Как я написал Дедову ложку

Мой внук однажды посмотрел десять минут исторического фильма и спросил: «А это точно было?» Я сказал: было. Он кивнул — и вернулся к планшету. И я понял, что не умею рассказать ребёнку про историю так, чтобы это было не про «было», а про «живёт».

Так родилась эта повесть.

Одиннадцатилетний Максимка находит на антресолях в комнате деда старую казачью шашку, фотографию и деревянную ложку — тёмную, с короткой ручкой, без всяких отметин. А рядом, на подоконнике, оказывается мальчишка. Живой. Тимоха. С Дону. С дудочкой в кармане: «Свистни — и увидишь, откуда ты родом».

Дверь в прошлое открывает не ложка. Дверь открывает друг. Потому что мы начинаем интересоваться своими корнями не тогда, когда нам о них рассказывают, а тогда, когда рядом появляется кто-то, кому это важно. Дальше Максимка идёт сам: Дон и Ермак, Азовское сидение, Смута, Стенька Разин на Волге, Полтава, Бородино, Кавказская линия.

Через всю книгу он проносит в кармане ложку прадеда. Сначала — чистую. Потом на ней появляется зарубка. Потом — на берегу Дона — старый Егор Фомич берёт её в руки и вырезает на ручке две буквы: «Е. Ф.» Прямо на глазах читателя. И только в этот момент понимаешь: те буквы, что Максимка видел в первой главе, ещё не были вырезаны. Он сам принёс их в прошлое — и сам же вынес обратно.

А потом на Кубани, ночью, девочка Санька отдаёт ему вторую ложку. Свою. С косыми буквами «С. П.» — Санька Палашкина. И это уже не про кровь. Это про память.

Вот почему книга называется «Дедова ложка». В ней три ложки и три значения. Ложка прадеда — по крови. Ложка деда Саньки, погибшего на посту, — по памяти. И ложка самого деда, что сидит у печки в сторожке и строгает палочку, — та самая, что всё это время лежала у него в сундуке. Без букв. А теперь — с буквами. Потому что внук доехал.

Я не хотел написать книгу, где есть правые и виноватые. Ни в Смуте, ни на Полтаве, ни на Кавказе. Особенно на Кавказе, где Санькин дед, старик с одним глазом и георгиевским крестом, говорит мальчику то, что иные взрослые не решаются произнести: «Тут никто не прав. Тут все виноваты. И все — молодцы». Это не позиция историка. Это позиция человека, который честно смотрит на то, что было. И я решил: пусть мальчик услышит это в одиннадцать лет. Тогда в тридцать он не будет хвататься за кулаки, услышав другую правду.

Повесть — для ребят 10–14 лет. Но я буду рад, если её прочтут и взрослые. Особенно те, кто в детстве любил книжки про казаков за то, что там всё было ясно. А потом вырос и понял: ясно не бывает.

Если после этой книги кто-нибудь закроет её, выйдет на кухню, нальёт себе чаю — и вспомнит, как звали его прадеда, — значит, написал не зря.

С уважением ко всем, кто помнит. Автор.