Новые тетради. 8. Война и мирные

     Старость неудобна тем, что вокруг всё меньше людей, с кем можно было бы вспомнить молодость, юные шкоды, общих знакомых. Кому можно было бы поплакаться в жилетку на несбывшуюся судьбу. Кто лишь в старости открыл бы тебе глаза на стукачей и подонков, лепившихся к тебе в друзья. Кто понимающе улыбнулся бы на условную фразу или слово, за которыми – целый каскад воспоминаний.

     Друзей практически и не осталось – Макеевка не город долгожителей. Канцерогенная коксохимия, шахтные отвалы, порой фонящие радиацией, огромный завод, из труб которого на город сыпались самые гадостные подгруппы таблицы Менделеева.

     Да и разъехались учиться друзья, там и остались – кто в Саратове прорабом пятиэтажки лепит, кто в Ухте дороги прокладывает, кому повезло – тот в полузаграничный Вентспилс подался водопровод туземцам налаживать.

     У жены та же картинка. Областной центр, князьё из грязи. Да, собственно, и областным – то центром заштатный городок стал благодаря одной луже, очень грязной.

     Два уездных городка – Мариуполь и Бахмут прочили на областные центры. С первым не сложилось, а вот второй месяца полтора был столицей – уж сгоряча принялись даже трамвай там проектировать. Но не устраивал он большевиков – пролетариата маловато. Край с углем, стало быть, и его столица угольной быть должна.

     И вот поехала важная делегация по Горловке – размечать, где чего построить – театры, дворцы культуры, здание обкома.

     И когда осматривали восточную окраину, на дороге, что ведёт к Енакиево, проезжали они шахту «Кочегарка», чей колоссальный террикон ещё и потом, при мне, долгое время нависал над дорогой.

     И вечно, помнится, на небольшой площади у проходной шахты что – то случалось. Поехал я на «Стирол» к инспектору – у троллейбуса «удочки» сорвались. Ехал на химзавод – в яму под лужей угодили, чуть «шаровку» не разбили. Затянуло как – то область туманом – еле-еле часа два до Донецка пиликали вместо сорока минут. Как пристроился от той площади огромный «Икарус» сзади, не решаясь обогнать и засвечивая фарами лобовое стекло «Жука», так и тянулся до самой Ясиноватской развилки. А нам приходилось, приоткрыв дверь, следить за обочиной, продрогли оба с шофёром, как цуцики.

     Так вот, на этом самом заколдованном месте и заглохла тогда прямо в глубокой луже машина с высоким московским начальством. Пришлось тогда небожителям вылезать и, теряя в грязи штиблеты, выталкивать авто из лужи.

     И сказал тогда всесильный Лазарь Каганович, смахнув рукавом грязь с физиономии, историческую свою фразу: «Не бывать Горловке областным центром! Поехали в Юзовку, я там всех знаю!»

     Так и стала Юзовка областным центром - из грязи в князи. Оттого и элитка местная была соответствующей, потому и кинулась предавать горожан, когда через много десятилетий пришёл в город враг.   

     Мне показывали заколоченную дверь в подвальчик, где когда – то стучал по каблукам и подошвам молодой сапожник, будущий нарком.

     Нашла жену её подруга детства то ли через Фейсбук, то ли на запрещённых ныне «Одноглазниках». Помню её ещё школьницей – пронзительно яркая южной красотой девчонка, темперамент аж брызгал из неё. Годы меняют всех. На аватарке «Телеги» - усталость, страх. Только глаза остались всё те же – озорные, живые.

     Был у неё младший братик, разок даже видел его – воспитанный домашний мальчик, умница. Пришло время служить в нашей разложившейся донельзя армии – не отмазывали, пошёл, как все.

     Да только беда с ним случилась там – то ли транспортный самолёт разбился, то ли, как это часто бывало, местные бандюки вырезали казарму ради того, чтобы разобрать оружейку, не помню.

     Эта нелепая гибель подкосила их маму. Юрочка снился ей каждую ночь, она приходила к военкомату и долго – долго вглядывалась во двор, словно разыскивая кого-то глазами. Ненадолго её хватило, осталась Оля одна с отцом. Конечно же, семья – муж, дети. Но отец с ними, видеть его было тягостно. Он начал болеть – какой-то явной болезни нет, просто человек медленно угасает, теряет себя.

     А когда в Донецке под самыми её окнами начались привезенные из Ростова митинги, они с мужем поняли, что нужно спасать – детей и себя. У отца к тому времени уже начались глюки, он мало что понимал.

     Сели в старенький «Жигуль», отдали для порядка ключи соседям, да и выехали, успев ещё до приезда в город колонны из Славянска. Уезжали под грохот взрывов и ночные перестрелки дорвавшейся до оружия шпаны.

     Куда? У мужа были связи в столице, туда и направились. Сняли жильё, мужу пришлось пойти работать, потом у дочки с зятем – айтишников, контракт за океаном нарисовался. Осталась Оля досматривать беспомощного отца. Пережитые обстрелы наложили отпечаток – она панически боится выйти на улицу, муж и в магазины и везде. Так уже двенадцатый год…

     Как ни сложно было, но оставалась она с отцом до последнего, закрыла ему глаза. И ещё тягостней стало одной, когда мужа нет дома.

     Но, к счастью, дети вернулись, заработав на неплохую двухкомнатную квартирку. Так и живут вместе, по комнатке на семью. Внуков нет – дети не решаются пока.

     А войне конца – краю не видно. Одна только отрада – через Фейсбук да Вайбер с подругой пообщаться. Из дому по-прежнему не выходит, что-то с психикой изменилось, не помогают обычные таблетки.

     А недавно, когда враг начал массированные ракетные удары, совсем худо стало – прежние страхи только усилились. Тем более, что живут они на Правом берегу, который русские обстреливают особенно сильно, поскольку очень уж много вкусных целей здесь. И «Артём», и «Арсенал», и «Луч», и «Антонов» с его шлейфом предприятий…

     После особо сильного ночного налёта прислала Оля жене СМСку – ответ на её вопросы:
«Слава Богу!
У нас в прошлый обстрел был ужас у детей в Шевченковском районе. Дом, который рядом (торец в торец с домом детей) сильно пострадал. Там тяжело ранило охранника в будочке на въезде во двор. Дети и соседи вызывали скорую, носились с ним на одеялах, делали временные перевязки подручными средствами, чтобы уменьшить кровопотерю. Скорая не ехала, так как ракеты сыпались одна за другой в тот район. в том числе и в рядом находящуюся киностудию Довженко. Пожарные приехали и не могли заниматься тушением, так как диспетчер сказала им, чтобы куда-нибудь укрылись (связи не было никакой, поэтому информацию давал диспетчер, а не мониторинговые каналы, откуда мы все имеем информацию об угрозах  Можешь представить, что я пережила, прочитав про прилет в 10 метрах от дома детей... И с ними нет связи. Обычно мы во время атаки держимся на связи в ТГ или Вайбере... У них там покорежило двери, окна.  Подъездная дверь вылетела куда-то в хамыри...  Потолок посыпался.  Но, слава Богу, в том доме и в доме детей никто не погиб.»

     Несмотря на вполне понятную нездоровую психику (ещё дома после гибели братика назначены были очень сильные препараты) Оля оживлённо переписывалась с женой – новости, анекдоты (изумительное чувство юмора). А вот после этого налёта переписка заглохла. Что с ней – заболела сильней или случилось что-то с близкими людьми – неведомо. На Вайбер не отвечает, адрес неизвестен, да и Правый берег – основные налёты идут туда.  Хотя на «Телеге» светится, но неизвестно ещё, она ли это на телефоне.

     На нашей Русановке много появилось людей с явно нездоровой психикой. От волнений из-за прилётов, от  безденежья из-за остановки работ. А будет ещё больше, как показывает опыт ещё той, прошлой войны.

     Далёкие семидесятые «застойные» годы. Жена, тогда ещё в ранге невесты, предлагает  на первомайские праздники «смыться» с демонстрации и поехать к её дедушке и бабушке под Артёмовск (тот, который нынче снова Бахмут).

     Белокаменка, посёлочек при шамотном заводе. Патриархальная сельская обстановка – наседка с выводком цыплят посреди улицы, толстые самодовольные коты, счастливые от внезапной свободы дворняжки с обрывком цепи. Чем-то напомнило мне Левый берег в Мариуполе (тогдашнем Жданове) до того, как развернулась его застройка девятиэтажками.

     Дедушка и бабушка, уже очень пожилые, но страшно довольные приезду внуков (никто ведь не знает, не окажется ли эта встреча последней). Дед показывает свою гордость – сад. Потом на минутку отлучается, и за забором возникает средних лет женщина. Странноватая какая-то: любопытный детский взгляд на незнакомого человека. Потом… потом берёт скакалочку и начинает прыгать, приговаривая какую-то считалочку, как это делают дети.

-    Это Лиля, наша соседка, - поясняет подошедший дед, - она такая всегда. 

     Потом более подробно рассказывает. Пятилетняя Лиля играла во дворе, когда метрах в сорока взорвалась авиабомба – не попали по заводу, перелёт. Осколки, к счастью, прошли мимо, только оглушило, контузило. С тех пор она так и остановилась в сознании, осталась пятилетним ребёнком. Отец на войне погиб, живёт с мамой, пока мама жива. Предлагали сдать её куда надо, но мать не хочет – родная кровь и память про мужа…

     Теперь я другими глазами увидел заросшую травой вмятину на пригорке, я-то думал, что это кто-то копал глину для кладки печи…

     Года через четыре приехали мы ещё один раз, оказавшийся последним. Приехали показать маленького правнука.

     Ходим мы с ним по дорожке, а из-за забора Лиля вдруг бормочет, что вот, мол, у меня тоже мог бы быть маленький, да меня мама взяла за руку и отвела к доктору…

     Не совсем поняв, спрашиваем деда, что она там такое несёт. Тот неохотно поясняет: да, был у них на квартире какой-то командированный…

     Больше мне в Белокаменке бывать не случалось. Тесть ездил, говорил потом, что сдали в заведение Лилю, когда мамы не стало…


     Сколько ещё таких вечных детей породит нынешняя война, кто-нибудь знает? Вечное проклятие всем потомкам тех, кто её развязал. Конца – краю этой войне не видно, сколько ещё судеб будет сломано?!!

2026г. Киев.