Импровизация на пепле

Он дошел до мертвой точки. Снова. И кажется, с нее уже не сдвинуться.
Темно, чувствуется ночная прохлада, такая желанная летним днем, но приходящая только с сумерками. Он в лодке, плывет по застывшей воде. Вдали виднеются огоньки света, но они недоступны в своей отдаленности. В ногах небрежно брошена скрипка – причина ночной вылазки. Руки устали от весел, даже здоровый человек тут утомился бы от непривычной нагрузки. А он совсем не здоров. Он измотан. Сил слишком мало, но ему необходимо совершить это ритуальное действие. И он гневно, но вместе с тем тоскливо-отрешенно смотрит в очередной раз на покрытый намертво въевшейся пылью инструмент - с потрескавшимся лаком и оборванной струной.
Он вспоминает те пробирающие до самых глубин бессознательного звуки, что когда-то извлекались из этой самой скрипки. Она тогда и выглядела иначе в руках своей владелицы, его матери. Производила впечатление представительного и гордого средства, с чьей помощью удавалось реализовать человеческий потенциал во всей красе, и даже больше.
Он испытывал неописуемый трепет в моменты ее игры. А материнская скрипка казалась неприкосновенной святыней. Сама мать подтверждала такое отношение своего дитя к ее бесценному инструменту. Она хоть и знала, что оставит свой дар ему в наследство, но ей не хотелось размышлять, как он станет обращаться с ее сокровищем. Это будет так не скоро. Она успеет сотворить немало музыки, извлечь множество неповторимых звуков, затронуть сотни людских душ. В это и погружалась, о том и думала, тем и жила.
Но она истощилась. Живой организм закономерно и безвозвратно приходит к увяданию, признает он это или отрицает, неизбежность неминуема. Ее рассудок угас, а плоть истлела. И наследство перешло к законному обладателю.
Когда он оказался с ним один на один, когда осознал все бремя и ответственность за передавшийся талант, это парализовало его. Он не смог такого вынести. Не смог прикоснуться к скрипке, не только как к символу чего-то духовного и возвышенного, но и как к рабочему инструменту.
Страх ошибиться, жуткая боязнь опорочить имя предыдущего владельца преследовали его всю жизнь.
А способности он чувствовал в себе не только музыкальные. Они были творческими в широком смысле. Перед ним могли открыться сотни дорог, но он не мог позволить себе отнестись к этому проще, без перфекционизма, и попробовать пойти хоть по одной.
Тогда он решил насовсем перекрыть в себе этот потенциал. И стать механической машиной. Это всегда нужно. И это легко. Если ты становишься рядовым работником в случайно выбранном месте, тебе больше не приходится ничего выбирать. Тебе скажут, что делать. У тебя будут инструкции, которым совсем не сложно следовать. Только делай все, как этого ждут, и сможешь тянуть годами свое существование. Существование, при котором ты остаешься даже в свободное время таким же бездумным исполнителем функций.
Зачем?
А где-то в кладовке в дальнем темном углу, поросшем паутиной, томится скрипка. И память об этом все сильнее давит на него могильной плитой - на ту маленькую, но все еще живую часть, в которой намертво засела колючая проволока самоограничений.
Наступил момент, когда он не смог больше это терпеть. Он проклинал и себя, и свой выбор пути наименьшего сопротивления, и талантливых предков, сумевших дать свободу своим способностям и воплотить в реальность все то, что было в силах. И скрипку, чертову скрипку, этот поганый символ его собственной опустошенности и разобщенности.
Он решил избавиться от нее. А может, и от себя? Кто знает. Так и оказался сейчас плывущим в ночи призраком. Хароном, переправляющим бессмертную душу предмета, вроде неживого, а вроде живее его самого. Крохотную искорку в темном царстве автоматизма и бездуховности, частью которого он сам стал.
Он помнил то место на берегу, где когда-то произошло нечто счастливое и безмятежное. Мать выбралась с ним на прогулку. У нее случился редкий выходной, и она придумала провести целый день с ним, ее сыном. Она не могла не взять с собой скрипку. В тот день он был единственным слушателем и чувствовал себя особенным. Его переполняло такое редкое ощущение нужности и тепла, какое в обычной жизни совсем не являлось верным спутником.
Спустя столько лет в этом самом месте от материального предмета, послужившего тогда едва уловимой связующей нитью между ним и матерью, останется лишь пепел. А может, и от него самого?
Ему нечего больше терять. Вопрос гуманности, продлевать ли судороги тела, в котором уже запущен процесс разложения.



Но что, если это все еще не конец? Что, если возможен перезапуск. Дефибрилляция души, прямой массаж сердца собственными руками?
Он сидит смотрит на груду дотлевающего пепла и чувствует… Облегчение? Его больше не тяготит груз долга под названием «не оплошать, не подвести, не опозорить честь семьи».
Теперь он свободен от этого.
И больше не будет запрещать своим рукам тянуться к различным материям, чтобы воплотить жгучее внутреннее желание «что-то сотворить». Импровизация. Созидание ради самого процесса. Он может себе это позволить. Без терзаний о недостойном результате. Важнее сам процесс. Процесс жизненно необходим.
Оказалось, ему нравится работать с деревом. Придавать бесформенной структуре объемы и смыслы. Чувствовать в руках естественный материал, такой живой и как будто жаждущий продолжить жить в новом виде. Материал, что так легко поддается натиску инструмента, податливо сбрасывая с себя лишнюю стружку, чтобы стать чем-то другим.
Ему захотелось прожить один незанятый день, полностью отдавшись потоку импровизации. Подготовил все необходимое, размял руки и отпустил себя. Несколько часов пролетели незаметно, когда на месте бывшего деревянного ствола оказался человеческий силуэт. Пока непонятно было, мужчина это или женщина, кто-то знакомый или выдуманный. И он продолжил.
Он смотрел на получившийся результат в изумлении. Ближе к завершению у него параллельно с работой рук в голове мелькали разные догадки, кто бы это мог выходить. Его мать? Неизвестная муза? Какое-то божество? И только сейчас он понял, что смотрит не иначе как на самого себя. Лицо, не имеющее определенного выражения, безэмоциональное лицо то ли человека, то ли бескровного духа. Лицо, в котором, пожалуй, каждый мог увидеть что-то свое, готовое откликнуться и быть названным.
Сам же он чувствовал в своем творении чистый и неокрашенный поток энергии. Обтекаемое содержимое, подвижное и способное принимать разные формы, но существующее в естественном виде. Ему необязательно приобретать оттенок, чтобы принять завершенный вид. Он уже есть. И он гармоничен.