Дедова ложка. Глава 2. Откуда взялись казаки

Максимку швырнуло так, что он зажмурился и вцепился в Тимохину рубаху обеими руками.
В ушах засвистело. Не как от дудочки — а как ветер в трубе. Что-то холодное хлестнуло по лицу, потом стало тепло, потом запахло дымом и полынью. И всё стихло.
Максимка открыл глаза.
Они стояли на берегу реки. Широкая, спокойная, она текла куда-то вдаль, к низкому солнцу, и вода в ней была не синяя, а медная, будто в неё налили чая. Ковыль шелестел. Никаких домов, никаких машин — во все стороны только степь, степь и небо.
Максимка обернулся и не увидел ни подъезда, ни балкона, ни дедова сундука.
— Тимоха… — сказал он тихо. — А Москва где?
— Далеко, — Тимоха присел на корточки, сорвал травинку и пожевал. — Лет на пятьсот отсюда. Может, больше.
— На пятьсот?! — голос у Максимки дал петуха.
— Ну а ты думал? — Тимоха пожал плечами. — Свистнули, вот и приехали.
Максимка сел прямо на траву. Ноги как-то сами подкосились. Он посмотрел на свои кроссовки — синие, с белыми полосками, — и на ковыль вокруг. Одно с другим не вязалось совершенно.
— А это что за река? — спросил он, чтобы хоть что-нибудь спросить.
— Дон, — сказал Тимоха. — Матушка.
— Дон? Настоящий?
— Ага. Тот самый.
Максимка снова посмотрел на воду и вдруг понял, что это точно тот самый Дон — потому что бабушка всегда говорила про него «Дон-батюшка», и вот он, настоящий, широкий и медный, и на нём сидят…
— Тимоха, — прошептал Максимка. — Смотри.
Чуть ниже по берегу горел костёр. У костра сидели люди. Немного — человек десять. Оборванные, загорелые до черноты, кто в чём: один в драной свитке, второй в татарском халате, третий вообще в рубахе, перетянутой верёвкой. Один, седой и кряжистый, чинил сеть. Другой точил на камне длинный нож. Третий спал, укрывшись тулупом.
Максимка хотел было выйти к ним — познакомиться, спросить дорогу, — но Тимоха его придержал.
— Тихо. Сначала послушай.
И Максимка прислушался.
— …а я тебе говорю, Игнат, — гудел один, лысый, с серьгой в ухе. — Князь-то наш снова подать накинул. За то, что мы тут живём, ему плати. За то, что не умерли, ему плати!
— Так чего ж ты уехал-то? — спросил тот, что точил нож.
— А чего мне на месте сидеть? — лысый сплюнул в костёр. — Боярину кланяйся, князю кланяйся, хану кланяйся. Тьфу. Я никому кланяться не хочу.
— И я не хочу, — вздохнул кто-то из темноты.
— И я, — сказал третий.
Все помолчали. Костёр трещал.
И тогда заговорил седой, тот, что чинил сеть. Голос у него был негромкий, но как будто из-под земли — все сразу повернулись к нему.
— Вот и выходит, братцы, — сказал он, не отрываясь от сети, — что собрались мы тут все разные. Кто из Рязани, кто из Новгорода, кто от Литвы бежал, кто от самого хана ушёл. И ни один из нас не хочет больше никому кланяться.
— Верно, — сказали у костра.
— И стало быть, — седой поднял глаза, — надо нам теперь решить, как жить будем. Не по-княжески, не по-хански — а по-своему.
— Вольно! — сказал лысый и стукнул кулаком по колену.
— Вольно, — повторили вокруг.
— Вот, — тихо сказал Тимоха Максимке. — Слышал? Вот так и началось.
— Что началось? — не понял Максимка.
— Казаки, — Тимоха смотрел на костёр так же внимательно, как и Максимка. — Наши. Первые. Видишь — они все из разных земель. Татарин, рязанец, ещё кто-то. Но раз воля у них одна, то и народ один.
— А почему они ушли? — спросил Максимка.
— А ты бы остался, если бы тебе сказали — кланяйся, шапку снимай, подать неси, а захотят — тебя самого в полон возьмут?
Максимка подумал.
— Нет.
— Ну вот и они не остались.
Максимка смотрел на костёр и вдруг понял: он всё время представлял казаков как воинов — с шашками, конями, в папахах. Вот как прадед на фотографии. А тут были обычные мужики. Оборванные, усталые, у некоторых ноги босые. Но когда седой сказал «по-своему», все вокруг как будто выпрямились.
— А почему их «казаки» называют? — вспомнил Максимка.
— Слово такое, старинное, — ответил Тимоха. — У татар так называли того, кто один, сам по себе, никому не подчинён. Вольный человек. Вот и переняли. Сперва это было вроде как «бездомный», а потом — как знамя.
— Как знамя, — повторил Максимка шёпотом.
С севера донеслось глухое, далёкое: тудум… тудум… Максимка вскинул голову.
— Это что?
— Конница, — Тимоха встал. — Ногайцы. Едут за ясырем — людей брать в рабство. Дед говорит, так почти каждый день бывало.
— Они к нам?! — Максимка вскочил.
— Тише ты, — Тимоха снова ухватил его за руку. — Мы смотреть пришли, а не воевать. Смотри, что наши делать будут.
У костра в одно мгновенье всё переменилось. Лысый сдёрнул с плеча топор, седой аккуратно свернул сеть и сунул её за пояс, тот, что точил нож, уже держал нож в руке. Никто не кричал, никто не командовал. Просто все встали — и стали плечом к плечу.
— Вот, — сказал Тимоха. — Запомни, Максимка. Здесь родилось главное правило. Один — не воин. Казак — только вместе с товарищами.
— Товарищами, — эхом повторил Максимка и вдруг понял, что ему совсем не страшно. Ему — хорошо.
Он смотрел, как казаки становятся в круг спинами друг к другу, и в его голове всё укладывалось: воля, товарищество, Дон. Пазлы, которых раньше не было, вставали на место.
— Тимоха, — сказал он.
— А?
— А они победят?
Тимоха улыбнулся — хитрой той самой улыбкой.
— А сам как думаешь?