Маклай. повесть в пяти частях

лирико-философская повесть-притча


Пролог

1

Кронштадт. 27 октября 1870 года.

Он стоял на палубе корвета «Витязь» и смотрел, как удаляется берег. Не махал рукой. Не плакал. Не улыбался. Просто смотрел.

Ему было двадцать четыре года. За спиной – два университета, которые он не окончил. Впереди – Тихий океан, Новая Гвинея и люди, которых он не знал. В кармане – сто рублей. В голове – одна мысль, которую он не мог объяснить никому, даже себе.

Он не был героем. Он был учёным. А учёный – это человек, который задаёт вопросы. И не успокаивается, пока не получит ответ.

Вопрос был такой: что делает человека человеком?

Он читал книги. Много книг. И во всех книгах было написано: есть люди, а есть – не совсем люди. Есть белые, а есть – тёмные. Есть цивилизованные, а есть – дикари. И эти «дикари» – они как бы люди, но не совсем. У них нет истории. Нет искусства. Нет души. Они – животные. Или почти животные.

Он не верил. Не потому что был добрым. А потому что был честным. Он видел, как пишут учёные. Как они подгоняют факты под теорию. Как они измеряют черепа и делают выводы. Как они хотят, чтобы дикари оказались животными. Потому что тогда их можно убивать. Тогда их можно забирать в рабство. Тогда их можно не считать.

И он решил: поеду и посмотрю сам.

Не на неделю. Не на месяц. На годы. Один. Без оружия. Без охраны. Среди людей, которые, по всем книгам, должны были его съесть.

2

Он стоял на палубе, и ветер трепал полы его сюртука. Матросы проходили мимо, не глядя на него. Им было всё равно. Они везли груз, почту, приказы. А он был просто пассажиром. Чудаком, который попросил высадить его на диком берегу.

Он думал о матери. Она осталась в Петербурге. Она не понимала. Она плакала, когда он уезжал. Она просила остаться. Она говорила: «Ты погубишь себя».

Он не спорил. Он просто смотрел на неё и молчал. Потому что не мог объяснить. Потому что слова были бессильны. Потому что он и сам не до конца понимал.

Он думал о России. О её бескрайних полях, о её заснеженных деревнях, о её мужиках, которые гнули спину на бар, о её господах, которые считали себя солью земли. Он думал о том, что и здесь, в этом самом Кронштадте, и там, в тысячах вёрст от него, люди делят друг друга на сорта. На чистых и нечистых. На своих и чужих.

Он думал о том, что это неправильно.

Он не знал, как это исправить. Но он знал, что должен увидеть сам. Своими глазами. Потому что нельзя судить о человеке, не посмотрев ему в глаза. Нельзя измерить душу циркулем. Нельзя взвесить совесть на аптекарских весах.

Берег удалялся. Кронштадт становился всё меньше. Вот уже только шпиль собора блестит на солнце. Вот уже и его не видно.

Он стоял и смотрел.

Он не молился. Он не просил у Бога удачи. Он не обещал вернуться. Он просто смотрел вперёд, туда, где за горизонтом лежала неведомая земля.

И в этом взгляде была вся его жизнь. Вся его суть. Всё, что он мог дать миру и что мир мог дать ему.

Он был один. Но он не был одинок. Потому что с ним была его мысль. Его вопрос. Его упрямая, непоколебимая вера в то, что человек – везде человек.

Он не знал, что будет дальше. Он не знал, вернётся ли. Он не знал, найдут ли его кости на том далёком берегу или поглотят его волны Тихого океана.

Он знал только одно: он должен идти.

И он пошёл.

3

Корвет шёл на юг. Проходили Европу. Атлантику. Магелланов пролив. Тихий океан. Острова. Месяцы. Штормы. Скука. Болезни.

Он вёл дневник. Каждый день. Записывал температуру воды. Направление ветра. Птиц. Рыб. Всё. Потому что если не записать – забудешь. А если забудешь – значит, не было.

Иногда он думал: а что, если они меня убьют?

И отвечал себе: ну и что?

Не потому что не боялся. А потому что бояться было бессмысленно. Если убьют – значит, убьют. Но перед этим он успеет увидеть. А это уже немало.

Он стоял на палубе и смотрел вперёд. Туда, где за горизонтом лежала земля, которую он выбрал сам. Не по приказу. Не по расчёту. По зову сердца.

И сердце его было спокойно.

Потому что он знал: он идёт не за славой. Не за богатством. Не за приключениями.

Он идёт за правдой.

А правда – это единственное, что стоит искать.






Часть I. Высадка

1

19 сентября 1871 года. Бухта Астролябия.

Он стоял на палубе и смотрел на берег. Берег был тёмный. Неровный. Чужой. Высокие горы тянулись цепью параллельно морю. На вершинах лежали густые облака. Под облаками чернел лес. А у самой воды – узкая полоса светло-зелёной травы. И дым. В двух местах. Тонкий. Едва заметный. Значит, там люди.

Он сказал капитану: «Я хочу высадиться здесь».

Капитан Назимов посмотрел на него. Долго. Потом сказал: «Вы уверены?»

Он ответил: «Да».

Капитан не стал спорить. Он был военным. Он понимал: если человек решил – его не переубедить. Но он всё равно предложил дать ему катер с вооружённой командой. На всякий случай.

Он отказался.

– Дайте мне шлюпку. Без матросов. Я возьму своих слуг.

Капитан пожал плечами. И дал ему шлюпку.

2

Ульсон и Бой спустились в шлюпку молча. Ульсон дрожал. Бой смотрел в сторону. Они не понимали, зачем он это делает. Они не понимали, зачем они здесь. Они просто делали, что им говорят. Потому что некуда было деваться.

Он сел на вёсла. Сам. Не потому что хотел. А потому что больше было некому. Ульсон не мог. Бой не умел. Он грёб.

Шлюпка шла вдоль берега. Он смотрел на воду. Вода была прозрачная. На дне виднелись кораллы. Разноцветные. Живые. Рыбы. Много. Он думал: надо будет записать. Но потом. Сейчас – не до этого.

Он обогнул мысок. И увидел бухту. Маленькую. Уютную. Песчаный берег. За берегом – стена зелени. До самой воды. Деревья. Лианы. Паразитные растения. Всё переплетено. Как занавес. И только северный мысок был открыт. Песок. Светлый. И на этом песке – люди. Несколько тёмных фигур. Они бежали. Останавливались. Смотрели. Бежали опять.

Он направил шлюпку к берегу.

3

Он подошёл к песчаному мыску. Близко. Но не слишком. Потому что сильный прибой. Шлюпку могло выбросить на камни. Он сказал Ульсону: «Держи. Я пойду пешком».

Он сошёл в воду. По колено. По пояс. Дно было каменистое. Ноги скользили. Он шёл медленно. Не потому что боялся. А потому что не хотел упасть. Не хотел показать слабость. Эти люди смотрели. Они всё видели. Они всё запоминали. Он знал это. Поэтому шёл ровно. Спокойно. Как будто каждый день так делает.

Он вышел на берег.

Песок был горячий. Мокрый. Он стоял и смотрел.

Папуасы стояли в двадцати шагах. Они не убегали. Но и не подходили. Они смотрели. В руках у них были копья. Луки. Стрелы. Они были готовы. Но они не нападали. Потому что не понимали. Кто это? Что это? Зачем?

Он полез в карман. Достал красную тряпку. Разорванную на куски. Он держал её в руке.

Один из папуасов вышел вперёд. Невысокий. Темнокожий. С курчавыми волосами. С широким носом. С глазами, которые смотрели настороженно. Он держал кокосовый орех. И показывал на него. Что-то говорил. Он не понимал слов. Но понимал жест: это тебе.

Он не двинулся с места. Он не хотел идти первым. Он хотел, чтобы они подошли сами.

Папуас положил кокос на песок. И быстро скрылся в чаще.

Он стоял и ждал.

Никто не выходил.

Тогда он пошёл сам. Вдоль берега. К тому месту, где он видел пироги. Пироги были вытащены на берег. Он подошёл к ним. Близко. Он слышал, как в кустах кто-то шевелится. Он остановился. И снова достал красную тряпку.

Он поднял её. Показал. Помахал.

Из кустов выскочило человек двенадцать. С копьями. С луками. С чем попало. Они кричали. Махали руками. Показывали ему: уходи.

Он бросил красные тряпки в воду. Надеясь, что волна прибьёт их к берегу. И отошёл. Медленно. К шлюпке.

Папуасы дождались, пока он отойдёт. И бросились в воду. Наперегонки. Вытаскивать тряпки. Они хватали их. Рассматривали. Толкались. Спорили. Им нравилось. Но к шлюпке они не подходили.

Он смотрел на них и думал: первый контакт не состоялся.

Он вернулся на корвет.

4

На корвете ему сказали: «Вас искали. Мы видели дикарей в другом месте».

Он немедленно отправился туда. Но там никого не было. Только пироги. Вытащенные на берег. Пустые. И тропинка. Узкая. Вела в лес.

Он пошёл по тропинке.

Он не думал, что делает. Он просто шёл. Потому что не мог остановиться. Он ждал этого годами. Он не мог повернуть назад.

Он шёл тридцать шагов. Может, больше. И увидел крыши. Хижины. С крышами, спускавшимися почти до земли. Деревня. Опрятная. Приветливая. Площадка. Утоптанная. Кругом – кустарники. Пальмы. Цветы. Красные. Жёлтые. Хижины. Пустые. Никого.

Он подошёл к одной. Заглянул внутрь. Темно. С трудом различил: нары. Из бамбука. Огонь. Тлеющий. Горшок. Сломанный. Череп. Человеческий. Под крышей. Всё в дыму. Всё чёрное.

Он вышел.

И тут он услышал шорох.

Он обернулся.

В нескольких шагах от него стоял человек. Папуас. Он смотрел на него. Секунду. И кинулся в кусты.

Он побежал за ним. Размахивая красной тряпкой. Он бежал и кричал. Не словами. Просто кричал. Чтобы тот остановился. Чтобы понял: я не враг.

Папуас остановился.

Он подошёл к нему. Медленно. Протянул тряпку.

Папуас взял.

Он был среднего роста. Тёмно-шоколадный. Волосы курчавые. Как у негра. Но не такие. Мягче. Нос широкий. Сплюснутый. Глаза смотрели из-под нависших бровей. Усы. Борода. Костюм его состоял из тряпки. Узкой. Повязанной вокруг пояса. И двух браслетов. Плетёных. Из сухой травы. За браслетами – лист. Зелёный. И нож. Из кости. Кости казуара.

Он взял папуаса за руку. И повёл обратно в деревню. Папуас сопротивлялся. Но шёл. Потому что не знал, что делать. Потому что никогда не видел белого человека. Потому что не понимал, что происходит.

На площадке он нашёл Ульсона и Боя. Они его искали. Они волновались. Они думали, что он пропал.

Ульсон дал папуасу табак. Папуас не знал, что с ним делать. Он заткнул его за браслет. Рядом с листом бетеля.

Потом из-за деревьев стали показываться другие. Они не подходили. Они стояли в отдалении. Смотрели. Ждали.

Он пошёл к ним. Взял одного за руку. Притащил. Потом другого. Третьего. Он собирал их. Как детей. Как заблудившихся. Как тех, кто боится.

Он сел на камень. Посреди них. И стал раздавать подарки. Бусы. Гвозди. Крючки. Полоски красной материи.

Они брали. Не понимая. Но брали.

Он смотрел на них и думал: это начало.

Не конец. Не победа. Не открытие. А начало. Долгое. Трудное. Может быть, бессмысленное. Но начало.

5

Солнце село.

Он вернулся на корвет. Вместе с папуасами. Он привёл их на палубу. Показать офицерам. Показать, что он не зря приехал. Что он уже сделал шаг.

Папуасы тряслись от страха. Они не понимали, где они. Они думали, что их убьют. Офицеры дали им чай. Они выпили. И быстро уплыли обратно. На своих пирогах. К берегу. К деревне. К своей жизни.

А он остался на корвете.

Он стоял на палубе и смотрел на берег. Тёмный. Неровный. Чужой.

Он думал: завтра я вернусь.

И вернулся.

6

Октябрь 1871 года. Хижина на мысе Гарагаси.

Он построил дом за четыре дня. Плотники с корвета помогли. Поставили сваи. Натянули брезент. Сколотили нары. Стол. Полки. Хижина была маленькая. Семь футов на четырнадцать. Разгорожена пополам. Одна половина – ему. Другая – Ульсону и Бою. Но Ульсон и Бой всё равно спали на полу. Потому что на нарах было жёстко. А на полу – привычнее.

Корвет ушёл через восемь дней. Он стоял на берегу и смотрел, как «Витязь» поднимает якорь. Белый корпус. Чёрные трубы. Дым. Всё меньше. Всё дальше. Потом – точка. Потом – ничего. Только море. И тишина.

Он вернулся в хижину. Сел за стол. Достал дневник. Открыл. Написал: «27 сентября. Корвет ушёл. Я остался один».

Потом подумал. И добавил: «Не один. С Ульсоном и Боем».

Потом подумал ещё. И добавил: «Но один».

7

Первые дни были странные. Он ходил по берегу. Смотрел на воду. На лес. На горы. Всё было новое. Всё было чужое. Он записывал. Температуру. Влажность. Направление ветра. Высоту прилива. Он делал это каждый день. Утром. И в час. И в девять вечера. Потому что так было надо. Потому что если не записать – значит, не было. А если не было – то зачем он здесь?

Он ходил в деревню. Каждый день. В Горенду. В Гумбу. В Бонгу. Он приносил подарки. Бусы. Гвозди. Красные тряпки. Он садился на землю. И ждал. Папуасы подходили. Осторожно. Близко. Смотрели. Трогали. Улыбались. Иногда смеялись. Иногда хмурились. Он не понимал их слов. Но понимал жесты. Он записывал слова. В блокнот. Каждое новое слово. Как сокровище.

Он возвращался домой усталый. Голодный. Он ел рис. С кэрри. Без соли. Потому что соль кончилась. Он пил чай. Без сахара. Потому что сахар кончился. Он ложился на койку. Из двух корзин. Накрытых одеялом. И засыпал. Быстро. Как убитый.

Ночами было хуже.

Ночью он лежал и слушал. Как шумит море. Как шумит лес. Как кричат птицы. Как трещат цикады. Как пищат комары. Как капает вода. С потолка. На стол. На книги. На лицо. Он лежал и думал: что я здесь делаю?

Он не знал ответа. Он знал только, что должен быть здесь. Потому что иначе – зачем всё это? Зачем он уехал из России? Зачем бросил университет? Зачем оставил мать? Зачем плыл полгода? Зачем терпел штормы? Зачем терпел скуку? Зачем терпел страх?

Он знал только одно: если он уедет сейчас – он не узнает. А если не узнает – то всё было зря.

8

Ульсон и Бой болели.

Ульсон – швед. Бывший матрос. Он был ленивый. И трусливый. Он боялся папуасов. Он боялся лихорадки. Он боялся всего. Он лежал на койке. И стонал. И охал. И жаловался. Он говорил: «Мы умрём здесь. Мы все умрём». Он говорил это каждый день. Иногда по несколько раз. Он говорил это утром. И днём. И вечером. Он говорил это так часто, что Маклай перестал отвечать. Он просто молчал. И делал своё дело.

Бой – полинезиец. С острова Ниуэ. Он был молчаливый. Он не жаловался. Он просто лежал. И смотрел в потолок. Он болел. Сильно. Он не мог встать. Он не мог есть. Он таял. Как свеча. Он умирал. Медленно. И молча.

Маклай ухаживал за ними. Он готовил еду. Он носил воду. Он рубил дрова. Он давал лекарства. Он делал всё. Потому что больше было некому. Он не спал ночами. Он сидел возле них. Он слушал их стоны. Он думал: я не могу их бросить. Но я не могу и остаться с ними. Мне надо работать. Мне надо идти. Мне надо видеть людей. А они – они меня держат. Как якорь. Как камень на шее.

Он не злился. Он не жаловался. Он просто делал. Потому что так было надо.

9

Иногда он уходил в лес. Один. Без Ульсона. Без Боя. Без папуасов. Просто шёл. По тропинке. Вглубь. Он смотрел на деревья. На лианы. На цветы. На птиц. На бабочек. Он дышал. Глубоко. Полной грудью. Он слушал. Тишину. Настоящую. Без стонов. Без жалоб. Без страха.

Он садился на поваленное дерево. Закрывал глаза. И думал: вот оно. То, зачем я приехал. Не люди. Не наука. А это. Тишина. И лес. И я. Один.

Он открывал глаза. И видел муравья. На руке. Маленького. Чёрного. Он смотрел на него. Долго. Муравей полз. По пальцу. По ладони. По запястью. Маклай не сбрасывал его. Он смотрел. И думал: ты тоже живой. Ты тоже хочешь жить. Как и я. Как и папуасы. Как и Ульсон. Как и Бой. Мы все – живые. Мы все – хотим. Мы все – боимся. Мы все – умрём. И в этом – мы равны.

Он вставал. И шёл домой. К Ульсону. К Бою. К их стонам. К их страхам. Потому что он не мог их оставить. Потому что он был человек. А человек – это тот, кто не бросает. Даже когда хочется. Даже когда трудно. Даже когда нет сил.

10

Однажды ночью он сидел на веранде. И смотрел на море. Луна была полная. Большая. Жёлтая. Она висела над водой. И отражалась. Длинной дорожкой. От горизонта. До берега. Он смотрел на эту дорожку и думал: если бы я мог пройти по ней. Как по мосту. До луны. И оттуда – посмотреть на всё. На себя. На Ульсона. На Боя. На папуасов. На весь мир. Что бы я увидел? Что бы я понял?

Он встал. Пошёл в хижину. Достал дневник. Открыл. Написал: «Лунная ночь сегодня великолепна. В лесу фантастически хорошо. Качаясь в своем гамаке, подвешенном между деревьями, прислушиваясь к ночной музыке и созерцая разнообразие растительных форм, облитых лунным светом, *verlor mich ganz in der Contemplation der prachtvollen geheimnisvoll-fantastischen Umgebung... Да простят мне русские патриоты и реалисты эти строки!»

Он закрыл дневник. И лёг спать. Завтра – новый день. Завтра – опять. Идти. Смотреть. Записывать. Ждать. Пока они поймут. Пока не поверят. Пока не станут ему друзьями. А не дикарями. Не объектами. Не темой. А людьми. Такими же, как он. С такими же страхами. С такими же надеждами. С такой же жизнью. И с такой же смертью.


*Полностью потерялся в созерцании великолепного, таинственно-фантастического окружения.





Часть II. Смерть Боя

1

13 декабря 1871 года. Гарагаси.

Бой умирал уже две недели. Он лежал на койке. В углу. Лицом к стене. Он не жаловался. Он просто лежал. И молчал. Иногда он стонал. Тихо. Почти неслышно. Иногда он открывал глаза. И смотрел в потолок. Долго. Не мигая. Потом закрывал. И снова молчал.

Маклай знал, что это конец. Он видел это по рукам. Холодные. Потные. Костлявые. Он видел это по глазам. Ввалившимся. Погасшим. Он видел это по губам. Побелевшим. Он знал. Но он не говорил. Ни Ульсону. Ни Бою. Ни себе.

Он просто делал. Что мог. Менял повязки. Давал хину. Кипятил воду. Он знал, что это бесполезно. Но он делал. Потому что не делать было ещё хуже.

2

Утром 13 декабря он услышал, как Бой упал. С койки. На пол. Он бросился в комнату. Бой лежал на полу. Скорчившись. От боли. Он поднял его. Как ребёнка. Так он похудел за последнюю неделю. Он положил его на койку. Бой схватил его за шею. Холодными руками. Он хотел что-то сказать. Но не мог. Только смотрел. И держал. Крепко. Как будто боялся, что Маклай уйдёт. Что оставит его. Одного.

Маклай не ушёл. Он стоял. И ждал. Пока Бой отпустит. Потом он вышел. На веранду. И закурил. Первый раз за много месяцев. Он курил и смотрел на море. И думал: сейчас. Или через час. Или через два. Но сейчас.

Он вернулся в комнату. Бой лежал тихо. Глаза закрыты. Дыхание – едва слышное. Он сел рядом. На пол. И стал ждать.

Он ждал два часа. Может, три. Он не смотрел на часы. Он просто сидел. И смотрел. На Боя. На его лицо. На его руки. На его грудь. Которая поднималась. Всё реже. Всё слабее. Всё тише.

Потом он встал. Пошёл в кладовую. Взял хлороформ. Налил на вату. Поднёс к носу Боя. Бой дышал. Глубоко. Ещё. Ещё. Ещё. Потом перестал.

Маклай убрал вату. Посмотрел. Пульса не было. Он приложил руку к сердцу. Ничего. Приложил ко рту. Ничего. Он закрыл Бою глаза. И вышел.

3

Он сказал Ульсону: «Бой умер».

Ульсон сидел на веранде. Он смотрел на Маклая. И ничего не сказал. Потом заплакал. Тихо. Он не рыдал. Он просто плакал. И вытирал слёзы. Рукавом. И что-то говорил. Про Бога. Про волю его. Про то, что все там будем. Маклай слушал. И молчал. Потом сказал: «Надо его похоронить».

Ульсон спросил: «Как?»

Маклай ответил: «Ночью. В море».

Он не сказал Ульсону главного. Он не сказал, что хочет вскрыть череп. И сохранить мозг. Для науки. Потому что это был мозг полинезийца. А таких мозгов в европейских музеях почти нет. Он думал об этом давно. Ещё когда Бой заболел. Он знал, что это кощунство. Но он был учёным. А учёный – это тот, кто не упускает случая. Даже если случай – страшный.

Он сказал Ульсону: «Помоги мне».

Ульсон спросил: «Что делать?»

Маклай ответил: «Держи свечу».

Он достал инструменты. Ланцет. Пилу. Склянку со спиртом. Он работал быстро. Он не хотел думать. Он просто делал. Как на анатомическом столе. В Мессине. В Иене. В Гейдельберге. Но там были трупы незнакомых людей. А здесь – Бой. Который утром ещё держал его за шею. Холодными руками.

Он отрезал гортань. С языком. Со всеми мускулами. Он обещал это профессору. Давно. В Страсбурге. Профессор просил. Он обещал. И теперь он делал. Потому что обещал. Потому что не мог не сделать.

Когда он перерезал нервное сплетение, рука Боя дёрнулась. Ульсон вскрикнул. И уронил свечу. Стало темно.

Маклай сказал: «Дай другую».

Ульсон не двигался.

Маклай сказал: «Ульсон. Дай. Другую. Свечу».

Ульсон зажёг. Руки тряслись. Он смотрел на Маклая. Как на чудовище. Но не уходил. Потому что не мог. Потому что привык подчиняться.

Маклай закончил. Он положил гортань в склянку. Со спиртом. Закрыл. И сказал: «Всё».

4

Они завернули тело в мешки. Два мешка. Один в другой. Они зашнуровали. Оставили отверстие. Для камней. Потом пошли к шлюпке. В темноте. Они несли тело. Ульсон споткнулся. Упал. Тело упало на него. Маклай упал на тело. Они лежали. В темноте. На песке. Три тела. Одно живое. Два живых. И одно мёртвое. И никто не мог встать. Потом Маклай встал. Поднял Ульсона. Поднял тело. И понёс. Дальше.

Они положили тело в шлюпку. Вложили камни. Два пуда. В мешок. И оттолкнули шлюпку от берега.

И тут они увидели огни.

Один. Два. Три. Десять. Одиннадцать. Огни. На пирогах. Они шли от мыса Габина. К ним. Одиннадцать пирог. С факелами. С людьми. С копьями. Они шли на рыбную ловлю. Но они могли увидеть шлюпку. Могли подъехать. Могли увидеть мешок. И тогда – конец. Они решат, что белые убили человека. И убьют их. Или расскажут всем. И тогда – тоже конец. Доверие. Которое он строил месяцами. Рухнет. За одну ночь.

Маклай сказал: «Греби».

Ульсон спросил: «Куда?»

Маклай ответил: «Тише. Просто греби».

Они гребли. Тихо. Медленно. Чтобы не плескать. Не шуметь. Не привлекать внимания. Пироги шли параллельно. Близко. Так близко, что слышны были голоса. Смех. Разговоры. Они не видели шлюпку. Потому что у них были факелы. А факелы слепят. Они видели только своё пятно света. А вокруг – темнота. И в этой темноте – шлюпка. С мёртвым телом. И двумя живыми. Которые молились. Каждый своему богу. Чтобы их не заметили.

Их не заметили.

Пироги прошли мимо. И ушли. К рифу. Ловить рыбу. А они гребли дальше. В открытое море. Пока не отошли на милю. Потом остановились. Подняли мешок. И опустили за борт. Мешок пошёл ко дну. Быстро. Как камень. Потому что камни. Два пуда. Он не всплывёт. Никогда.

Они повернули назад. К берегу. Гребли молча. Пришли. Привязали шлюпку. Пошли в дом. Ульсон сразу лёг. Маклай сел за стол. Достал дневник. Открыл. Написал: «14 декабря. Вчера вечером мы похоронили Боя в море. Ночью. Чтобы туземцы не видели. Я взял его гортань. Для профессора. И кусок кожи с волосами. Для коллекции. Всё остальное – в море. Ульсон боится. Я – нет. Я сделал то, что должен был сделать. Как учёный. Как человек. Не знаю, как это назвать. Но я сделал.»

Он закрыл дневник. И лёг.

5

Но не заснул.

Он лежал в темноте. С открытыми глазами. И слушал. Как шумит море. Как шумит лес. Как капает вода. С потолка. На стол. На книги. На его совесть.

Он думал: что я сделал? Что я сделал?

Он не находил ответа. Потому что ответа не было. Был только Бой. Который умер. И которого он похоронил. Как собаку. Ночью. Тайком. Чтобы никто не видел. И гортань. В склянке. Со спиртом. Которая лежала на полке. И смотрела на него. Как укор.

Он встал. Подошёл к полке. Взял склянку. Посмотрел на неё. Долго. Потом поставил обратно. И вернулся на койку.

Он лежал и думал: я учёный. Я должен был это сделать. Для науки. Для будущего. Для того, чтобы люди знали. Чтобы они понимали. Чтобы они не боялись. Чтобы они не делили мир на чистых и нечистых.

6

На другой день пришли папуасы. Они спрашивали: «Где Бой?» Он отвечал: «Бой уехал. В Россию». Они не понимали. Они смотрели на него. И ждали. Он махнул рукой. В сторону моря. Они посмотрели. Туда. Где горизонт. И ничего не увидели. Только воду. И небо.

Они поверили. Потому что хотели верить. Потому что он был Маклай. Человек с луны. Который не врёт. Который не может врать. Потому что слово Маклая – одно.

Он смотрел на них. И думал: я солгал. Первый раз. Но не словами. А молчанием. А рукой. А взглядом. И они поверили. И это было хуже всего.

Потому что ложь – это ложь. Даже если она во спасение. Даже если она для их же блага. Даже если она – единственное, что осталось.

Он вернулся в хижину. Сел за стол. Достал дневник. И написал: «15 декабря. Туземцы спрашивали о Бое. Я сказал, что он уехал. Они поверили. Я не знаю, правильно ли я сделал. Но я сделал. И теперь буду жить с этим. Долго. Может быть, всегда.»

Он закрыл дневник. И пошёл к Ульсону. Тот лежал. И стонал. И жаловался. На судьбу. На Маклая. На весь мир. Маклай сел рядом. И стал слушать. Потому что больше было некому. Потому что он был человек. А человек – это тот, кто слушает. Даже когда не хочет. Даже когда устал. Даже когда сам готов кричать.

Он сидел и слушал. И думал: завтра будет новый день. Завтра я пойду в деревню. И буду улыбаться. И раздавать подарки. И записывать слова. И делать вид, что ничего не случилось. Потому что так надо. Потому что иначе – всё рухнет. Потому что доверие – это хрупкая вещь. И её надо беречь. Даже ценой правды. Даже ценой себя.

Он встал. И пошёл спать. Завтра – новый день. Завтра – опять.






Часть III. Запрет войны

1

Июль 1877 года. Бонгу.

Он вернулся с экскурсии. Усталый. Больной. Ноги в ранах. Голова кружится. Он шёл по берегу. К деревне. И ещё издали услышал: барум. Не обычный. Частый. Злой. Тревожный. Он знал этот звук. Так бьют, когда смерть. Когда война. Когда беда.

Он вошёл в деревню. И увидел: все вооружены. Копья. Луки. Стрелы. Топоры. Мужчины. Женщины. Дети. Все. И все смотрят на него. Как на чужого. Как на того, кто не поймёт. Не поможет. Не спасёт.

Он спросил: «Что случилось?»

Ему ответили: «Вангум умер».

Он знал Вангума. Молодой. Здоровый. Двадцать пять лет. Отец. Муж. Он умер два дня назад. Внезапно. Ни с того ни с сего. И теперь его отец. И дядя. И братья. Требовали войны. Требовали похода. На горные деревни. На мана тамо. Потому что смерть – это не смерть. Это оним. Заклятье. Кто-то. Где-то. Из горных деревень. Сделал так. Чтобы Вангум умер. И теперь надо идти. Убивать. Мстить. Пока не умрут все. Пока не отомстят.

Маклай сказал: «Войны не будет».

Они посмотрели на него. Как на сумасшедшего. Как на предателя. Как на того, кто не понимает. Отец Вангума сказал: «Ты не знаешь. Ты не наш. Ты не понимаешь. Это оним. Это заклятье. Мы должны идти».

Маклай сказал: «Я знаю. Я понимаю. Но войны не будет».

2

Он пошёл в Горенду. Там было то же. Барум. Тревога. Вооружённые люди. Отец Вангума. И его брат. Младший. Мальчик. Девять лет. Он тоже умрёт. Через несколько дней. От укуса змеи. Но Маклай не знает этого. Пока.

Он сказал: «Войны не будет».

Они сказали: «Мы пойдём. Мы должны. Это наш долг. Это наша месть».

Он сказал: «Если пойдёте – случится беда».

Они спросили: «Какая беда?»

Он ответил: «Увидите».

Он не сказал «тангрин». Потому что не хотел врать. Но он знал, что они подумают. Потому что они боятся тангрина. Землетрясения. Больше всего на свете. Они думают: если Маклай говорит «беда» – значит, тангрин. А тангрин – это конец. Это всё. Это смерть. Они не пойдут. Если тангрин. Они останутся. И будут ждать. Пока не пройдёт страх. Пока не остынет ярость.

Он вернулся домой. Сел на веранду. Закурил. Ульсон спросил: «Что там?»

Маклай ответил: «Война».

Ульсон сказал: «Надо уходить. Надо предупредить. Надо...»

Маклай сказал: «Не надо. Я запретил».

Ульсон посмотрел на него. Как на идиота. И ушёл. В свою комнату. Стонать. И жаловаться. На судьбу. На Маклая. На весь мир.

3

Ночью Маклай не спал. Он лежал и слушал. Как бьёт барум. В Горенду. В Бонгу. В Гумбу. Как воют женщины. Как кричат мужчины. Как готовятся к войне. Он лежал и думал: а если они пойдут? Что тогда? Я не могу их остановить. Я не бог. Я не вождь. Я просто человек. Который говорит: не надо. А они не слушают. Потому что они не верят. Потому что они не понимают. Потому что я для них – чужой. Белый. Странный. Каарам-тамо. Человек с луны. Который не ест свинину. Не берёт жён. Не пляшет. Не воюет. Что он знает о жизни? О смерти? О мести? Ничего. Он знает только свои книги. Свои цифры. Свои черепа. А они знают другое. Они знают: если не отомстить – умрёшь. Не от онима. От стыда. От того, что не сделал. Что не защитил. Что не убил. И тогда – что? Тогда они не люди. Тогда они – никто. И он не может им этого объяснить. Потому что они не поймут. Потому что у них другая логика. Другая жизнь. Другая смерть. И он может только одно: сказать «войны не будет». И ждать. Что они послушают. Не потому что поверят. А потому что испугаются. Не его. А тангрина. Которого нет. Но который для них – есть. И это – единственное, что он может. Единственное. И он ждёт. И не спит. И слушает барум. И думает: только бы не пошли. Только бы не пошли. Только бы не пошли.

4

Прошло два дня. Барум стих. Война не началась. Но не потому что они послушали. А потому что не сошлись. В Бонгу хотели идти на Тенгум-Мана. В Горенду – на другую деревню. И пока спорили. Пока кричали. Пока решали. Ярость остыла. Страх вернулся. Страх тангрина. Которого Маклай не обещал. Но который они сами придумали. И он сработал. Лучше любого оружия. Лучше любого запрета. Лучше любого слова.

Он узнал об этом через неделю. От Туя. Старый папуас пришёл к нему. Сел. Закурил. И сказал: «Мы не пойдём. Боимся. Если пойдём – тангрин. Ты говорил».

Маклай сказал: «Я не говорил».

Туй сказал: «Говорил. Или не говорил. Всё равно. Мы боимся».

Маклай сказал: «Хорошо. Бойтесь. Но не воюйте».

Туй кивнул. И ушёл. А Маклай остался. Сидеть. На веранде. И думать: я сделал это. Я остановил войну. Не силой. Не оружием. Не уговорами. А страхом. Который они сами придумали. И это – грязно. Но это – работает. И значит – я прав. Значит – я нужен. Значит – я не зря здесь. Не зря. Не зря. Не зря.

5

Но через месяц умер брат Вангума. Мальчик. Девять лет. От укуса змеи. И снова барум. И снова ярость. И снова война. И Маклай снова сказал: «Войны не будет». И они снова послушали. Потому что боялись. Не его. А тангрина. Которого не было. Но который был. В их головах. В их страхе. В их жизни.

И он подумал: я обманываю их. Каждый раз. Не словами. А молчанием. Не говорю «да». Не говорю «нет». Говорю «может быть». И они боятся. И не воюют. И живут. И это – хорошо. Но это – ложь. А ложь – плохо. Но если ложь спасает жизни – то что важнее? Правда или жизнь? Я не знаю. Я учёный. А учёный должен знать. Но я не знаю. И никто не знает. И никто не скажет. И я делаю. Что делаю. И надеюсь. Что это правильно. И что они простят. Когда-нибудь. Когда поймут. Что я хотел. Как лучше. Для них. Для всех. Для жизни. А не для смерти.

6

Он пришёл в Бонгу. Вечером. Когда солнце садилось. И окрашивало хижины в красный цвет. Все собрались. Старики. Мужчины. Женщины. Даже дети. Смотрели на него. И ждали. Что он скажет. Что он сделает.

Он встал. Посреди площадки. И сказал: «Войны не будет. Если пойдёте – случится беда. Большая беда. Я не говорю какая. Но вы увидите. Сами. Если пойдёте».

Наступило молчание. Долгое. Тяжёлое. Потом один из стариков спросил: «Тангин?»

Маклай не ответил. Он просто смотрел. И молчал. И они поняли. Так, как он хотел. Чтобы поняли. И испугались.

Они испугались.

Он пошёл домой. И по дороге встретил старика. Который бежал за ним. Запыхавшись. И спросил: «Маклай. Скажи. Будет тангрин?»

Маклай сказал: «Может быть».

Старик остановился. И посмотрел на него. Долго. Потом повернулся. И побежал обратно. В деревню. Крича на ходу: «Я говорил! Я говорил! Тангин будет! Если пойдём!»

Маклай смотрел ему вслед. И думал: я не сказал «да». Я сказал «может быть». Но этого достаточно. Потому что страх – сильнее правды. Страх – сильнее всего. И это – моё оружие. Единственное. Которое у меня есть.






Часть IV. Возвращение

1

Март 1883 года. Берег Маклая.

Он стоял на палубе корвета «Скобелев» и смотрел на берег. Тот же берег. Те же горы. Те же облака на вершинах. Тот же лес. Тот же песок. Только его нет. Его дома нет. Его хижины нет. Ничего нет. Только память. И шесть лет.

Он сошёл на берег. У мыска Обсервации. Там его встретили. Несколько стариков. Из Гумбу. Они узнали его. Сразу. Они сказали: «Маклай». Не вопрос. Утверждение. Как будто он ушёл вчера. Как будто не было шести лет. Как будто время не прошло. Они сказали: «Ты вернулся». Он сказал: «Вернулся». Они сказали: «Мы знали». Он сказал: «Я обещал». Они сказали: «Ты обещал». И замолчали. Потому что больше нечего было сказать. Потому что всё уже было сказано. Шесть лет назад. Когда он уезжал. И говорил: «Я вернусь». И они не верили. Но ждали. И вот – дождались.

2

Утром он пошёл в Бонгу. По знакомой тропинке. Но тропинка была незнакомая. Она заросла. Кустарником. Лианами. Деревьями. Он шёл и не узнавал. Где была деревня? Где были хижины? Где были площадки? Где были люди? Он шёл и видел: пустырь. Трава. Кусты. Развалины. Две хижины. Может, три. И всё. Он остановился. И спросил: «Где все?» Ему ответили: «Умерли. Или ушли.» Он спросил: «Куда ушли?» Ему ответили: «В горы. В другие деревни. Кто куда.» Он спросил: «Почему?» Ему ответили: «Боялись. Онима. Войны. Смерти. Ушли.» Он кивнул. И пошёл дальше.

Он пришёл в Горенду. Там было то же. Или хуже. Две хижины. Может, одна. Он не считал. Он просто смотрел. И вспоминал. Как он жил здесь. Как лечил Туя. Как сидел у костра. Как слушал песни. Как пил кеу. Как запрещал войну. Как говорил: «Войны не будет.» И они слушали. И не воевали. А теперь – никого. Ни Туя. Ни Вангума. Ни его брата. Ни отца. Никого. Только он. И память. И пустота.

Он спросил: «Туй?» Ему ответили: «Умер.» Он спросил: «Когда?» Ему ответили: «Давно. Года два. Может, три.» Он спросил: «Как?» Ему ответили: «Старость. Болезнь. Не знаем.» Он кивнул. И замолчал. Потому что больше нечего было сказать. Потому что Туй был его другом. Первым. Единственным. Который пришёл к нему. Когда корвет ушёл. И сказал: «Тебя убьют.» И не ушёл. И остался. И помогал. И верил. И ждал. И не дождался. Умер. Без него. Без прощания. Без слова. Просто умер. Как все. Как все умирают. И он не успел. Не успел сказать: «Спасибо.» Не успел сказать: «Прости.» Не успел сказать: «Ты был мне другом.» Не успел. Потому что шесть лет. Потому что океан. Потому что жизнь. Которая не ждёт. Которая не спрашивает. Которая просто идёт. И забирает. И не возвращает.

Он пошёл в Гарагаси. На то место. Где был его дом. Где была его хижина. Где он жил. Где он умирал. Где он воскресал. Каждый день. Где он писал дневник. Где он резал Боя. Где он хоронил его. В море. Ночью. Где он говорил с папуасами. Где он учил их язык. Где он записывал слова. Где он жил. По-настоящему жил. Шесть лет. А может, больше.

Он пришёл. И не узнал. Всё заросло. Всё. Кустарник. Деревья. Лианы. Трава. Он нашёл только сваи. Полдюжины. Гнилые. Чёрные. Вросшие в землю. Всё. Что осталось. От дома. От жизни. От него. Он сел на одну из свай. И закурил. И посмотрел. Вокруг. На лес. На море. На небо. И подумал: вот и всё. Вот и всё. Вот и всё.

3

Он вернулся на корвет. Вечером. Усталый. Больной. Ноги в ранах. Голова кружится. Он сел за стол. В каюте. Достал дневник. Открыл. И написал: «18 марта 1883 года. Я вернулся на берег Маклая. Через шесть лет. Я не узнал его. Всё заросло. Деревни исчезли. Люди умерли. Или ушли. Туй умер. Я не успел. Я не успел сказать ему. Ничего. Я не успел. Я не успел. Я не успел.»

Он закрыл дневник. Лёг. И заснул. Сразу. Как убитый.

4

Утром он снова пошёл на берег. Он хотел успеть. Хотя бы что-то. Хотя бы кого-то. Он привёз подарки. Семена. Животных. Бычка. Корову. Козла. Коз. Он хотел оставить их. Чтобы они жили. Чтобы деревня возродилась. Чтобы люди вернулись. Чтобы было не зря. Чтобы было не напрасно. Чтобы не только смерть. Но и жизнь.

Он собрал туземцев. Тех, кто остался. Немногих. Он сказал: «Я привёз вам животных. Постройте загон. И они будут жить. И вы будете жить. И всё будет хорошо.» Они слушали. И кивали. И не понимали. Потому что никогда не видели коров. Никогда не видели коз. Никогда не видели такого. Они боялись. Но соглашались. Потому что он просил. А его просьба – это закон. Потому что он – каарам-тамо. Человек с луны. Который вернулся. Который обещал. И сдержал. И они верили ему. Даже сейчас. Даже когда всё рухнуло. Даже когда деревни исчезли. Даже когда смерть победила. Они верили. Потому что он – единственный. Кто не умер. Кто не ушёл. Кто вернулся. И значит – он прав. И значит – всё не зря.

5

Он уехал через три дня. Он стоял на палубе. И смотрел. Как удаляется берег. Тот же берег. Те же горы. Тот же лес. Только его нет. Только его дома нет. Только его жизни там нет. Только память. И шесть лет. И пустота.

И он подумал: я больше не вернусь. Я знаю. Я больше не вернусь. Потому что нельзя вернуться дважды. Потому что время не стоит. Потому что жизнь не ждёт. Потому что всё прошло. Всё. И ничего не осталось. Кроме памяти. И дневника. И гортани Боя. В склянке. Со спиртом. Которая ждёт. В музее. В Европе. Которая расскажет. Всем. Кто захочет. Что здесь был человек. Который жил. Который любил. Который верил. Что все – люди. И что это – правда. Даже если никто не верит. Даже если все забыли. Даже если он умер. И его нет. И никогда не будет. Но правда – останется. Потому что правда – это не он. Это – то, что он делал. Что он говорил. Что он записывал. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. И это – навсегда. Навсегда. Навсегда.






Часть V. Учитель

1

1886 год. Ясная Поляна.

Он приехал осенью. Долго ехал. Сначала поездом. Потом на лошадях. Дорога была длинная. И он думал. О чём? О том, что писал ему Толстой. О том, что не решался ответить. О том, что стыдился своей славы. И о том, что боялся разочаровать.

Он приехал в усадьбу. Большой дом. Старый. С колоннами. Парк. Липы. Осенние листья. Красные. Жёлтые. Он вышел из экипажа. И остановился. Смотрел. Как мальчик. Который пришёл в гости. И не знает. Как войти.

На крыльцо вышел человек. Бородатый. В рубахе. Подпоясанный. Босой. Он смотрел на него. Долго. Потом улыбнулся. И сказал: «Николай Николаевич? Наконец-то. Я вас ждал».

Он сказал: «Лев Николаевич?»

Тот кивнул. И пошёл навстречу. И обнял его. Крепко. Как сына. Как брата. Как друга.

Они сидели в кабинете. Большом. С низкими потолками. Книги. Всюду книги. На полках. На столах. На стульях. На полу. Он смотрел на них. И думал: вот он. Тот. Который написал письмо. Который понял. Который сказал: «Ваш опыт общения с дикими составит эпоху в науке о том, как жить людям друг с другом».

Толстой смотрел на него. Внимательно. Как будто читал. Как будто видел насквозь. И молчал. Долго. Потом сказал: «Вы устали. С дороги. Выпейте чаю. Потом будем говорить».

Он выпил чаю. С мёдом. С вареньем. С хлебом. И почувствовал. Как оттаивает. Что-то внутри. Что-то. Что замерзло. За годы. За месяцы. За дни. В которых он был один. Всегда один. Даже среди людей.

Толстой сказал: «Я прочитал ваши брошюры. Все. И знаете, что я думаю?»

Он покачал головой.

Толстой сказал: «Вы доказали. То, что я всегда знал. Что человек – везде человек. Что доброта и правда – сильнее пушек и водки. Что можно жить. По-другому. Без насилия. Без страха. Без разделения на чистых и нечистых. Вы доказали это. Собой. Своей жизнью. И я. Я преклоняюсь. Перед вами».

Он молчал. Потому что не знал. Что сказать. Потому что не привык. К похвале. Потому что всегда считал. Что не сделал. И половины. Что мог бы. Что должен был.

Толстой сказал: «Но я хочу знать. Всё. Как вы там жили? Что видели? Что поняли? Расскажите. Не для печати. Для меня. Для души».

И он начал рассказывать.

2

Он рассказал о первом дне. О страхе. О том, как шёл по воде. По пояс. С красной тряпкой в руке. И думал. Что сейчас. Из кустов. Вылетит стрела. И всё закончится. Но не закончилось.

Он рассказал о Бое. О том, как тот умирал. Как держал его за шею. Холодными руками. Как он ждал. Два часа. Три. А потом взял хлороформ. И Бой перестал дышать. И как он потом резал. Ночью. Со свечой. И рука дёрнулась. И Ульсон уронил свечу. И стало темно.

Он рассказал о войне. О том, как запрещал. Как пугал тангрином. Которого нет. Как ложь спасала жизни. И как он не знал. Что важнее. Правда или жизнь. И до сих пор не знает.

Он рассказал о Туе. О старом папуасе. Который пришёл к нему. Первым. Который сказал: «Тебя убьют». И не ушёл. И остался. И помогал. И верил. И ждал. И умер. Без него. И он не успел. Сказать. Спасибо. Прости. Ты был мне другом.

Он рассказал о возвращении. О том, как не узнал берег. Как всё заросло. Как нашёл только сваи. Гнилые. Чёрные. Как сел на одну из них. И закурил. И понял. Что всё. Что больше не вернётся. Что нельзя вернуться дважды.

Он говорил. И голос его дрожал. И слёзы. Где-то там. Внутри. Подступали. К глазам. Но не выходили. Потому что он привык. Держать. Всё держать. Внутри. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не знал. Как ему больно. Как ему страшно. Как ему одиноко.

Толстой слушал. Не перебивал. Только иногда кивал. И глаза его. Были влажные. И он смотрел на него. Как на сына. Как на брата. Как на человека. Который сделал. То, что он. Толстой. Не смог. Не решился. Не посмел.

Когда он закончил. Толстой долго молчал. Потом сказал: «Вы знаете. Что я вам скажу?»

Он покачал головой.

Толстой сказал: «Вы не учёный. Вы – святой. Вы не изучали людей. Вы их спасали. Вы отдавали себя. За них. За всех. За папуасов. За Ульсона. За Боя. За Туя. За всех. Кто был рядом. И кто умер. И кто остался. Вы – святой. И я. Я недостоин. Развязать ремень. Вашей обуви».

Он сказал: «Нет. Я не святой. Я просто человек. Который делал. Что мог. Который не мог. Иначе. Потому что если бы мог. Если бы уехал. Если бы бросил. Если бы не вернулся. То зачем? Зачем всё?»

Толстой сказал: «Вот именно. Вот именно. Зачем. Если не для того. Чтобы спасать. Чтобы любить. Чтобы отдавать. Вы это поняли. Там. На краю света. Среди дикарей. Которых все считали животными. А вы. Вы увидели в них. Людей. Братьев. Сестёр. Детей. И они. Они ответили вам. Тем же. Потому что человек. Везде человек. И это – самое важное. Что я знаю. И что вы доказали. Своей жизнью».

3

Он уехал через неделю. Толстой провожал его. До экипажа. Долго смотрел. Как удаляется. Как исчезает. За поворотом. И потом. Вернулся. В дом. В кабинет. Сел за стол. И написал. В дневник. Одну строчку: «Приезжал Миклухо-Маклай. Святой человек. Дай Бог. Каждому. Такую жизнь».

А он ехал. По осенней дороге. И думал. О Толстом. О его словах. О том. Что он не святой. Что он просто. Делал. Что мог. Что чувствовал. Что любил. Что терял. Что не успел. Многого. Но успел. Главное. Успел сказать. Своей жизнью. Что человек – везде человек.








Эпилог

Он умер в 1888 году. В Петербурге. В больнице. Один. Без жены. Без детей. Без наследников. Только с дневниками. Которые лежали рядом. На столе. И смотрели на него. Как смотрела склянка с гортанью Боя. Долго. Молча. И он смотрел на них. И думал: я сделал. Что мог. Я не успел. Многого. Но я сделал. Я сказал. Что человек – везде человек. И это – правда. И это – останется. Даже когда меня не будет. Даже когда все забудут. Даже когда мир снова разделится на чистых и нечистых. Правда – останется. Потому что она – не во мне. Она – в тех. Кто жил рядом. Кто верил. Кто ждал. Кто умер. И кто, может быть, ещё живёт. Где-то. В горах. В лесах. На берегу. Который назвали его именем. И который он больше не увидит.

Он закрыл глаза. И вспомнил. Море. И луну. И дорожку. От горизонта. До берега. По которой он хотел пройти. Как по мосту. До луны. И оттуда – посмотреть на всё. На себя. На Ульсона. На Боя. На папуасов. На весь мир. И понять. Что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Он не успел.

Но он шёл. Всю жизнь шёл. По этой дорожке. И не дошёл. Потому что дорожка – это не путь. Это – жизнь. А жизнь – это не цель. Это – движение. Которое не заканчивается. Пока ты жив. А когда ты умираешь – оно не заканчивается. Оно продолжается. В других. В тех, кто помнит. В тех, кто верит. В тех, кто идёт. По той же дорожке. К той же луне. К той же правде.

Он улыбнулся. И закрыл глаза. И умер. Тихо. Как Бой. Как Туй. Как все. Как все умирают. Но его смерть – не была концом. Потому что он оставил после себя. Не детей. Не богатство. Не славу. Он оставил после себя – правду. О том, что человек – везде человек. И эту правду – нельзя убить. Нельзя сжечь. Нельзя забыть. Потому что она – не в книгах. Не в дневниках. Не в музеях. Она – в сердцах. В тех сердцах, которые он тронул. Своей жизнью. Своей верой. Своей любовью. К людям. Которые были не такие, как он. Но которые были – люди. Такие же. Как он.