Возвращение Пиковой дамы Глава 23 Дом Пушкина

Глава 23. Дом Пушкина

Ответ Пушкина пришел на следующий день.
«Милостивый государь, князь Томский!
Письмо Ваше получил. Если господин Верещагин желает при мне снять с карты пиковой дамы отпечатки пальцев и может поручиться, что сие будет сделано без повреждения самой карты, – я не вижу причин отказывать. Предупреждаю, однако, что дозволю лишь такие действия, которые не изменят её вида и не повредят ей ни в малейшей степени.
Прошу господина Верещагина явиться ко мне 18 мая в час пополудни. Времени более назначенного уделить не смогу. Остаюсь с искренним уважением. А. Пушкин»
После женитьбы Пушкин поселился на Невском проспекте – центральной, оживлённой улице Петербурга, с широкими тротуарами, красивыми фасадами каменных домов, магазинами, кофейнями и кондитерскими.
Дом №;12, где он жил представлял собой типичный для той эпохи городской особняк: двухэтажный каменный фасад с высокими окнами, парадной лестницей, ведущей в квартиры на втором этаже, и служебными помещениями для прислуги на первом.
Квартира была скромной по размеру, но светлой. Гостиная с большими окнами  выходила на Невский, а комнаты были обставлены мебелью в стиле ампир – диваны с изящными резными ножками, письменный стол, книжные шкафы, пианино. В гостиной Пушкин принимал знакомых литераторов, устраивал чтения своих новых стихов.
  Рядом на Невском кипела жизнь: кареты, прохожие, уличные музыканты, лавки с тканями и изделиями ручной работы. Через несколько домов находились знаменитые магазины и кофейни, куда Пушкин часто заглядывал, чтобы встретиться с друзьями или почитать свежие газеты.
В указанный день и час Верещагин остановился у порога.
Комната была освещена неярко: весенний день стоял серый, но Пушкин не зажигал свечей, довольствуясь холодным светом из окна. На письменном столе лежали тетради,  исписанные быстрым, неровным почерком, и между ними, под тонким стеклом карта – Дама пик. Он привык иметь дело с предметами, которые служили уликами: письмами, перстнями, платками. Но эта карта не принадлежала к их числу – по крайней мере, до сих пор.
– Вот она, – сказал Пушкин. – Та самая. Я не прикасался к ней.
Из другой комнаты показалась Наталья Николаевна, жена Пушкина. Она была в лёгком домашнем платье из тонкого тёмно-синего шёлка с мягкой кружевной оборкой на воротнике, волосы собраны в простую, но аккуратную причёску.
– Кто это? – спросила она, слегка приподняв бровь.
– Натали,– сказал Пушкин тихо, – это ко мне по делу. Тебе это неинтересно.
– Заказать чай или кофе?
– Чай, будет кстати.
Она чуть поклонилась, задержав взгляд на осторожных движениях Верещагина, и ушла
— Моя супруга обожает гостей, – объяснил Пушкин, а Верещагин поставил на стол небольшой кожаный футляр и раскрыл его.
Внутри лежали листы тонкой бумаги, коробочка с черным порошком, мягкая кисточка. Он надел перчатки и действовал медленно, без суеты, словно знал: спешка здесь равна  утрате. Открыл рамку, снял стекло. Затем, задержав дыхание, посыпал поверхность карты едва заметным слоем черного порошка – так легко, будто на неё осел пепел давно погасшего огня.
– Забавно, – тихо сказал Пушкин. – Карта прожила столько рук, а вы надеетесь, что она вспомнит одну.
– Она не вспоминает, – ответил Верещагин. – Она показывает.
Он сдул с карты лишний порошок, приложил к ней лист липкой бумаги, пригладил его кончиками пальцев, почти не надавливая. В комнате стояла тишина, в которой слышно было, как за окном проехала карета.
Когда он снял бумагу, на ней проступили линии – слабые, но различимые. Чужие руки оставили следы, не ведая, что это когда-нибудь станет доказательством.
Пушкин наклонился, не прикасаясь, лишь всматриваясь.
– Я всё время думал, – что тайна здесь в числе. В тройке, семёрке, тузе.
Он усмехнулся.
– А выходит – в отпечатках пальцев.
Верещагин аккуратно убрал оттиски в папку.
– Сударь, мне потребуется свидетельство, – сказал он, – о том, что оттиски были сняты при вас.
Пушкин кивнул без колебаний.
Он взял чистый лист и написал быстро, без черновика, тем же почерком, каким только что рождались стихи:
«Свидетельствую сим, что карта, известная под именем пиковой дамы, находилась у меня и что в моём присутствии с неё были сняты отпечатки пальцев господином Верещагиным, без повреждения самой карты. С.-Петербург. 18 мая 1832 года».
  Он поставил подпись – чётко, разборчиво, без росчерков.
– Странно, – сказал Пушкин, глядя на свою подпись. – Обычно я подписываюсь под вымыслом.
  Он помолчал и добавил:
  – А теперь – под фактом.
 Верещагин поблагодарил, вложил карту под стекло и повесил рамку на место, сделав предварительно несколько фотоснимков.
Появилась Наталья Николаевна с подносом, на котором стояли чайник, чашки и печенье.
– Вот, пожалуйста, – сказала она, слегка улыбаясь, – чай горячий.
Пушкин кивнул, усаживаясь рядом с Верещагиным. Он налила чай в чашки, аккуратно поставила их перед ними и снова отошла в тень, наблюдая за разговорами мужа.
– Господин Верещагин,– начал Пушкин, осторожно поднимая чашку к губам, – признаюсь, что никогда прежде не имел возможности беседовать с человеком вашей профессии так близко. Я всегда читал о сыщиках и их приключениях, но это кажется чем-то почти невероятным. Скажите, каковы ваши методы?
Верещагин усмехнулся, слегка опершись на спинку кресла:
  – Простейшие на первый взгляд приёмы часто оказываются самыми действенными. Например, наблюдение. Человеческая натура выдаёт себя в мельчайших жестах. Но есть и новейшие способы – назад никто и не думал, что пальцы могут оставлять следы, что у всех людей они – разные, и что их можно использовать для установления истины.
Пушкин слушал, глаза блестели.
  – Удивительно, – сказал он. – То есть вы фактически способны доказать факт, который иначе остался бы тайной?
– Именно, – кивнул Верещагин. – А тайны, господин Пушкин, часто скрываются в мелочах. Пачка бумаги, след на полу, царапина на двери – все они могут рассказать историю. Иногда я возвращаюсь к закрытому делу, и вся картина вдруг становится ясной по-другому.
– И вы постоянно наблюдаете, анализируете, сопоставляете? Это требует терпения, внимательности… А есть ли случаи, что особенно поразили вас своей хитростью или дерзостью?
Верещагин задумался, улыбка мелькнула на его лице.
  – Бывают случаи, которые поражают даже опытного сыщика, – у меня были такие, но их раскрывать я не имею права.
  – Как это впечатляюще, вы видите мир иначе. Не только глазами, но и умом, рассудком, вниманием к деталям…  Да, господин Верещагин, ваши наблюдения и методы – настоящее сокровище для литератора. Можно многому научиться. И кто знает, какие сюжеты ждут своего часа. Я рад, что с вами познакомился. Надеюсь эта встреча не последняя.
Когда Верещагин ушёл, Пушкин вернулся к столу, взял перо и, глядя на пиковую даму, начал быстро писать. Рука его двигалась уверенно, словно всё главное было решено ещё до того, как сажа коснулась бумаги.