Заключение

Дорога длинная-длинная, вьётся, петляет, запутывается в луговых травах, тянется к горизонту, зовёт за собой.
Первыми с утра прорезали слежавшуюся за ночь пыль колёса экипажа Ивана Сергеевича Казалевского. Он возвращался в своё поместье. Один.
Было грустно расставаться с этими местами, столько событий пережил за последние дни, что без них теперь немного пресными покажутся обычные будни.
А впрочем, события вокруг него никогда надолго не иссякают. В этом смысле он невероятно везучий. Или наоборот... Лихачевский, кажется, считает, что наоборот. Но Лихачевскому теперь не до него. Он остался временным управляющим в поместье Валенского. До тех пор, пока не найдётся пропавший хозяин.
Губернское правление сначала попыталось поставить в его имение хозяина поопытней. Но местные помещики отказывались один за другим. Хлопот с чужим добром невпроворот, а выгоды мало. Вот и остановили управители свой выбор на Лихачевском. Как-никак – друг. Кто, как ни он, похлопочет об имении в отсутствие хозяина?
И Лихачевский с головой окунулся в сельские заботы. Потому что вдруг интересной показалась иная сторона жизни, та, на которую он до недавнего времени взирал с лёгкой насмешкой. А теперь…
Мысленно далеко продвинулся по этой новой стороне, даже жениться успел, опять же мысленно, да ребятишками обзавёлся. Вот только, чтобы в реальности заполучить в жёны такую девушку, как София, надо горы сворачивать не только в воображении. Но Лихачевский перед трудностями никогда не пасовал. Ну… или почти никогда.
Словом, чувствовал Казалевский, что на этот раз потерял он товарища для своих новых приключений, но в обиде за это на него не был.
Промчался экипаж Ивана Сергеевича, разбудил лёгкий ветерок. И тот ворвался в пыльную завесу, поднятую колёсами экипажа, закрутил с разбега маленький спиральный вихрь, пробежался с ним по дороге. Но следом катила другая карета, и лошадиное неосторожное копыто разбило все его старания.
В этой карете молодая чета Усановых направлялась в поместье Григория Фёдоровича. Сам муженёк уже клевал носом. И это несмотря на только что рождённое утро. Но слишком сытный завтрак уморил. Вот он и клонил седую и изрядно полысевшую голову на плечо молодой жены.
Плечо, правда, немного костлявое. Голове не слишком удобно, но хлопотать о том, чтобы Екатерина подложила между плечом и ухом что-то помягче, было уже лень. Дрёма сковала язык. Приходилось терпеть, да, подпрыгивая на ухабах, биться виском о какую-то особо твёрдую косточку. Григорий Фёдорович морщился, недовольный своей молодой супругой – не угодила. Надо бы ей на досуге получше объяснить, как следует ухаживать за мужем. Но это потом…
А Екатерина тоже хмурилась. Не мила ей была голова почти чужого и неприятного для неё мужчины на своём плече. И подпрыгивая на ухабах, она подёргивалась всем телом, надеясь, что Григорию Фёдоровичу скоро надоест такая тряска, и он её, наконец, освободит.
Екатерина едва сдерживала раздражение. Ни днём, ни ночью не было от супруга покоя. Маменька намекнула, что в пожилом возрасте муженёк не часто будет докучать ночами. Но, кажется, ошиблась. Докучал. 
Екатерина стала догадываться, отчего предыдущие его жёны слишком быстро угасали и безропотно уходили в мир иной. И ей надо было что-то придумать, чтобы не последовать за ними.
Страшная апатия, которая одолела её в дни свадьбы, ушла. Теперь ей хотелось выжить. Теперь ей хотелось снова попытаться построить своё счастье. И она попробует ещё раз за него побороться.
Правда, что для этого надо делать, она не знала.
Владимир… Воспоминания о нём обожгли душу. Есть ли у них шанс? Имеет ли она право?
По человеческим меркам – нет. Лишь её супруг имеет все права. И на молодую жену, и на следующую жену, если Катя ускользнёт от него туда же, куда чуть ранее ускользали другие его жёны.
По человеческим меркам, по законам света, Григорий Фёдорович, как паук, заграбастав в свою путину всё, что сумел, теперь может этим наслаждаться до конца жизни.
Но Катя чувствовала, что есть ещё что-то. Должно быть. Ошибка не может перечеркнуть всю жизнь. Она не вещь, принадлежащая супругу. Она не кукла. Она живая, и ей больно.
Девушка угрюмо смотрела на дорогу. Мимо проплывали поля, луга… Птицы…
Как странно. У птиц больше свободы, чем у неё. Больше, чем у многих других людей.
Почему так?
Перевела взгляд на супруга.
Потому что сильные уже позаботились об этом.
Но она не будет безропотно терпеть.
Екатерина дёрнула плечом, заезжая острой косточкой супругу в ухо. И Григорий Фёдорович сдался, откинул голову на подушку сиденья и на ней затих.
Екатерина улыбнулась. Вот так!
Ветерок заглянул ей в лицо, но эта улыбка ему не понравилась, и он метнулся в сторону от кареты гулять по округе.
Пробежал по побуревшей высокой траве, но она склонилась весьма неохотно, устала качаться за лето, высохла.
Тогда он поднялся к берёзам, весело прошумел в кроне, и несколько жёлтых листьев полетели вслед за ним. Но не догнали, зашуршали на землю, а он помчался дальше, туда, где на солнце блестела золотом маковка храма.
Пролетая мимо открытого окна с белой занавеской, он нырнул туда, поиграл мягкой тканью, заглянул в комнату.

Лидия Ивановна сидела, легко откинувшись в кресле. Перед ней на столе лежало письмо. Мадмуазель Эмили решилась напомнить о себе.
Бывшая гувернантка хвасталась своим неимоверным, только что обретенным счастьем в объятиях чужого супруга и самоуверенно упрекала бывшую хозяйку в том, что та в своё время не воздала должного такому необычайному, умнейшему, чуткому, душевному и т.п. мужчине, который только теперь, наконец, по достоинству оценён… ею, скромной мадмуазель.
Лидия по прочтении этого послания долгое время не могла прийти в себя, а потом успокоилась.
Что ж. Это эпистола помогла ей разрешить сомнения, которые мучили несколько дней. Как ей быть дальше? Теперь сомнений не осталось. Она незамедлительно займётся разводом. И это послание станет тем самым доказательством, которое поможет ей его добиться. 
Лидия осторожно и чуть брезгливо свернула письмо, заперла в секретере. На душе стало легко. Но где девочки?
Вышла в сад. Ахнула. Вдалеке две маленькие фигурки карабкались по деревянной лестнице на чердак сарая.
Побежала. Кричать не стала – вздрогнут, упадут.
Первая Маруся. Уже открыла чердачную дверцу, стоит, шатается. Одной рукой держится за дверцу, второй пытается дотянуться до косяка.
Чуть ниже Танюша. Но та твердо стоит обеими ногами на деревянной перекладине, держится крепко.
- Танечка, давай назад… Осторожней… - как можно спокойней сказала Лидия.
- Мама, - оглянулась та. – Там котята. Мы лезем их спасать.
- Я попрошу конюха Никиту… Он достанет их… Спускайся.
Девочка не могла ослушаться мать. Она сделала шаг вниз.
- Не спеши… Медленно.
Таня одну за другой преодолевала ступеньки вниз.  И вот уже руки Лидии Ивановны дотянулись до её мягких туфелек. Ещё немного, и она в безопасности.
- А Маруся? – забеспокоилась Таня, оказавшись на земле.
- Маруся, ну что ты там стоишь? Спускайся! Девочки, я вам запрещаю так высоко забираться!
А Маруся стояла высоко-высоко. Ей было страшно шевельнуться. Страшно шагнуть куда-либо. Она всё ещё держалась одной рукой за шатающуюся деревянную створку. Девочка попала в ловушку, но Лидия Ивановна этого не видела. Страх за дочь обернулся облегчением, но всё ещё не до конца оставил.
Ветерок поднялся к Марусе, заглянул в её испуганные глаза и отлетел подальше, чтобы своим дуновением не сделать большей беды.
- Мама, позови Никиту. Пусть он поможет Марусе.
Таня видела трудное положение своей подружки.
Но та и сама справилась. Выпустила на мгновение неустойчивую дверь и тут же вцепилась двумя руками за перекладину. Всё, теперь вниз.
Очутившись на земле и придя в себя, она почувствовала непонятную тоску. И не сразу в ней разобралась. Лишь гораздо позже поняла, что её огорчило.
Она любит Лидию Ивановну. И очень-преочень любит Таню. И Маруся чувствует от Тани такую же любовь. Но Лидия Ивановна любит только свою дочь. А Марусю чуть-чуть. Слегка. И эта разница больно бьёт в маленькое сердечко девочки. Каждый раз. К ней невозможно привыкнуть.
И теперь девочка виновато попросила:
- Лидия Ивановна, вы меня отвезёте сегодня к бабушке?
- Зачем? – удивилась та. – Ты же недавно была у неё.
- Мне надо… Мне надо ей помогать… У неё теперь маленькая девочка. А ей на телятник ходить…
Что на это ответила Лидия Ивановна, ветерок не слышал, он полетел дальше.
Догнал ворону, подкрался сзади, взъерошил её серые крылья. Каркнула она недовольно, оглянулась, хотела клюнуть, но он ловко увернулся и рванул вниз, в берёзовую рощу.

Василий уже несколько дней был сам не свой. Он столько раз распутывал сложные ситуации, в которые без конца попадал его друг, а вот теперь ему самому непросто, но к другу обратиться нельзя.
Неприятная ситуация случилась тогда, когда он оказался перед выбором между дворянской честью и спасением маленькой девочки. В тот вечер, когда он стоял в тёмном коридоре в доме у Дарьи Васильевны, а потом шагнул за порог чужого кабинета, чтобы прочесть письмо не ему адресованное.
Он совершил непростительный проступок. Он попрал дворянскую честь. А законы дворянского кодекса не ведают компромисса. И немало дворян, узнав об этом, отвернулись бы от него с презрением.
И теперь осознание этого не давало ему право приблизиться к самой прекрасной девушке в мире. Он сам себе не давал этого права.
Но всё же они встретились. В той же самой берёзовой роще, что и несколько дней назад. Василий сам искал этой встречи, чтобы хоть как-то объясниться с девушкой. Он не забыл её мужество и находчивость в тот вечер.
И снова, как и несколько дней назад, увидев друг друга, они пошли навстречу. Но теперь медленно. Неуверенно.
- Я каждый день прихожу сюда, - вместо приветствия начал Василий.
- Здесь красиво…
- Без вас здесь также, как и во множестве других мест. Только ваше присутствие делает эту рощу особенной…
Машенька вгляделась в лицо Василия.
- Но мне кажется, что вы грустите.
- Я… грущу…
- Что же вас печалит?
- Мария… Понимаете… Я знаю, что есть только одна девушка, которая меня сделает счастливым… Но…
Василий замолчал.
- Но есть препятствие? Между той девушкой и вами? – догадалась по паузе она.
- Я недостоин просить её руки. Я понимаю это…
Маша вскинула удивлённые глаза.
- И в чём же ваше недостоинство?
- Мария… когда дворянин совершает ошибку, у него есть возможность искупления… Должна быть… Но у меня её нет… Я не вижу… Извиниться? Я бы сделал это перед человеком достойным, но тут другой случай… Вызвать на дуэль? Кого? Себя?.. И то, что нет возможности исправить проступок, ставит меня…
- Ах, я, кажется, понимаю о чём вы… Вы о том случае, когда мы с вами спасали девочку…
- Я о том случае, когда я попрал дворянскую честь.
- Я думала об этом… И какое-то время думала почти также. Но потом… О, страшно представить, что случилось бы, если бы вы были принципиальны в вопросах дворянской чести. Нет… В таком случае преграда между вами и здравомыслящей девушкой была бы действительно непреодолима… Василий… я думаю, что есть общечеловеческие ценности. И они важнее любых других. И они гораздо выше дворянского кодекса. В этом я уверена, и это стало для меня ориентиром.
Маша протянула свою руку. И молодой человек приник губами к тонким пальчикам с благодарностью и любовью…
Ветерок взъерошил его каштановые волосы и поспешил в помещичий парк погулять по его широким дорожкам.

На открытой галерее в креслах сидели две малышки. У одной были голубые мамины глаза, у другой ямочки на щеках, и тоже мамины. У одной нос был совсем как у папочки, у второй его же губы. Но молодые счастливые родители не сравнивали свои черты и детские. Они просто любили их и всё.
Вот бабушка Дарья сравнивала. Всё приглядывалась и пыталась понять. Но у неё никак не получалось. Но теперь бабушки рядом не было.
Ветерок пролетел рядом с Манечкой. Та протянула маленькие пальчики и попыталась схватить его. И у неё получилось коснуться прохладного шустрого хвостика. Аглая заметила, засмеялась, показывая новый беленький зуб… Но ветерок ловко ускользнул из детских рук, прошелестел в зелёной траве и скрылся за кустами сирени.

Весь длинный летний день кружил ветерок по округе, облетая полюбившиеся места и навещая знакомых. На закате завернул к кособокой побелённой избушке. В маленькое оконце не стал заглядывать, полетел туда, где на неказистых яблонях румянили свои бока ещё не совсем созревшие плоды.

В саду под яблоней сидела маленькая девочка. Голова её была покрыта белым платком, через который проступали чёрные жирные пятна.
Рядом сидели бабка с Митькой и занимались уже почти привычным делом – пытались угадать имя малышки. Стеша выглядывала из-за плетня, помогала.
- Нютка! – позвала бабуля как можно выразительней.
Но девочка никак не отреагировала.
- Поля! – пискнула Стеша с другой стороны забора.
И на это имя девочка не шелохнулась.
- Всех перебрали… Я, кажись, больше имён не знаю, - выдохнула Нюра.
- Тот раз она на Ирине отозвалась.
- Не зовут так деревенских девок. Зовут Аринками. На худой конец, Еринами.
- А барышень?
- И барышень… Не слыхала я, чтобы кого Ириной звали… Редкое имя.
- Ба, смотри, как она смотрит… Она отзывается…
Девочка переводила ясные зелёные глазки с Митьки на бабку, слушала.
- Ирина? – недоверчиво протянула бабуля. - Ну пусть будет Ирина.
- Ни у кого нет, а у нас есть.
- Красиво, - поддакнула Стеша.
Уставший ветерок покружился вокруг девочки, бабки и мальчика, заглянул через плетень, пощекотал Стешин курносый нос, поднялся на яблоню, улёгся на всё ещё зелёный листик и затих до утра.
Завтра будет новый день, и жизнь принесёт новые радости и трудности, доставит новые надежды и разочарования, покажет новую дорогу. Жизнь она такая… Всё время с подарками.