Дедова ложка. Глава 1. Мальчик на фотографии

— Максимка! Ужинать!
Максимка не отозвался. Он сидел на полу в комнате деда — вернее, в комнате, которая была дедовой, а теперь стала «кабинетом», хотя в кабинете не было ни стола, ни компьютера, а стоял старый сундук, шкаф и кровать с никелированными шариками.
На антресолях Максимка искал мяч. Мяч закатился туда ещё в прошлый вторник, и с тех пор про него все забыли, кроме Максимки. Но вместо мяча он нащупал что-то длинное, завёрнутое в тряпку.
Он стащил находку вниз. Развернул.
Это была шашка.
Настоящая. Тяжёлая. С потемневшей от времени рукояткой, похожей на птичью голову, и с ножнами, обитыми серебряной полоской, на которой стёрлась, но ещё читалась надпись: «Егору Фомичу — за верность».
Максимка даже дышать перестал. Он знал это имя. Егор Фомич — это прадед. Тот самый, с фотографии, которая висела в коридоре: казак с усами, в папахе, с шашкой на боку. Бабушка говорила: «Он с Дона уехал. В Москву. И с тех пор мы — москвичи».
— Мы москвичи, — тихо сказал Максимка шашке. — А он был казак.
Он сунул руку обратно в тряпку — посмотреть, нет ли там ещё чего. И нащупал.
Маленькая. Тёмная. Деревянная.
Ложка.
Странная какая-то — не такая, как у них на кухне. Неглубокая, тёмная от старости, с короткой ручкой. А на ручке, сбоку, криво, будто ножом, нацарапаны две буквы: «Е. Ф.» — прямо по дереву, глубоко, наспех.
Максимка повертел её в руках. Ложка была тёплая — так, будто её только что держали. Он даже на секунду приложил её к уху — и сам над собой усмехнулся: ну и глупость.
— Егор Фомич, — сказал он вслух. — Тоже мне. Егор Фомич и ложка.
Бабушка говорила: прадед ложку эту в зубах держал весь поход. Смеялся — «человек без ложки на войне не человек».
Из-за двери снова донеслось:
— Максимка! Я кому говорю? Каша стынет!
— Иду! — крикнул он, но не сдвинулся с места.
Он смотрел на клинок и вдруг заметил под тряпкой ещё что-то. Маленький тёмный картонный квадратик — старая фотография. На ней был тот же казак, Егор Фомич, только молодой, без усов, и рядом с ним стоял мальчик в рубахе и шароварах. Мальчику было лет девять. Столько же, сколько Максимке.
Максимка вгляделся.
Мальчик как мальчик. Только одежда странная — не по-нашему. И улыбка у него была хитрая, будто он знал что-то, чего не знал фотограф.
— Ты кто такой? — спросил Максимка.
— А ты кто такой? — вдруг ответили сзади.
Максимка подскочил и обернулся.
На подоконнике, свесив ноги в сапожках, сидел мальчишка. В рубахе, в шароварах с лампасами, с чубом, выбившимся из-под фуражки. Точь-в-точь как тот, на фотографии. Только живой. И слегка пыльный, будто только что с дороги.
— Ты… — Максимка попятился и наступил на шашку. — Ты откуда?
— С Дону, — спокойно сказал мальчишка, будто это был обычный ответ, вроде «из Пятигорска» или «с третьего этажа». — Тимоха. А тебя как?
— Ма… Максим.
— Максимка, значит, — Тимоха кивнул сам себе. — Здорово. А это у тебя откуда? — он кивнул на фотографию в Максимкиной руке.
— Нашёл. На антресолях. Это мой прадед.
— А это? — Тимоха вдруг кивнул на ложку, которую Максимка всё ещё держал в другой руке.
— Тоже нашёл. Там же. Тоже его, наверное. Тут буквы — «Е. Ф.», видишь?
Тимоха спрыгнул с подоконника — мягко, как будто спрыгнул не с подоконника, а с седла. Подошёл, заглянул в фотографию и вдруг улыбнулся — той самой хитрой улыбкой.
— Ишь ты. Егора Фомича помню. У него ещё шрам на левой руке был, от турецкой сабли.
Максимка заморгал.
— Откуда ты его помнишь? Ему было… — он попытался посчитать в уме и запутался.
— Сто лет, — сказал Тимоха просто.
— Люди столько не живут.
— Люди — не живут, — согласился Тимоха. — А я не совсем чтоб обычно. Я внук деда Тимофея. А дед мой… — он задумался, подбирая слово, — …нигде не живёт. Он везде. Он мне вот это оставил.
Он вытащил из кармана маленькую деревянную дудочку — тёмную, гладкую, всю покрытую вырезанными узорами. Она была меньше ладони.
— Что это? — спросил Максимка.
— Дудочка. — Тимоха пожал плечами, будто это всё объясняло. — Дед сказал: свистни — и увидишь, откуда ты родом.
— И что, работает?
— А ты как думал? Я ж тут?
Максимка уставился на него.
— Погоди. То есть ты хочешь сказать — если я свистну, я увижу…
— Казаков, — сказал Тимоха. — Наших. Тех, что были до тебя. Хочешь?
В коридоре послышались шаги.
— Максимка! — мамин голос уже с ноткой раздражения. — Немедленно за стол!
Максимка оглянулся на дверь. Потом — на шашку в ножнах. На фотографию. На ложку. На мальчишку с дудочкой. На секунду ему стало страшно: а вдруг мама войдёт и спросит «а это кто?», а мальчишка исчезнет, как сон. И тогда всё — каша, уроки, «мы москвичи», и шашка обратно на антресоли.
Он решился.
— Хочу, — сказал Максимка.
Тимоха ухмыльнулся, поднёс дудочку к губам.
— Держись за меня. И ложку прихвати.
— Зачем?
— Затем, что вещь своя на чужой стороне дорогого стоит. — Тимоха подмигнул. — А в первый раз всех шатает.
Максимка схватился за его рубаху, а ложку зажал в кулаке.
Тимоха свистнул.
Каша в тот вечер всё-таки остыла.