
- Только, в моих фантазиях и я, и мой компаньон были с палочками и немного сгорбленными, вот так…
И она согнувшись принялась хромать.
Глеб Евгеньевич засмеялся и ссутулив плечи согнулся ещё сильнее, чем его спутница:
- Тогда я должен быть вообще скрюченным, учитывая на сколько ты меня моложе.
Она засмеялась и села на ближайшую скамейку. Он сел рядом с ней и она, снова положила голову ему на плечо:
- Я устала – сказала она вздохнув. – Мне кажется, что совсем скоро я не смогу покидать свою комнату.
- Не волнуйся, я буду приходить к тебе с утра и никуда не уйду от тебя до самой ночи.
- А, когда приедет Олеся? Как мы будем видеться тогда?
- Я буду к тебе приходить, когда она будет уходить от тебя. Мы же теперь с тобой соседи!
- Да, должна сознаться, что это была великолепная идея! Одна мысль о том, что ты где-то поблизости, мне придаёт силы. Знаешь, чего я боюсь? Встречи с Олесей!
- Почему?
- Ну, как почему? Для неё будет шоком узнать, что я… умираю. Она начнёт плакать, суетиться вокруг меня, жалеть… Мне больно даже думать об этом…Боюсь, что я не выдержу…
- Ну, что за страхи, Шура?! Отнесись к этому, как к театру! Помнишь, как вела себя одна твоя героиня? Кажется, из романа «Последнее прости»?
- Инесса?
- Да, да, именно Инесса! Как она спокойно, с достоинством отвечала этому…
- Валерио.
- Да, да, Валерио, именно Валерио. Прости, у меня плохая память на иностранные имена.
- Это был мой единственный роман не про нашу жизнь – улыбнулась Александра Анатольевна.
- Но роль этой Инессы, сейчас тебе очень даже подошла бы. Ты же великая актриса и ты просто должна сыграть эту роль!
- Роль? - оживилась писательница – Да, да, да, кажется, ты абсолютно прав! Надо играть Инессу.
- Конечно. Я всегда любовался твоей игрой и думал: ну почему она не пошла на актёрский?!
- А когда ты понял, что я играю?
- Сразу!
- Значит плохо играла, раз ты догадался.
- Ты играла- прекрасно!
- Боюсь, что теперь я разучилась играть.
- Нет, Шура, игра – это твоя вторая натура и, поверь мне: ты прекрасно сыграешь свою роль.
- Я уже волнуюсь, точно у меня бенефис или экзамен – ухмыльнулась Александра Анатольевна.
- Никакого экзамена, у тебя – бенефис и ты покажешь на нём свою лучшую игру!
- Глеб, перестань –засмеялась писательница и весело посмотрела на него:
- Ты похож на театрального зазывалу прошлого века.
- Кто знает, может я им был.
Она взяла его под руку и спросила:
- А ты в детстве никогда не думал в какое время года ты хотел бы умереть?
- Думал однажды. У мамы в деревне умер дядька и нам надо было ехать на похороны. Дело было зимой, и я ужасно продрог на кладбище, потому, что могильщики не успели выкопать яму из-за промёрзшей земли и продолжали её копать её при нас. Вот тогда я и решил, что зимой лучше не умирать.
- А сколько тебе было?
- Лет шесть.
- А я, хотела умереть только осенью.
- Почему? Дождь, грязь…
- Я рассуждала так: весной умирать обидно – только всё начало цвести, зеленеть, летом – досадно. Сам понимаешь – море, пляж, арбузы, виноград… Зимой – жаль. Столько праздников! Подарки под ёлкой, гадание на святках, катание на санках, колядки…Вот и вышло у меня, что умирать надо осенью.
- Железная логика и не поспоришь. Ну, что, отдохнула?
- Кажется да, пойдём, пожалуй.
Он встали и не спеша побрели к корпусу. Когда они поднялись на верх и Глеб Евгеньевич проводил её до комнаты, она вдруг спросила его:
- Как ты думаешь, Олеся поверит в существование Мары?
- Надеюсь, что поверит, иначе она ею станет.
-И совсем ничего нельзя будет сделать? Ты можешь поговорить об этом с этими …параванами?
-Они в курсе, Шура! Но если Мара станет Олесей, то, при ликвидации ведьмы погибнут обе.
Александра Анатольевна молча кивнула головой, в знак понимания и опустив глаза ответила:
- Она не поверит. Олеся сильно изменилась, после смерти Алексея.
- Она, изменилась раньше, просто умело скрывала это. А смерть Алексея стала первым катализатором тёмных сил Мараны.
- А если Олеся погибнет, я встречусь с ней там? – спросила писательница, приподняв указательный палец вверх.
- Не знаю. Это не нам решать…
- Да, чуть не забыла: к Владимиру Шнайдеру , пожалуйста после похорон. Не хочу, что б он меня видел такой…
- Какой такой? Ты прекрасно выглядишь…
Александра Анатольевна махнула рукой и, вдруг, точно о чём-то вспомнив обратилась к нему:
- Я же Олесе духи обещала.
С этими словами, она зашла в комнату и через пару минут вышла из неё неся в руке коробочку фиолетового цвета:
- Только не забудь, ладно? Я обещала ей, что после её возвращения подарю ей эти духи.
- Так может сама и подаришь, когда она приедет?
- Нет. Лучше потом, когда всё кончится… Для неё – это будет утешением…Пусть слабым, но всё-таки…
Она глубоко вздохнула и, поцеловав его в щёку ушла к себе, а он, положив коробочку с духами в карман, вернулся на веранду и ещё долгое время сидел, вспоминая их встречи. Если бы, Глеб Евгеньевич умел сожалеть о чём-то, то в эту минуту, он безумно сокрушался бы, что они так поздно сошлись, да ещё и при таких скорбных обстоятельствах. Но, к счастью, генерал сожаление считал бесполезным чувством и принимал жизнь такой, какая она есть вдохновляясь победами и мудрея после поражений.
Сейчас, когда разговор с Олесей остался в прошлом, он, перебирая в памяти его детали, неожиданно вспомнил, что не успел сообщить ей дату похорон. Достав мобильник, генерал, сперва, хотел позвонить ей, но, памятуя её дерзкий тон, решил просто написать: Похороны послезавтра в двенадцать часов. Отправив сообщение, Глеб Евгеньевич, вздохнул с облегчением.
- Как прошёл разговор? - услышал он позади себя голос Ви.
- Как я и думал.
Ви села напротив генерала, на место, где только недавно сидела Олеся.
- Что-то необычное не заметил?
- Да, Мара её уже пометила. У Олеси под ухом на шее три родинки, выстроенные в один ряд, как под линейку.
- Знакомая метка. Боюсь, что это уже не Олеся. – строго посмотрев в глаза генералу, ответила Ви.
- И, что ты предлагаешь?
- Надо усилить наш контроль за ней. Ей нужна Таня. Это её цель.
- А Михаэль?
- Его она возьмёт магией, а Таню - просто уберёт со своей дороги.
- Что я должен делать?
- Ты должен исполнить всё о чём просила Александра Анатольевна…
- А, как же Олеся? Я мог бы…
- Не надо… Если Мара ещё не полностью овладела душою Олеси, то она это сделает сегодня или завтра, а с нею вы –не справитесь.
После этих слов, Ви взяла его за руку и посмотрев прямо в глаза сказала мягким и даже вкрадчивым голосом:
- Не волнуйтесь, с Александрой Анатольевной всё хорошо, она любит вас…
Глава 78
После «нехорошего» разговора с Олесей, на душе у Михаэля скребли кошки. Весь день он маялся, ходя из угла в угол по своему гостиничному номеру и не находил себе места, то доставая мобильник из кармана, что б позвонить ей, то пряча его обратно. В конце- концов, вынув его в очередной раз, молодой человек набрал номер жены и позвонил ей.
- Привет – сказал он, несколько не уверенно и не смело, когда Таня сняла трубку.
- Привет – удивлённо, словно чувствуя, что-то неладное, ответила Таня. - Что-то случилось?
- Нет, просто хотел сказать, что я тут уже почти всё закончил и в субботу скорее всего вернусь. – ответил Михаэль, стараясь придать голосу бодрые нотки.
- Вот это сюрприз! А, Лиза уже собирается в конце недели от нас уезжать.
- Слушай – оживился Михаэль- может она Вовку с Серёжей возьмёт с собой, а я с ними тут в выходные погуляю и в понедельник вернёмся. У них, ведь каникулы начинаются?
- Даже не знаю –замялась Таня.
Но тут в разговор вмешалась Лиза, практически вырвав трубку у сестры:
- Привет, Михась, классная идея. Я могу договориться и достать вам билеты в ТЮЗ и в цирк.
- Вот это – разговор, а то «не знаю». Спасибо, Лиз, ты – настоящий друг– радостно ответил Михаэль, которого идея Лизы явно обрадовала.
- Стараюсь –отшутилась Лиза и отдала трубку Тане.
- Ты сам- то как? Голос у тебя, какой- то странный был…
- Нет, у меня всё хорошо, тебе показалось. Как мама?
-Нормально, если до конца недели ухудшений не будет, то в середине, следующей –выпишут. А ты, что, опять ей не звонил?
- Сегодня, ещё не звонил
- А вчера?
Михаэль молчал.
- Ну, Михаэль, как же так?
- Всё, кладу трубку и сразу звоню. Поцелуй детей за меня, Лизе привет.
- Хорошо. Пока.
- Какой-то он расстроенный – задумчиво сказала Таня, попрощавшись с мужем.
- Ладно тебе…Давай читать, а то до моего отъезда не успеем… Смотри какая папка.
И девушки, сев поближе и прижавшись друг к другу, погрузились в чтение.
В это самое время их соседка, рукопись матери которой, они увлечённо читали, не торопясь возвращалась домой и размышляла о том, что ей совершенно не думается о маме. Все её мысли, о чём бы она не пыталась помышлять, сводились к желанию отомстить всем. Генералу за завещание, составленное не в её пользу, «дяде Вове» за дом, купленный у Михаэля, его бывшей жене за квартиру, отошедшую ей по завещанию матери, а Тане, просто за то, что она стоит у неё на дороге. Олеся шла и думала, что если мать Михаэля уже выпила таблетку, которую она добавила в стаканчик, то сейчас, скорее всего, врачи отделения борются за её жизнь, но скорее всего, они проиграют эту битву, а значит сегодня вечером Таня сообщит Михаэлю о смерти его матери и он сразу примчится обратно. Олесе нравилось думать об этом. Мысленное смакование подробностей мести предавало ей силы и делало ненависть сладкой на вкус. Да, ненависть, бурлящая в ней, была особого свойства и не имела желания вырваться наружу сразу.
Когда Олеся подходила к дому телефон в кармане её пиджака, завибрировал и заиграл одновременно. Она остановилась и достав мобильник из кармана приняла звонок. Это была Лена.
- Привет, Олеся! Ты можешь говорить? Я тебя не отвлекаю?
- Нет, Лен, не отвлекаешь
- Как Александра Анатольевна? Может я всё- таки навещу её, а то мне как-то не спокойно на душе?
Олеся, мысленно досадуя на то, что Лена отвлекла её от приятных размышлений, остановилась возле дворовой скамеечки и придирчиво оглядев её, села:
- Нет больше Александры Анатольевны…умерла вчера – сказала она со вздохом.
- Как же так –растеряно проговорила Лена и, точно опомнившись добавила – прими мои соболезнования. Как же это случилось?
- Не знаю, я как раз домой поехала, отдохнуть…Но сказали, что во сне.
В телефонной трубке послышался всхлип Лены:
- А похороны, когда?
- Послезавтра, в двенадцать, рядом с папой… Мне её душеприказчик СМС прислал
- Кто? –очевидно пологая, что ослышалась, спросила Лена.
- Ду- ше- приказчик.
- А кто это?
- Глеб Евгеньевич
- Генерал?
- Лен, да, генерал. И давай без этих дурацких вопросов.
- Хорошо, хочешь, я тебе с поминками помогу?
- Этим будет заниматься он…
- Давай, я сейчас приеду к тебе, – предложила Лена
- За чем?
Олесин вопрос удивил и озадачил Лену. Она замялась и не сразу нашлась с ответом:
- Просто, ты ж там совсем одна… помянули бы…
- А, нет, не надо. Прости, это, наверное, выглядит странно, но мне никого не хочется сейчас видеть, наверное, надо побыть одной какое-то время …
- Олесь, если не хочешь меня видеть, то не надо, я могу в другой комнате посидеть... просто, мало ли, что, а ты-одна…
- Лен, если, что я позвоню
Чувствуя, что Олеся начинает не шуточно злиться, Лена ещё раз принесла свои соболезнования и попрощалась.
- Дура – зло процедила сквозь зубы, Олеся, нажав на отбой. После этих слов, лицо девушки странным образом преобразилось: скулы напряглись, уголки губ опустились вниз, между бровей пролегла глубокая складка, а в глазах появился недобрый огонёк, но как только она встала со скамейки, с её лицом вновь произошли метаморфозы, и оно восстановило свой прежний вид.
Разговаривая с подругой, Олеся не заметила, как за нею, из беседки, находящейся в глубине двора, внимательно наблюдает соседка с первого этажа –Лилия Натановна, но когда Олеся подошла к подъезду, то, буквально кожей почувствовала на себе чей-то тяжёлый взгляд и обернулась. Двор был абсолютно пуст.
- Показалось – пробурчала себе под нос, Олеся и вошла в подъезд. - Только бы не нарваться на Лилию Натановну – несколько раз скороговоркой, мысленно повторила девушка, в ожидании лифта.
Она не любила свою соседку с первого этажа, а та, в свою очередь, не любила её, но обе они скрывали свои чувства к друг другу, соблюдая приличия, но сегодня Олеся чувствовала, что может не сдержаться, поэтому была рада тому, что ни во дворе, ни в подъезде Лилии Натановны не оказалось.
Придя домой, она переоделась и, приняв душ, стала готовиться ко сну и, даже уже, погасила свет, как вдруг заметила, в зеркале трельяжа знакомый огонёк. Девушка, осторожно ступая, стараясь ухитриться не отразиться в зеркале, подошла к трельяжу и посмотрела на его зеркальную поверхность. Неожиданно, она увидела не один огонёк, а несколько, они точно качались на волнах и медленно приближались к ней. На этот раз, Олесе удалось, достаточно отчётливо, разглядеть, что огоньки, которые так притягивали к себе её внимание, были свечами. Сперва они ей показались совсем крошечными, едва различимыми, но с постепенным приближением, размер их заметно увеличивался. Удивлённая необъяснимым зрелищем, не отрывая взгляда от стройного пламени свечей, она, как заворожённая села напротив центрального зеркала и, наклонившись к нему, с ужасом, не обнаружила в нём своего отражения. Количество свечей, между тем, всё увеличивалось, но они больше не качались на невидимых волнах, а выстраивались по обоим сторонам зеркала в ряд, формируясь в, своеобразные колоннады, уходящие в даль, за горизонт и образуя меж собой длинный коридор. Внезапно, Олеся увидела себя в этом длинном коридоре с высокими колоннадами по обе стороны, стены которого, насколько можно было видеть между причудливыми колоннами, были задрапированы сияющим оливковым дюпоном, сами же, колонны, которые казались ей из дали восковыми свечами, в близи оказались искусно выделанными столпами из слоновой кости.
- Где я? – подумала Олеся и оглянулась по сторонам.
- Ты – дома
Услышала она женский голос и обернулась. Тут только девушка увидела своё лицо, глядящее на неё точно с экрана огромного монитора.
- Да, кто ты такая? –крикнула она, не на шутку испугавшись, глядя в невозмутимое женское лицо из «монитора».
- Я – Олеся. – ответила её копия и ослепительно улыбнулась.
Тут внезапное озарение нашло на Олесю, и она побежала вперёд, прямо на это лицо, с единственным желанием вырваться, но больно ударилась о стекло и упала на пол. Её опасения подтвердились: она была внутри зеркала.
- Ты ни какая не Олеся. Я знаю, кто ты! Ты – Мара! –крикнула она зло, смотрящей на неё с улыбкой незнакомке.
- И, что ж с того, что ты знаешь моё имя? Теперь я – это ты. И мы вместе проживём твою жизнь.
- Выпусти меня отсюда! – сказала Олеся со всей силы стукнув ладонью по стеклу.
- Зачем? Я исполню все наши с тобой задумки, и ты будешь видеть и чувствовать всё, что вижу и чувствую я.
- Я с тобой ничего не задумывала … Это только мои мечты и мои планы… И держись от них подальше…
Лицо на «мониторе» заливисто рассмеялось:
- И это ты говоришь мне? После того, как благодаря моим советам мы достигли такой близости с Михаэлем?
- Мы? При чём тут ты вообще? – раскрыв глаза от удивления и возмущения спросила Олеся.
Женщина в «мониторе», подняла в удивлении брови и снисходительно вздохнув заговорила:
- Когда ты, молодой врач и любящая супруга, во время обхода, впервые посетила Михаэля, что заставило тебя увидеть в нём не пациента, а мужчину?
Олеся молчала во все глаза глядя на рассказчицу.
- Это я подсказала тебе, как он, красив, обаятелен … Ты могла бы послать меня к чёрту, ведь у тебя был муж, которого ты, если ты ещё помнишь об этом, любила. Но ты этого не сделала, потому, что тебе нравилось то, что я тебе внушала. Никто из твоих предшественниц не заходил так далеко! Рано или поздно они останавливались и бежали в церковь. Но с тобой мне повезло! Ты – атеистка, а это значит, что ты, почти такая же, как и я!
- Ты хочешь сказать, что я ведьма?
- А с чего ты взяла, что я –ведьма? – удивлённо спросила Марена. – А, в рукописи маминой прочла? Это я для деревенских была ведьмой…, впрочем, кто я на самом деле, тебе знать не обязательно.
-Тогда в чём я такая, как ты?
- В твоей душе нет места свету! Ты даже не веришь в то, что у тебя есть душа!
- И всё равно я не такая, как ты. Из-за тебя погибли все мужья женщин нашего рода и родители моей мамы –робко возразила Олеся
- Правда? Но это был честный обмен. Они получали от меня то, что хотели, а я брала то, что восполняло мои силы. А разве ты не убивала людей? Причём близких, которые верили тебе, любили тебя…
Когда я тебе подкинула мысль об устранении мужа почему ты не остановилась? Ведь можно было просто разойтись… Но, вместо того, чтобы всё решить банальным разговором, ты создала целую систему доводов, с единственной целью – оправдать убийство Алексея.
Рассказчица ухмыльнулась и обратилась к Олесе:
- Но, ведь, говоря откровенно, убивать его было совсем не обязательно.
Разве ты думала о его родителях, друзьях…Нет! Ты делала, как тебе хотелось, а я помогала тебе в этом, потому, что твои действия делали меня сильнее. Заметь: я не нарушала правила, не лишала тебя священного права свободы выбора! Я только акцентировала твоё внимание на проблемах, а решение по их устранению, ты принимала сама. Я нашептала тебе, что Кирилл догадывается, об отравлении Алексея…Что было дальше мы обе знаем! Ты приняла решение, а я, как всегда – помогла тебе осуществить его. Так, что тебе не за что на меня обижаться. Ты, благодаря мне устранила практически все препятствия на пути к Михаэлю, а я получила долгожданную свободу! Это, так сказать, не большое вознаграждение за мою помощь.
- Но я люблю Михаэля, я умру без него…
- Нет, Олеся, ты не способна любить… То есть давно, в юности ты действительно любила … Алексея, тогда в твоей душе был свет, но мы вместе с тобой избавились от него. Теперь ты будешь жить вечно, потому, что в зазеркалье никто не умирает…Михаэль будет наш, как только мы устраним Таню.
- Мы? Это будешь делать ты …
- Это будем делать мы, потому, что ты будешь всё видеть моими глазами и чувствовать, как я…
После этих слов «монитор» опустел, а до Олеси донёсся голос Мараны, говорящей по её мобильнику:
- Привет, Тань. Как у вас дела? Как Вера Дмитриевна? Выпишут на следующей неделе? Это хорошо, я уже, наверное, выйду на работу… Послезавтра похороны, может после посидим у меня…Я из кафе, что-ни будь принесу…Когда уезжает? Завтра, с ребятами? Тогда, может быть мы с тобой в кафе сходим? Да, есть одно на примете, мы с мамой последний раз в него ходили…Хорошо, я позвоню…
- Ну, вот, Танечка, пришло и твоё время выпить жасминовый кофе – прозвучало в голове у Олеси, и она уже не понимала: то ли это были её мысли, то ли мысли Марены.
Глава 79.
Когда Таня закончила чтение рукописи и её голос умолк, на мгновение в гостиной воцарилась тишина. Только теперь, обе девушки заметили, что на дворе давно уже была глубокая ночь.
- Да-аа, дела! –выдохнула Лиза, всё ещё находясь под впечатлением от прочитанного.
- И не говори, у меня голова кругом от всего этого- ответила ей, Таня – Вот, Михаэлю бы это всё прочесть!
- Ага, только тогда ему надо будет рассказать, каким образом к тебе попала эта рукопись!
- Да, это я так, просто сказала. Представляешь, как бы он обалдел?
- Да уж, тут есть от чего обалдеть! Интересно от чего бы он больше обалдел: от того, что его отец жив или от того, что Олеся –убийца? Хотя, в последнее он вряд ли поверит.
- А ты, в это веришь?
- Я – верю- твёрдо ответила Лиза. Вот знаешь, я даже не удивилась. Честно говоря, я давно заметила, что взгляд у неё бывает такой ... – Лиза на секунду замялась, но тут же щёлкнула пальцами, подобрав нужное слово – хищный!
- Не замечала – с недоверием отозвалась, Таня.
- А ты, что не веришь? – удивлённо, спросила Лиза.
- Когда читали – верила, а сейчас…даже не знаю.
- Здрасте, приехали! Читали- верила, прочли –не верит...
- Знаешь, я, когда Олесю вспоминаю… не могу поверить…Ой, Лизок, я вот только сейчас задумалась: какого было её маме догадываться, что её дочь- убийца.
- Честно говоря, странная семейка и хоть о покойниках плохо не говорят…, но я бы, на месте этой Александры Анатольевны, всё-таки поговорила бы с дочкой…
- Лиза, у тебя всегда так…
- Как так?
- Чужую беду руками разведу, а к своей- ума не приложу…
- Это не про меня! Для меня чужой беды не бывает. А, ты, что же, считаешь, что я не права?
- Мы ж читали: она пыталась поговорить…
- Брось, Тань, ничего она не пыталась. Вот, когда она поняла, что у её дочери роман с твоим Михаэлем, почему она к тебе не пришла и всё тебе не рассказала?
- Лиз, она же меня совсем не знала… Вдруг я истеричка, какая ни будь или хамка…К тому же Олеся ей всё время заливала, что у неё с «пациентом» всё в прошлом…
- А, когда она узнала, что Михаэль сын её «дяди Вовы», почему всё Олесе не рассказала?
- Ну откуда мне знать?! Может быть боялась поведать ей про свою бурную молодость. Олеся то выросла в идеальной семье… а тут ей такое о своей мамочке пришлось бы услышать…
- Всё равно странные они какие-то и отношения у них были странными ... То есть когда читаешь всё это как художественную литературу, то, вроде ничего, даже интересно, а когда понимаешь, что это реальная история, то волосы дыбом встают. Сказав это, Лиза подсела поближе к Тане и обняла её за плечи:
- Ой, Тань, нам бы с тобой эту книжечку чуть раньше б почитать…
Таня молча вздохнула. На душе у неё было пусто и мрачно. Лиза поцеловала её в щёку и продолжила:
- Подумай только: У Михаэля жив отец! Как ты думаешь, может стоит сказать об этом Вере Дмитриевне?
- Ты с ума сошла! Она ещё из больницы не выписалась, а тут мы ей такой сюрпризец…А, вот Михаэлю, думаю надо сказать…
- И как ты ему об этом скажешь?
- Сама не знаю, а чего ждать, что б Олеся ему об этом сказала?
- Она не скажет –уверено, почти нараспев ответила Лиза. – Зачем ей это надо? Он и так между тобой, детьми, матерью и ею разрывается, а тут ещё и папа появится… Нет, ей Михаэль один нужен…
- Не волнуйся, скоро я поставлю точку в этой истории.
- Тань, слушай, а ведь ты ей мешаешь! – медленно проговорила Лиза и, в изумлении от собственной догадки, широко раскрыв глаза, посмотрела на Таню.
Та, устало взглянула на сестру и ухмыльнулась:
- До сих пор не мешала, а теперь мешаю?
- До сих пор она убирала других … осталась только ты
Таня улыбнулась кончиками губ и покрутила пальцем у виска:
- Лиз, ну ты вообще…. Она мне жизнь спасла… Лучше сама вспомни, когда мама её умерла, она сразу к нам пришла. А то, что в Михаэля влюбилась, так я её, как женщина, понимаю…
- Тань, до тебя, что так ничего и не дошло? Да, когда ты умирала они уже, были любовниками! Сидели возле тебя, типа ухаживали за тобой, а сами дожидались, что б ты уснула и бегом в постель, кувыркаться…А, ты тут всех понимаешь, всему объяснение находишь! Только главного понять не можешь …
- А ты, что предлагаешь? Развод? Так она только этого от меня и ждёт!
- Да не ждёт она от тебя никакого развода, не надейся! Когда ты уже это поймёшь? Судя по этому роману Олеся вообще не привыкла ничего ни от кого ждать!
Лиза хотела ещё что-то сказать, но передумала и в гостиной воцарилась такая глухая тишина, что был слышен ход часов, висящих на стене. Девушки сидели молча, отвернувшись друг от друга, ещё какое-то время, размышляя каждая о своём. Лизе не давала покоя её догадка о возможных страшных планах Олеси, а Таня пыталась понять всю глубину предательства двух самых близких ей людей. Она вспоминала, как Михаэль целовал её руку, когда она лежала под капельницей, как нежно гладил её …
- Когда мои глаза были открыты, он любил меня или делал вид, что любит, а когда, под действием лекарств, я их закрывала…- на этом моменте её размышлений воспоминания Тани уже сменяли фантазии рисуя то, что скорее всего, по её мнению, могло происходить между Олесей и Михаэлем в её отсутствие. Мысли о их связи, неожиданно, в конце концов привели её к тому месту в романе, где Александра Анатольевна рассказывала о Марене.
- А, что ты думаешь про эту Марену? – нарушив тишину, спросила Таня.
- А, ничего не думаю! Обыкновенная художественная фантазия автора, как и все эти параваны – нехотя ответила Лиза, мысли которой были заняты совсем другим.
- Зачем она про них написала, как думаешь?
- Как зачем? В начале она приводит рассказ бабушки о их родовом проклятии, а в конце показывает нам, что это проклятие дошло до наших дней, как и полагается в жанре хоррора. Александра Анатольевна, наверное, планировала, что б Олеся его издала…
- Как такое можно издавать, Лиз? Это ж настоящее уголовное дело! Если мы с тобой догадались, кто такая Оля и, кто такая Вероника Павловна, ты думаешь больше никто не догадается? Она даже имя, «Михаэль», не изменила.
-Ладно, пусть она написала его не для издания, но, что это меняет?
- А, то, что видимо Александра Анатольевна считала Мару опасной и пыталась предупредить дочь!
-Это, к счастью, нас с тобой не касается. Нас касается её связь с Михаэлем, найденный отец и наследство Александры Анатольевны, но самое главное и опасное, особенно для тебя, это то, что твоя соседушка- подружка – убийца и я боюсь, что ваш развод – совсем не то, что ей не нужно…
Лиза многозначительно посмотрела на Таню.
- Не волнуйся за меня, я сумею за себя постоять.
- А если Олеся на самом деле сможет договориться с Мараной? Тогда тебе с ней не справиться.
- Лиз, ты ж сама, только, что говорила, что Марана –художественный вымысел?!
- Ну, говорила…А, теперь уже сама не знаю… У меня тоже уже голова кругом...
- Да, Лизок…Мы с тобой, как та мышка, что копала, копала и вырыла кошку…
- Тань, хочешь, я позвоню на работу и ещё у тебя побуду, а?
- Нет, Лизок, не стоит. Мне всего лишь надо привыкнуть к мысли, что их связь тянется так долго. И у меня в голове не укладывается: зачем она меня спасала тогда, если я ей мешала…
Лиза снова её обняла и прижала к себе.
- Она тогда не для тебя, а для него старалась. Представляешь, какой она выглядела в его глазах? За тобой ухаживает, его утешает… Не женщина- клад!
К тому же, в то время, они оба не знали выживешь ты или нет. Думаю, что она рассчитывала, что не выживешь.
- Странно, а я её в той больнице, где они познакомились даже не помню.
- Уверена, что она тебя там тоже не запомнила. А может быть вы, в той больнице, и не виделись с ней. Что делать то будешь, Тань?
- А, что тут сделаешь? Встречусь с ней и поговорю.
- Может не надо тебе с ней встречаться? Предчувствие у меня какое-то не хорошее… Веришь, как думаю о вашей встречи, аж под ложечкой холодеет.
- И с Михаэлем поговорю – словно не слыша её, продолжала Таня.
- А, что ты ему скажешь, когда он спросит: от куда ты это всё узнала?
- Скажу, что Олеся рассказала.
- Думаешь поверит?
- А я скажу так, что поверит! –зло ответила Таня и одарила Лизу холодным пронзительным взглядом.
- Простишь его?
- Не знаю.
- А если на колени встанет…
- Лиз, при чём тут колени? Ты думаешь мне станет легче, если я увижу отца своих детей униженным? Я понять хочу, как он мог со мною так поступить…
- Боюсь, что он не то, что тебе, он себе этого объяснить не сможет, особенно, если допустить, что он стал жертвой этого медальона…
- Да, знаю, читала – разочарованно махнула рукой Таня, - головой то я всё понимаю, а вот сердцем не получается… Пока, во всяком случае.
- А Олесе, что скажешь?
- Правду!
- Что, расскажешь, как в квартиру к ней забралась?
- Расскажу!
- Не боишься?
- А, чего мне бояться?
- Не знаю. Разозлиться и заколдует тебя или, ещё хуже…убьёт
- Если бы она могла меня заколдовать, уже бы давно заколдовала… А убить не посмеет, мы в кафе встречаемся… место людное.
Лиза призадумалась.
- И всё равно, не ходи к ней на встречу, ладно?
- Посмотрим – тихо ответила Таня, однозначно решив для себя, что непременно пойдёт. - Давай, хоть пару часов подремлем, а то скоро уже дети проснуться.
Бледная пелена зори едва затеплилась за окном, когда девушки разошлись по комнатам, в надежде хоть недолго поспать.
Глава 80.
Весь следующий день Олеся провела в поисках выхода из своего заточения, блуждая между колонн, обнаруживая всё новые комнаты и залы, скрытые от неискушённого глаза искусной драпировкой оливкового дюпона. Новые помещения, обнаруженные ею: пустые и меблированные, роскошно убранные и откровенно бедные объединяло одно обстоятельство - они были абсолютно безлюдны, куда бы не приводили бы, отчаявшуюся девушку, поиски выхода из зазеркалья, через какое количество комнат ей не пришлось бы пройти – она всё равно в итоге оказывалась в длинном коридоре с колоннами. Наконец, совершенно обессилев, она села прямо на пол и, согнув ноги в коленях, обхватила их руками. Всё, происходящее с ней, казалось девушке дурным сном. Она отчаянно пыталась вспомнить, как оказалась здесь, но у неё ничего не получалось.
- Завтра похороны мамы, а я тут! – с горечью подумала Олеся и повернув голову в сторону огромного» монитора» крикнула из всех сил:
- Марана!
К удивлению девушки, по поверхности монитора пробежали волны и она, почти сразу увидела лицо своего двойника!
- По-твоему я не знаю о том, что завтра похороны твоей матери? – зло спросила её Марана.
- Ты, что читаешь мои мысли?
- Всегда, когда не диктую их тебе.
-Это моя мама и я должна быть на её похоронах.
- Ты будешь там вместе со мной!
- Я хочу поцеловать её, в последний раз!
- У тебя будет такая возможность!
- Тогда выпусти меня отсюда!
- Я же, кажется уже тебе сказала, что ты будешь везде, где буду я и все мои действия будут твоими.
- Всего на один день, отпусти меня …- без надежды в голосе, попросила Олеся.
- Нет, ты становишься просто невыносимой! Я больше не нуждаюсь в тебе. Отныне ты становишься абсолютным моим отражением! Все твои знания, умения, чувства и мысли с этого момента становятся моими!
После этих слов, она что-то прошептала себе под нос, затем взяла щепотку какого-то порошка из маленькой старинной коробочки, оказавшейся на трельяже и, встав напротив центрального зеркала, дунула на него. Порошок золотистой пыльцой осел на поверхность зеркала и, словно стал просачиваться во внутрь.
Огромные медово-золотистые капли из «монитора» и с потолка, тягуче закапали прямо на то место, где сидела Олеся. Девушка вскочила и стала метаться по коридору, который укорачивался и сужался прямо на глазах, стараясь укрыться от падающих липких капель. В конце концов одна такая капля упала на голову девушки и моментально обволокла всё тело несчастной, сделав её похожей на муху в янтаре, лишив всякой способности к сопротивлению.
- Так-то лучше! – последнее, что успела услышать Олеся, перед тем, как полностью утратить свою идентичность и превратиться в отражение Марены.
Утро похорон выдалось мрачным. Пустое небо, цвета потемневшего столового серебра, тяжело и тускло сияло над, растерявшим в дождях, свою призрачную золотую роскошь и ярморочное многоцветие, городом. Кладбище пустое и серое с тяжёлыми и помпезными памятниками, облетелыми берёзами и сгорбленными плакучими ивами, казалось слилось с этим небом и даже сделалось его частью. У распахнутых дверей небольшой аккуратненькой белой церквушки, стоящей чуть поодаль от входа на кладбище, стояли люди, в основном женщины, в тёмных одеждах со скорбными, подавленными лицами. Перед этой траурной толпой на катафалке возвышался закрытый гроб с усопшей, у изголовья гроба стоял, сдвинув брови, Глеб Евгеньевич с Ви. Мрачная толпа тихонько гудела, интересуясь друг у друга, где же Олеся. Но Олеси нигде не было видно.
Из церкви вышел священник в белом одеянии и о чём-то скоро переговорив с генералом зашёл обратно в церковь.
- Пора, Глеб Евгеньевич – тихо сказала Ви, почти не открывая рта.
- Нельзя, Олеся ещё не пришла. - ответил он и взглянул на часы
- Она ни за, что не придёт в церковь! И забудьте уже про Олесю, её больше нет.
От толпы отделилась хрупкая женская фигура в плотном чёрном платье с тёмным газовым платком на голове, плохо скрывающим светлые волосы и подошла к генералу.
- А, Леночка – грустно улыбнулся, Глеб Евгеньевич, протягивая ей руку.
- Примите мои соболезнования. Всё так быстро, неожиданно …- сказала Лена, и промокнув, зажатым в кулаке платочком, кончик носа, обняла генерала.
- Да, - вздохнул тот – рак, такая коварная штука…
- Она, хоть не мучилась?
- Нет, Леночка, не волнуйся, Александра Анатольевна не страдала. Ушла во сне, а может правильнее сказать ушла в свои сны…
- Ей бы понравились ваши слова, она ценила красоту слов и так красиво писала…
- Спасибо, Леночка. Нам всем будет её не хватать.
- Глеб Евгеньевич, а вы не видели Олесю? Она мне сказала в двенадцать, а уже полпервого…
Глеб Евгеньевич, почувствовав на себе испытывающий взгляд Ви, обернулся к ней и молча кивнул головой. Получив, таким образом, какой то, понятный только им двоим сигнал, Ви тут же отправилась в церковь и не успела Лена задать генералу вопрос:
- А кто это? - как раздался колокольный звон и священник в белоснежном одеянии, в сопровождении служек вышел из церкви и подошёл к гробу.
- Это, Вивианна Рудольфовна – моя бывшая сотрудница и хорошая приятельница Александры Анатольевны. – ответил генерал, наблюдая, как с гроба снимают крышку, и священник надевает на покойницу венчик.
- А, что, Олесю не будем ждать? – спросила Лена – может позвонить ей?
- Не надо – остановил её, генерал – ты же заешь, как она относится к религиозным ритуалам…
- Но, это же особый случай…
В то время, как генерал говорил с Леной, четверо молодых людей перекрестясь подняли гроб и медленно понесли его в церковь. Следом за ними, онемевшим мраком расползаясь по коротеньким ступенькам, двигалась толпа с белеющими в кулачках платочками и свечками, из которой выделялись двое статных молодых человека, несущих крышку от гроба.
- Пойдём, Леночка –сказал генерал и они вошли в церковь.
Надо ли говорить, что Олеся на отпевании не появилась. Её не было даже, когда гроб, под колокольный звон вынесли из церкви и, поместив на катафалк повезли к могиле.
Когда Глеб Евгеньевич, Лена и Ви, возглавившие растянувшуюся толпу скорбящих, подошли к месту предстоящего упокоения писательницы, их взору предстала странная картина: Олеся, одетая в элегантный чёрный костюм и скрывающий волосы палантин, того же цвета, стояла, возле памятника отцу, сжимая в руке большой красивый букет, обёрнутый чёрной бумагой и внимательно рассматривала, свежевырытую могилу.
- Олеся – кинулась обнимать подругу, неожиданно разрыдавшаяся Лена – Какая потеря! Как мне жаль!
На её голос, Олеся обернулась и открывшись для объятий, мгновенно сделала трагическое выражение лица, но генерал успел заметить эту перемену.
- Спасибо, Ленчик, ты не представляешь, как это важно для меня сейчас! – отвечала Олеся, обнимая подругу.
Завидев Олесю, скорбная процессия заметно оживилась и окружила девушку принося ей свои соболезнования и выражая сочувствие. Она выглядела трогательно печальной, периодически промокая уголки глаз бумажным платочком.
- Олесенька, вы так похожи на вашу маму! Ах, боже мой, я помню её такой молодой, жизнерадостной… – говорила маленькая сухонькая старушка, дрожащим треснувшим голосом, поглаживая жёлтой морщинистой рукой Олесин локоть.
Олеся, наклонившись к ней, отвечала что- то, почти на ухо, на что старушка согласно кивала.
Как только пожилая дама отошла от Олеси, и та осталась в одиночестве, Глеб Евгеньевич, воспользовался моментом и подошёл к ней.
- Прими и мои соболезнования, Олеся! –сказал он и отвёл глаза в сторону, стараясь избежать очередного конфликта.
- Спасибо – неожиданно для него, мягким голосом, ответила Олеся. - Пойдёмте Глеб Евгеньевич, надо с мамой проститься!
Сказав эти слова, она энергично направилась к гробу, но, подойдя вплотную к нему, замешкалась, точно в нерешительности, затем, стремительно склонилась над лицом усопшей и, отодвинув в сторону венчик, коротко поцеловала ту, в открытый, таким образом, лоб.
До слуха генерала донёсся гулкий шёпот недовольства, пронёсшийся волной по толпе.
- Не Олеся это – понизив голос, сказала, стоявшая рядом Ви. -Видите, что творит?!
- Возможно – ответил генерал и хотел было подойти, что б поправить венчик, но его опередила, Ира, оказавшаяся ближе. Поправив венчик, она подошла к Олесе и, поглаживая её по плечу, тихо сказала:
- Олесенька, вы неправильно сделали: сперва надо было прощение у мамочки попросить, потом крестик в ручках её поцеловать, а потом лобик, а венчик убирать нельзя было.
- Олеся выслушала речь домработницы с деланым спокойствием, молча. Но, когда та предложила ей вернуться и попрощаться с мамой, как полагается – категорически отказалась:
- Нет, Ира, вы, как хотите, а я не могу… У меня до сих пор на губах этот мертвенный холод…
Сказав это, Олеся достала из сумочки платок и вытерла проступившие слёзы.
- Не важно, - согласился с ней, подошедший к ним, генерал – главное, что простилась. Может тебе валерьяночки, Олеся?
- Нет, спасибо. Я ведь раньше покойников никогда не целовала…
- А папу?
- Нет, мама не разрешила. Теперь мне понятно, почему.
Когда все попрощались и гроб опустили в могилу, Олеся подошла к краю ямы и набрав полную жменю земли в кулак, молча бросила её вниз. Земля звучно ударилась о крышку гроба и рассыпалась. Совершив этот символический жест, девушка отвернулась и отошла от могилы, вытирая платком испачканную руку. А за её спиной всё ещё продолжали раздаваться удары земли о крышку гроба, потом удары стали чаще и глуше, что означало, что могилу закапывают уже лопатами.
Вскоре, возле, всё ещё укрытого прозрачным пластиком, памятника Олесиному отцу, вырос большой чёрный холм с, неизвестно откуда привезённым, деревянным крестом и большой фотографией Александры Анатольевны в молодости. Холм тут же был завален цветами и венками, отчего уже не казался таким мрачным.
Глава 81
Глава 81
После «странного» прощального поцелуя Олеси, Глеб Евгеньевич уже не сомневался, что перед ним –Марана. Поэтому, всё время, пока длились поминки, он, стараясь находиться от неё на расстоянии, не выпускал девушку из вида. Та, точно чувствуя, собственную уязвимость при контакте с людьми и опасаясь всяческих подозрений, держалась от поминающих особняком и, при вынужденном общении, заметно нервничала. Такое поведение, отнюдь не свойственное Олесе, не могло укрыться от профессионального взора генерала, поэтому, когда отделавшись от очередной, подошедшей к ней, дамы, Олеся направилась в уборную, Глеб Евгеньевич сделал знак Ви и та, проследовала за ней.
- Она звонила Тане – доложила, вернувшаяся из уборной раньше Олеси, Ви. - Прямо отсюда она поедет в кафе, где встретиться с ней, и я думаю, что сегодня она попытается её убить.
- Знать бы, в каком кафе они встречаются?
- Не волнуйтесь, она продиктовала адрес Тане, а я- запомнила.
- Молодец, теперь надо предупредить Татьяну – тихо сказал генерал, следя за тем, как, вышедшая из уборной, Олеся, направляется к нему.
Ви, перехватив его взгляд, ничего не ответила, но, сделав вид, что их разговор уже окончен спокойно отошла от генерала в сторону, где присоединилась к разговору двух, уже не молодых дам, вспоминавших усопшую.
- Я не помешала? – спросила Олеся, провожая взглядом Ви.
- Нет, - сухо ответил генерал.
- Я хотела поблагодарить вас за прекрасную организацию.
- Не стоит- перебил её Глеб Евгеньевич- я это сделал для твоей мамы, что б она была довольна.
- В любом случае, я должна была вам это сказать, и я это вам – сказала- не скрывая раздражения, ответила девушка и направилась к выходу.
Проводив её взглядом и дождавшись, когда за нею закроется дверь, Глеб Евгеньевич подошёл к Ви.
- Я поеду к Тане, надеюсь, что успею.
- Не торопитесь, Глеб Евгеньевич, никого предупреждать не надо. Марану вам остановить не удастся, а если Таня сейчас не придёт на встречу, то мы не сможем вовремя уничтожить этого демона.
- Так, что же мне делать? – раздосадовано, спросил генерал – Где они встречаются?
Ви посмотрела на него нежно, по- матерински
- Это наша работа, вы и так очень нам помогли. А о встрече Тани с Мараной, можете не волноваться. Там всё уже под контролем, но, если вы или я покажемся в том кафе, Марена может обо всём догадаться, а это, в свою очередь, может привести к гибели не только Тани, но и совершенно посторонних, людей.
- И всё же я волнуюсь … К тому же не понятно, что теперь с Олесей, неужели Марана её убила?
- Нет, думаю, что не убила. Скорее всего она её отправила в зазеркалье, там другое измерение и Олеся, к несчастью, навсегда останется её отражением.
- Ты сказала «к несчастью» - это почему, потому, что другое измерение?
- Нет, не поэтому.
Ви опустила голову, делая вид, что то-то рассматривает в складках своей юбки и, взглянув на генерала, исподлобья, добавила:
- Если она там, ей придётся погибнуть вместе с Мареной.
- Трудно даже представить такое. –вздохнул Глеб Евгеньевич, нахмурившись.
- Это был её выбор, а каждый человек несёт ответственность за свой выбор, даже, если отказывается признавать его своим, ссылаясь на вынужденность. - ответила ему Ви.
В то самое время, когда между Глебом Евгеньевичем и Ви происходил этот диалог, Таня спешно собиралась в кафе, на встречу с Олесей. Вспомнив, данное Лизе обещание непременно перед этой встречей позвонить ей, она набрала номер и поставив телефон на громкую связь, стала перебирать свой гардероб.
- Привет, Лизок – поздоровалась Таня, когда Лиза сняла трубку.
- Привет, что, уже идёшь?
- Собираюсь, пока. Вот думаю, что надеть…
- А, как у вас с погодой?
- Да, я не из- за погоды. Она же будет в чёрном, а мне, что, тоже чёрное надевать?
- А, тебе зачем? У неё траур –пусть она и носит.
- Ну, ярко, пожалуй, тоже смысла одеваться нет. Может что- то строгое?
- Белый верх- чёрный низ? –ну уж нет. Пусть знает: если, что, то мы и за рамки зайти можем…Если бы не её траур, я бы тебе посоветовала надеть красное платье с черным поясом… - мечтательно произнесла Лиза
- Нет, красное – это слишком.
- Это в этих обстоятельствах- слишком, а по сути – самое то!
- Слушай, а что если я пойду в джинсах?
- Нет, Тань, не сейчас.
- Тогда в чём?
- Включи видео, я посмотрю
Когда Таня включила видеосвязь и продемонстрировала сестре свой гардероб та, тяжело вздохнула:
- Не велик у тебя выбор. А, ну, ещё раз покажи…
На это раз, вовремя демонстрации Таниного гардероба, Лиза громко закричала:
- Вот это, Тань, белое с цветочным принтом…
Таня разложила платье на кровати, что б Лизе было лучше видно.
- Это я недавно купила, ещё даже не надевала.
- Давай, меряй скорее, сердцем чувствую, что это то, что надо.
Таня надела платье и подобрав волосы, предстала перед Лизой.
- Танька, это –бомба! И, как ты мне его раньше не показала?
- Не знаю, честно говоря, я даже забыла о нём.
- Всё, решено: идёшь в нём. Туфли на каблуке, голубые… Я у тебя видела…
- За рулём на каблуках не удобно…- возразила Таня.
- Об этом, даже не спорь со мной. Она должна обалдеть от тебя, понимаешь?
- Я себе, как-то иначе свою миссию представляла…
- Ты должна её победить одним своим появлением… А в этом наряде ты просто… богиня!
- Ладно, убедила!
- И туфли наденешь?
- И туфли надену!
- А макияж, к такому наряду должен быть а-ля натюрель…
- Знаю, знаю...- засмеялась Таня.
- И будь осторожна, ладно?
- Не волнуйся, я буду очень внимательна и осторожна.
- Не забудь, когда всё закончится меня набрать, а то я спать не лягу без твоего звонка.
- Хорошо, шантажистка моя дорогая, сразу тебе позвоню…
Они попрощались и Таня, занялась свои макияжем. Надо сказать, что платье, одобренное Лизой, действительно чрезвычайно походило ей, изящно скрывая все недостатки фигуры и заманчиво подчёркивая её достоинства. Перед выходом, девушка забила адрес кафе в навигатор и ещё раз, напоследок, покрутившись перед зеркалом, вышла из дома. Добравшись по указанному адресу, довольно быстро, Таня никак не могла найти место для парковки и, поэтому, как только от бордюра у кафе, отъехала какая-то машина, девушка, обрадовавшись, тут же заняла освободившееся место. Когда же она, всё ещё мысленно радуясь удачной парковке, зашла в кафе, то, почти сразу увидела, дожидавшуюся её за столиком, Олесю, которая, при виде, стоящей в нерешительности, подруги, очевидно удивилась и, приветственно, помахала ей рукой.
- Привет, - сказала Таня, протягивая Олесе руку, тем самым, стараясь избежать объятий.
Но, к счастью Тани, Олеся и не собиралась её обнимать.
- Как всё прошло? – пытаясь, как-то начать разговор, спросила Таня.
- Нормально, а как ещё могут пройти похороны? – равнодушно отвечала Олеся
Таня пожала плечами и продолжила:
- Много народа было?
- Не очень, мама, последнее время не любила шумихи. Давай закажем что-нибудь.
- Мне, честно говоря совсем есть не хочется…
- Я тоже, что-то без аппетита –вздохнула Олеся – тогда может по бокалу вина и кофе с десертом?
- Да, пожалуй, можно –задумчиво ответила Таня, раскрыв и начав изучать меню с десертами.
В это время к ним подошла худощавая официантка в униформе, напоминающая стюардессу и, улыбаясь, спросила заказ.
- Мне, пожалуйста бокал белого вина, двойной американо и чизкейк. А ты, что будешь? –обратившись к Тане, спросила Олеся.
- То же самое- отозвалась та, захлопнув меню.
- Тогда, девушка, нам два бокала белого вина, два двойных американо и два чизкейка.
Когда стюардесса- официантка ушла, наступила тяжёлая пауза.
- Как Вера Дмитриевна? - неожиданно спросила Олеся
- Спасибо, лучше. Арсений Иванович говорит, что она настоящий борец.
- Как дети, как Михаэль?
- Они сейчас в Питере. Лиза их отвезла к Михаэлю, пока каникулы, пусть по Питеру погуляют, а в понедельник он с ними вернётся обратно.
- Ну и правильно, что дома сидеть? - согласилась Олеся.
- А ты как, с душеприказчиком больше не ссорилась?
- А, что мне с ним ссориться? Тут действовать надо, а слова, только воздух сотрясают
У Тани похолодело в груди.
- И как ты собираешься действовать?
- Найму стоящего адвоката. Есть у меня парочка на примете. Деньги очень любят, но и дело своё очень хорошо знают.
Таня облегчённо вздохнула. В этот момент ей показалось, что Олеся хотела у неё что-то спросить, но подошедшая к столику с, ароматно пахнущим кофе на подносе, официантка, отвлекла обеих девушек от их пустого разговора. Когда же она, пожелав им приятного аппетита, ушла, Олеся сделала глоток кофе и скривилась.
- Что, пережаренный – спросила Таня и тут же попробовала свой. – А у меня нормальный. Странно.
- Мне, последнее время, что-то навезёт с кофе –отшутилась Олеся и подняла бокал с вином.
- Нет, Олеся, позволь я скажу! -начала Таня, подняв свой бокал - Сегодня у тебя такой тяжёлый день! Я хочу помянуть твою мамочку! Пусть земля ей будет пухом и, как говориться, царствие ей небесное!
После последних слов Тани, лицо Олеси, исказилось в брезгливой гримасе и она заметно скривилась.
- Я-что- то не так сказала?
- Нет, Тань, - ответила Олеся, достав из сумки платочек и промокая им уголки глаз и кончик носа – просто я сегодня это столько раз уже слышала, что нервы сдают…Ты тут не причём.
В это время в кафе вошёл мужчина в рабочей куртке и кепке. Остановившись, почти у самого входа он, крутя головой и осматривая местную публику, громко несколько раз спросил не находится ли в кафе владелец машины с …номером.
- Это ж моя машина – подскочила Таня – а, что случилось?
- Девушка, там же знак стоит, что с четырёх до семи парковки нет. Я уже эвакуатор собирался вызывать.
- Не надо эвакуатор, я уже бегу, спасибо, что нашли меня – подбежав к мужчине, на ходу протараторила Таня и обернувшись у входа крикнула Олесе:
- Я скоро, Олесик!
Оставшись за столиком в полном одиночестве, мнимая Олеся отпила из бокала и, не спеша достала из сумочки старинную металлическую коробочку. Покрутив жестянку некоторое время в руках, она, как бы невзначай, открыла её и, осторожно оглядевшись по сторонам, достала из неё щепотку порошка и тут же высыпала его в Танину чашку. Затем, ещё раз оглядевшись, она взяла ложечку и тщательно размешала порошок в кофе. Очевидно оставшись довольна своей работой, она вынула ложку из чашки и, протерев её бумажной салфеткой, положила на прежнее место. Не успела Олеся откинуться на спинку стула, как проходящая мимо неё женщина внезапно остановилась и обратилась к ней:
- Я, очень извиняюсь, но это не ви, случайно, уронили?
Олеся, даже не успев поднять на говорившую глаз, сразу узнала в ней, ненавистную Лилию Натановну.
- Ой, Олеся, а я вас таки совсем не узнала, ви теперь, наверняка будете богаты. Я уже слышала за ваше горе и очень вам соболезную. Так и шо ви скажите за тот кулон, шо валяется под вашими ногами?
Лиля Натановна показывала пухлым указательным пальцем на пространство под столом.
- Спасибо за сочувствие, Лилия Натановна – неохотно отвечала Олеся, переводя взгляд с собеседницы на указываемое ею место.
На полу, под столом лежал тот самый кулон- сердечко, который сама Марана, одевала на шею прародительнице Олесиного рода.
- Да, это мой кулон – ответила она Лили Натановне и нагнулась за ним, практически исчезнув под столом. В тот самый момент, как Олесина голова скрылась под полотном стола, Лилия Натановна быстро поменяла чашки с кофе местами, причём таким образом, что Танина чашка теперь стояла на месте Олесиной.
- Ну, шо, достали? – спросила она, наблюдая, как Олесина голова вновь стала показываться из-под стола.
- Да – ответила девушка – демонстрируя ей кулон – не понимаю, как он мог упасть.
- Так у вас же сумка открыта. Ви только гляньте, это ж всё, шо хочешь можно брать.
Сумка Олеси, действительно была открыта.
- Проверьте, всё ли на месте! –командовала Лилия Натановна
- Да, вроде всё – отвечала Олеся, закрывая сумку, после беглого осмотра. А вы тут каким судьбами?
- Моя внучка, Розочка с мужем хотят купить это кафе – сказала Лилия Натановна, понизив голос – и она попросила меня прийти на разведку, шо бы оценить обстановку.
- И, как вам обстановка?
- Я скажу вам честно, што буду рекомендовать Розочке это кафе. Если ви посещаете это заведение, то оно таки имеет вес в этом городе. Ой, смотрите, даже Таня его посещает. - радостно воскликнула Лилия Натановна, глядя на входную дверь.
- Это я Таню пригласила маму помянуть
- Так, не буду вам мешать –сказала Лилия Натановна, как только Таня подошла к столику, и, поздоровавшись с ней, моментально удалилась.
- Как я только этот знак не заметила – проговорила Таня, садясь на своё место. - А Лилия Натановна тут откуда?
- Не знаю, говорит, что её внучка хочет купить это кафе, а она пришла посмотреть насколько оно пользуется успехом. Слушай, давай выпьем за …
- Олесь, не обижайся, но я –за рулём. Маму твою я помянула, а больше не могу себе позволить. Так, что, если хочешь можешь моё тоже допить, а я на кофе перехожу, пока он ещё льдом не покрылся.
- Нет, я тоже что-то не хочу. - сказала Олеся и придвинула к себе чашку с кофе и тарелочку с чизкейком.
На какое-то время за их столиком воцарилась тишина. Но Таня этого даже не заметила, размышляя над тем, стоит ли начинать разговор или отложить его на другой раз. В конце концов окончательно убедив себя, что теперь неподходящее время она доела чизкейк и выпила почти залпом, уже остывший, кофе.
Олеся, всё это время следя за ней тоже ела свой чизкейк, но вспомнив о горьком кофе, решила сначала выпить его, а потом заесть пирогом.
-Ты сейчас домой? – спросила Олеся, после того, как рассчиталась с официанткой.
- Нет – соврала Таня, которой совсем не хотелось остаться наедине с Олесей – я в больницу, к Вере Дмитриевне.
- Ладно, передавай ей привет. – сказала Олеся, недоверчиво посмотрев на соседку - А я- домой.
Девушки разошлись и Таня, как только оказалась в своём автомобиле сразу позвонила Лизе, а мнимая Олеся, остановила такси и сев на заднее сидение, вольготно раскинула руки и, откинувшись на мягкую спинку, прикрыла глаза… Через какое-то время она услышала знакомый голос:
- Олеся, доченька, вставай, пойдём, я знаю выход. Она попробовала приоткрыть глаза, но яркий свет больно ослепил её … Прикрывая лицо руками, она пыталась отыскать маму, громко зовя её, но голоса своего, она почему-то не слышала. Яркий, всепоглощающий свет уже пожирал всё, что её окружало неумолимо, подбираясь к ней…
В ту же минуту она, точно с высоты, увидела, стоящую, возле её дома машину такси с распахнутыми дверями. Вокруг неё суетились люди, кто-то вызывал скорую… От дельно стояла небольшая группка, состоящая из её ближайших соседей, в центре, которой находился взволнованный и растерянный молодой человек, очевидно водитель такси. Голоса, долетавшие до неё тяжёлые и встревоженные, сперва казались ей гулом, но вскоре она уже могла различать некоторые из них:
- Что случилось? –спрашивала, только, что подошедшая с хозяйственной сумкой на колёсиках, пожилая женщина.
- Девушка умерла –отвечала ей, другая не знакомая женщина
- Такая молодая и умерла?
- Как это произошло?
Голоса, вопрошающие и отвечающие то, казались ей хорошо различимыми, то вновь превращались в гул.
Она видела своё тело сверху: некрасивое, распластавшееся на заднем сидении машины с безвольно опущенной головой, раскинутыми руками и закрытым волосами лицом…Оторвав свой взгляд от мёртвого тела пассажирки такси, она вдруг заметила высоко в небе несколько ярких звезд, стремительно двигающихся к эпицентру событий. По мере их приближения, звёзды превращались в красивых рослых людей, одетых в белоснежные сияющие плащи с большими капюшонами, ловко раскидывающих тонкую золотую сеть. Люди, находящиеся внизу, очевидно не замечали ни сияющих белизной незнакомцев, ни раскидываемую ими сеть. Упав с неба, она, покрыла собою всю машину, заставив ту светиться тёплым золотым огнём, но не прошло и пары минут, как, укрывшая собою машину, сеть стала порывисто шевелиться и вздрагивать, словно в ней что-то металось и рвалось, пытаясь освободиться из неё, точно рыба, пойманная неводом. Сеть, при этом стремительно сужалась и светилась всё ярче и ярче, затем, сделавшись совсем небольшой, она ярко вспыхнула и пропала, сразу после этой вспышки, люди в белоснежных одеждах стали стремительно удаляться, пока не превратились в маленькие звёздочки на потемневшем небе. Когда Таня подъехала к дому всё уже было кончено. Машина такси уже уехала, большинство зевак –разошлось. Единственное, что она успела увидеть было только то, как медики укладывали носилки с, телом, скрытым чёрным целлофановым пакетом, в машину скорой помощи.
P. S
Серым промозглым осенним утром, когда, потускневший город, едва оправившийся от ночного ливня уже готовился к следующему проливному дождю, возле автомагазина «Клаксон» припарковался чёрный мерседес из которого вышел высокий статный мужчина с великолепной седой шевелюрой, держащий в руке тонкую пластиковую папку. Не по сезону, холодный ветер трепел его волосы и распахивал пальто, которое мужчина спешно застёгивал на ходу, одной рукой. У самого магазина, он остановился и долгое время смотрел на прозрачные витрины и яркую надпись над входом, потом взглянул на, стоящую через дорогу десятиэтажку, отыскал глазами дверь с надписью» дворницкая» и, повернув за угол магазина, направился к стоянке. Ворота стоянки были открыты и мужчина, в котором легко было узнать Глеба Евгеньевича, войдя на территорию стоянки, решительным шагом направился к помещению, в котором, по всей видимости должен был находиться сторож. В то же самое время, в окне сторожки мелькнуло чьё-то лицо и через минуту на встречу Глебу Евгеньевичу вышел сторож.
- День добрый! –поздоровался он, с подозрением, Глядя на генерала.
-Здравствуйте, Владимир Сергеевич.
- Не припомню, мы знакомы?
- Нет, вы меня не знаете…
- Значит вы меня знаете? – хитро сощурив в подозрении глаза, спросил сторож
-Глеб Евгеньевич, будем знакомы –протяну руку сторожу, отрапортовал генерал.
- Приятно –ответил Владимир Сергеевич и спросил:
- А откуда вы меня знаете?
Глеб Евгеньевич протянул ему папку:
- От Александры Анатольевны..
- Что это? – открывая папку, спросил Владимир Сергеевич
- Завещание.
- Чьё завещание?
- Александра Анатольевна умерла недавно, а это её завещание.
- Не может быть! Как это случилось?
- Рак. Да, вот ещё…
С этими словами он достал из кармана пальто золотую цепочку с висящей на ней жемчужиной…
Сторож взял украшение в руку и, положив на ладонь, внимательно рассматривал его, точно вспоминая что-то. В его красных мозолистых руках украшение смотрелось странно и даже нелепо.
- Это её украшение?
- Это украшение, когда то ей дарили вы. Только в ту пору вы назвали её «Шурочкой».
-«Шурочка»- точно смакуя это имя несколько раз повторил Владимир Сергеевич. –Я всегда чувствовал, что знал её прежде, но так и не вспомнил.
- Александра Анатольевна завещала вам дом, в котором вы родились, правда он находится в городе N и деньги, что бы вы могли туда поехать и остаться, если захотите…
- Я, так понимаю, что вам известна моя жизнь…
- Да, благодаря Александре Анатольевне, мне стали известны подробности вашей жизни, приведшие вас в Москву. Думаю, что вы бы хотели узнать о них…
- Да, да, конечно… Может пойдём в сторожку? Тут, как-то зябко – оживился Владимир Сергеевич
Они вошли в сторожку, и взволнованный хозяин помещения тут же принялся готовить чай, а гость, грустно оглядываясь по сторонам, молча удивлялся точному описанию этой убогой хижины, оставленной писательницей в романе. Они долго разговаривали, забыв о разлитом по кружкам чае, вернее говорил в основном Глеб Евгеньевич, а хозяин сторожки внимательно слушал изредка, задавая вопросы.
Когда же разговор был окончен и генерал направился к выходу, Владимир Сергеевич, точно опомнившись спросил его:
- А вы ей кто?
- Душеприказчик. – с грустью в голосе, ответил генерал и скрылся за затворенной дверью.
Неромантический роман
© Copyright: Елена Абесадзе, 2026
Свидетельство о публикации №226091601909
Свидетельство о публикации №226091601909
Рецензии