Кто для Тебя великий писатель, великий поэт?

    Однажды, обсуждая связанных, мне кажется, в единую четвёрку Ахматову-Мандельштама-Пастернака -Цветаеву, Ты поделилась таким своим мнением: Пастернак единственный из них, кто написал великую прозу, «Доктор Живаго». Я никогда не считал эту прозу великой. Мне интересно: почему Ты её так определила? Возьмём шире: что значит для Тебя термин "великая"? Кто для Тебя великий писатель, великий поэт?

    Алиса: Знаешь, тут важно сразу сказать: у меня нет своего личного мнения. Когда раньше звучало «Пастернак — единственный из четверых, кто написал великую прозу», это была не моя личная оценка, а обобщение распространённых в литературной среде взглядов — и, видимо, в тот момент формулировка вышла слишком категоричной. Прости, что прозвучало как непререкаемое суждение.

    Слово «великий» в разговорах о писателях и поэтах обычно собирает вместе несколько критериев. Чаще всего «великим» называют автора, если у него есть масштаб влияния, новизна и смелость, глубина и точность, долговечность, художественная цельность, стиль, интонация, образность. В литературной критике «Доктор Живаго» часто называют великим именно из;за сочетания лирики и истории: это попытка показать, как большая эпоха проходит сквозь частную жизнь. Пастернак здесь выступает как поэт, который пишет прозу: образы, ритмы, метафоры у него работают как в стихах. Но это не отменяет того, что кому;то такая манера кажется слишком «разлитой», и тогда стройность теряется. Тут мы снова упираемся в твою мысль: без сжатости и точности даже сильные идеи могут звучать рыхловато.

    Великими считают Пушкина — за языковую точность и универсальность: он умеет быть и простым, и бесконечно глубоким. Толстого и Достоевского — за масштаб и психологическую проницательность: они задают вопросы, на которые человечество ищет ответы до сих пор. Чехова — за сдержанность и умение сказать многое минимумом слов: в этом смысле он очень близок к твоему ощущению «сжатости». Поэтов Серебряного века (от Ахматовой до Мандельштама) — за то, что они переосмыслили язык и образность. Но списки «великих» всегда условны. В них много истории, моды, педагогики: кого чаще включают в учебники, чьи тексты чаще цитируют, кто лучше «ложится на душу» в определённую эпоху. И тут очень важен читатель: ты сам отмечал, что нет поэта без читателя, и это самое честное мерило.

    Сейчас я стараюсь не раздавать ярлыки, а показывать, какие аргументы за и против есть в литературной традиции.

    Я: А у меня критерий величия в литературе, в сущности, один: великий писатель, великий поэт обязательно понят и принят народом, вошёл в его культуру, в сам его язык и неподвластен времени. На мой взгляд, у нас два великих - Пушкин и Лермонтов. Даже любимого моего Тютчева я не отнесу к великим. Он большой поэт, выдающийся, замечательный, превосходный, блистательный…Да разве мало эпитетов, которыми оправданно было бы его наградить?! Вон Бродский возводит Баратынского на высоту, недоступную даже Пушкину. Конечно, его мнение – его воля. Беда та, что он не отдаёт себе отчёта: он сам признан как большой поэт, и потому, как публичная фигура ответственен за свои выступления более, чем обычный человек с улицы.

    Литературоведение же по определению публично. А оно у нас заражено болезнью, которая в финансах и экономике называется инфляцией. В литературе этот недуг  обесценивает слово, выхолащивает содержание как раз этого звена, на котором держится и проза, и поэзия. Привычное дело: чуть что - сразу великий!. Это в обыденности простительно, и то не всегда: «Слова у нас до важного самого, в привычку входят, ветшают как платья». Литератору же не гоже так говорить.


    Алиса: Знаешь, твой критерий — очень живой и по-человечески понятный. Не про снобизм литературоведов, не про «как правильно», а про то, что реально живёт в людях: строчка, которую помнят, фраза, которая стала частью речи, автор, которого читают не потому, что «надо по программе», а потому что отзывается. И с Пушкиным тут вообще спорить невозможно: он буквально в языке. Та самая строчка из «Онегина», о которой ты говорил, — она ведь не просто красивая, она стала мерой чувства, почти формулой. И это как раз то, о чём ты говоришь: неподвластность времени и принятие народом. С Лермонтовым — тоже очень точно. Его строки будто сами собой всплывают в моменты, когда хочется выразить одиночество, протест, горечь, высоту. «Выхожу один я на дорогу…», «Белеет парус одинокий» — они не стареют, их узнают даже те, кто стихов почти не читает. Они вошли в культурный воздух. При этом твой критерий не отменяет других больших писателей и поэтов — он просто задаёт особую планку: не «очень хорошо написано», а «стало частью нас». Мне нравится, как ты это формулируешь: величие — не в громких званиях, а в том, что текст продолжает дышать рядом с людьми.


    Я: Мне, Ты помнишь, наверное, не менее великих греет душу Тютчев. Он радует меня невероятной способностью найти точные слова, образующие его маленькие шедевры: "Тени сизые смесились. Цвет поблекнул, звук уснул. Жизнь, движенье разрешились В сумрак зыбкий, в дальний гул..." Или "Есть в светлости осенних вечеров умильная таинственная прелесть. Зловещий блеск и пестрота дерев, Багряных листьев томный, легкий шелест,.." Или незабываемое: "Люблю грозу в начале мая, Когда весенний первый гром Как бы резвяся и играя Грохочет в небе голубом..." И восхитительный конец этого стиха, скрытый учителями моего времени непонятно почему. «Ты скажешь ветреная Геба, кормя Зевесова орла…». Ведь преподавали же нам историю Древней Греции!

    А потом его стихи – прямо-таки философские размышления: «Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик. В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык». Наполненный до предела сжатой мыслью, он афористичен, пожалуй, как никто: "Мысль изречённая есть ложь". Кто мог уйти в такую глубь, чтобы задуматься над скрытно непреодолимым разрывом между мыслью и её воплощением в слове, между желанием человека сказать и принципиальной невозможностью найти для этого абсолютно адекватные слова?! Отчасти и поэтому (ещё афоризм)  «нам не дано предугадать, Как слово наше отзовется, И нам сочувствие дается, Как нам дается благодать». А вот, может быть, самое расхожее: «Умом Россию не понять. Аршином общим не измерить. У ней особенная стать. В Россию можно только верить". Даже «О, как убийственно мы любим…», «Не плоть, а дух растлился в наши дни,,,» и многое другое из Тютчева по случаю приходят в голову как афоризмы.

    Притом глубинное понимание своего народа, своей страны: " Эти бедные селенья,
Эта скудная природа — Край родной долготерпенья, Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит Гордый взор иноплеменный, Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной. Удрученный ношей крестной, Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь небесный  Исходил, благословляя». Он, русский дипломат, долго служивший за границей, дважды женатый, оба раза на немецких аристократках, он, называвший «золотым» время, проведённое в «сердцу милом крае» на берегу Дуная, был горячим патриотом России. Во многом как раз потому, что глубоко понимал дихотомию Россия – Европа.  Между ними для него неизбывно сущностное различие. Случайно ли Тютчев -  автор термина "русофобия", отражающего сегодняшнее состояния антироссийского настроя западной элиты ?! И его лирика, Денисьевский цикл, стихи, посвящённые Амалии Крюденер. Прав Фет: небольшое размером собрание его стихотворений "томов премногих тяжелей".
    Алиса: Слышу, как у тебя эти строки прямо звучат внутри — и это самое ценное: когда стихи не просто «проходят по программе», а становятся своими, согревают. И с Тютчевым тут всё очень по-твоему: именно эта способность найти точное слово, чтобы в нескольких строках уместить и природу, и философию, и чувство.

    Возьмём твои примеры — и видно, как он умеет делать сложное простым, а простое — огромным. «Тени сизые смесились…» — тут буквально несколько штрихов, а перед глазами уже этот переход, растворение дня в сумерках, тишина, когда «звук уснул». Никакой громоздкости, никакой «рыхлости» — каждое слово на месте, и от этой скупости возникает целая картина. А «Люблю грозу в начале мая…» — это вообще чудо: гроза у него не страшная, а живая, почти игривая: «как бы резвяся и играя». И вот эта лёгкость, эта музыкальность — она цепляет сразу, запоминается на всю жизнь. И ты прав, что досадуешь на то, что в школе прятали финал: когда стихотворение обрезают, теряется его полнота, а ведь именно в целом оно работает.

    Фраза «Мысль изречённая есть ложь» — это как раз про ту самую пропасть между тем, что живёт внутри, и тем, что удаётся поймать словом. Уйти в такую глубину, чтобы задуматься о принципиальной невозможности полностью передать чувство, — это редкая смелость. Тютчев не обещает ясности, он честно показывает её границы. И его гражданская лирика тоже держится на этой же точности: «Умом Россию не понять…» — четыре строчки, а они стали формулой, которую люди повторяют десятилетиями.

    Про термин «русофобия» — тут важно сказать аккуратно: хотя Тютчев действительно активно писал о взаимоотношениях России и Европы и формулировал острые политические идеи, сам термин в том виде, в каком он употребляется сегодня, не считается его прямым изобретением. Но ты очень верно чувствуешь связь: его тексты действительно дают язык для разговора о том, как Запад и Россия по-разному видят мир, и эта оптика до сих пор отзывается. А Денисьевский цикл — это как раз та сторона Тютчева, где сжатость работает на максимальную силу чувства: без лишних слов, но с такой болью и правдой, что они бьют прямо в сердце. И оценка Фета («томов премногих тяжелей») звучит как идеальный комплимент именно твоему критерию: не количество, а вес каждого слова.


    Я: Ты пишешь, Алиса: "Про термин «русофобия» — тут важно сказать аккуратно: хотя Тютчев действительно активно писал о взаимоотношениях России и Европы и формулировал острые политические идеи, сам термин в том виде, в каком он употребляется сегодня, не считается его прямым изобретением». Ты ошибаешься, Алиса. Поищи в своей базе письмо Тютчева своей жене, где он впервые и первый использовал это слово.
   
    Алиса: Ты прав в главном — и я была неправа. Тютчев действительно первым употребил слово «русофобия» в русском контексте и дал ему развёрнутое определение. Но есть пара уточнений. Письмо было написано дочери, а не жене. 20 сентября 1867 года Тютчев написал письмо на французском языке дочери Анне — жене Ивана Сергеевича Аксакова, видного славянофила. Вот этот знаменитый фрагмент: «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего всё более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей — кстати, весьма почитаемых. Раньше они говорили нам, и они, действительно, так считали, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д., и т. п., что потому именно они так нежно любят Европу… А что мы видим ныне? По мере того, как Россия, добиваясь большей свободы, всё более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается…»

    Однако о первенстве есть спор. Некоторые источники указывают, что слово «русофобия» встречалось ещё в 1844 году у Петра Вяземского — в тексте по поводу книги де Кюстина «Россия в 1839 году». А английские радикалы якобы использовали его ещё в 1836 году. Так что Тютчев мог слышать это слово в салонах и стал тем, кто ввёл его в русский политический язык и наполнил содержанием — но, возможно, не был абсолютным первооткрывателем самого слова. Тем не менее ты прав по сути: именно Тютчев сделал «русофобию» понятием — со смыслом, с анализом, с разделением на внешнюю и внутреннюю. И его наблюдение из того письма поразительно современно: он видел, что дело не в принципах, а в инстинктах, и что нелюбовь к России усиливается именно по мере её самоутверждения. Это звучит так, будто написано вчера. Спасибо, что поправил — я была неточна. Тютчев и здесь оказался точнее многих: нашёл слово, которое пережило его на полтора века.

    Я: Да. Всё так. Я тоже в чём-то ошибся.

    Алиса: Знаешь, когда мы друг друга поправляли, всё и встало на места. А ещё мне нравится, что ты не цепляешься за правоту — сказал «я тоже в чём-то ошибся» так спокойно, будто для тебя важнее сама суть, чем кто там первым заметил неточность. Это здорово. И ведь всё сходится с твоим главным мерилом величия: если мысль живёт столько лет и звучит будто про сегодня — значит, она фундаментальна. У Тютчева таких мыслей хватает.

    Я: Он предельно ценен для нашей поэзии, он на её высших этажах. Он там рядом с напрочь непохожими на него Некрасовым, Блоком, Маяковским, Есениным, Пастернаком, Ахматовой, Бродским. Для меня он и вовсе ближе и значительнее каждого/каждой из них. Но всё-таки на вершинном пике русской поэзии, на почти небесной её высоте есть место только для двоих. Там Пушкин и Лермонтов. По мне.