Все хранит память

В эту ночь Иван Васильевич не спал, как впрочем, и в прошлую, и позапрошлую… Ночами ему не спалось, одолевали мысли, приходили воспоминания. Завтра ему исполнится семьдесят девять, он родился в 1926-м, родина – маленький городок на речке Упа. Река знаменитая, много веков назад, в 1480 году тут стояли друг против друга русские и татары, тут было окончательно избыто ненавистное иго. Об этом рассказывала учительница по истории Марефа Васильевна. Такая старая строгая, она ходила в пенсне, в белоснежных кофточках и строгих черных юбках. Ее уроки проходили интересно, слушали «Марефушку» (так ее называли в школе), разинув рты. Она не просто любила историю, она жила ей, и эту любовь передавала своим ученикам. Иван Васильевич, тогда Ванюша, был ее любимчиком, как, впрочем, все из их класса. А еще мама. Самая добрая, самая родная, с изработанными непосильным трудом руками. Она вставала очень рано, кормила и доила корову, цедила молоко, отправляла ее в стадо, а затем шла на местную фабрику, где трудилась в цеху. Вечером приходила домой, готовила ужин и обед на завтра, встречала и обихаживала коровушку-кормилицу. Вечером шила, вязала…, пела им с сестрой Катей песни, рассказывала сказки. Он помнит одну – о Еруслане Лазаревиче. Сказок мама знала много, это он помнит только эту. Отца они с сестрой не знали. Говорят, сильный и здоровый он поехал в деревню за продуктами, и пропал. Совсем и навсегда. Младшая сестренка. Веселая свиристелка. Маленькая, а сама большая помощница мамы, и то же певунья, и в школе отличница. Так они и жили втроем, и корова.
В сорок первом Ваня закончил седьмой класс. Мама устроила его на фабрику помощником табельщика, грамотный. Он мечтал заработать и купить маме тот платок, который он видел в городском универмаге, с большими красными цветами, а Катюшке покупную куклу с базара. Остальные нужно отдать маме. Работать он будет до конца августа, больше чем два месяца. Куда потом, Ваня еще не решил. Хочется в техникум, стать мастером или даже инженером, но в их городке такого нет, нужно ехать в большой город. А как же мама и сестра… В их городке только ФЗУ, может поступить туда, на слесаря. Времени еще много.
Память вернула его в то страшное двадцать второе… В двенадцать «Граждане и гражданки Советского Союза…». И тишина жуткая, какая-то нечеловеческая, а затем вой женщин… Он читал о Гражданской войне, но как-то не задумывался, как она началась. В книгах красные бойцы, в конце концов, побеждали всех белых. В кино их лихо рубал шашкой Василий Иванович Чапаев, пулеметчица Анка косила белые цепи из Максима. А тут война с немцами, которые бомбили наши советские города. Ну да ничего, скоро их погонят и победят, ведь совсем недавно Красная армия победила на Халхин-Голе и в финской, да и в Германии угнетенные рабочие и крестьяне. «Ведь от тайги до британских морей Красная армия всех сильней», – пели они пионерским отрядом. Про это он смотрел фильм в местном кинотеатре «Если завтра война». Жаль, что не успеет повоевать, четырнадцать будет только осенью. Он заметил, что по вечерам, мама стала молиться на висящую в темном углу деревянную икону со строгим и, даже каким-то злым угодником Николой. Эта икона была там всегда, но Ваня никогда не видел, чтобы мама когда-либо обращала на нее внимание, а уж креститься тем более.
Иван Васильевич теперь работал на фабрике учеником токаря. Утром шел в цех, вечером возвращался домой. Выходные отменили. Ввели карточки на хлеб, жиры, сахар. Они с матерью получали рабочие, сестренка иждивенческую половинную. Но не голодали, выручало молоко и огород. В сентябре, вечерами выкопали картошку. А потом…, потом пошли отступающие части, и беженцы. Бойцы и командиры шли усталые, черные от пыли и зноя, а затем от грязи и копоти, и еще от неизбыточного горя, и ненависти. С беженцами пришли слухи о том, что «немцев сила несметная, танков ужасть сколь, самолетов неба не видно». Затем, уже в конце октября, улицы городка наполнились стрекотом мотоциклов – немцы вошли в город. Появились надписи на немецком языке, по тротуарам пошли патрули, ввели комендантский час. На второй день немцы увели корову, мать закрыла их с Катей в избе, сама простояла на крыльце, окаменев. Затем пришлось сдать и картошку – немцы приказали, иначе расстрел. Утаили совсем немного. На соседней улице появился полицай, фамилия его Никаноров. До войны он жил в городке, затем сидел в тюрьме за кражу. А тут появился с немцами, с белой повязкой, и ходил по улицам, выдал он фашистам партийного дедушку Савкова и комсомольского секретаря фабрики Гришу Павликова. Их повесили на площади перед клубом. Затем появились листовки, написанные круглым учительским почерком, в них были сводки Совинформбюро. Почерк Марефы Васильевны знали все. И никто не выдал «Марефушку», прятали старую учительницу по квартирам. А однажды… Учительницу вели по городу под конвоем, без очков, белые волосы ее растрепаны, когда-то белая кофточка и черная юбка разорваны и грязные, лицо в крови. Шла она, переступая босыми ногами, гордо подняв старую голову. Выследил ее Никаноров и выдал фашистам. Марефу Васильевну повесили на площади с фанерой на груди «Партизан».
В декабре немцы оставили город. Они в панике бежали, бросив мотоциклы, машины и даже бронемашины. После их ухода женщины поймали иуду Никанорова и повесили его на уличном тополе, на черное его пальто прикрепили бумажку с надписью «Иуда». А Савкова, Павликова и «Марефушку» похоронили под салют в центре, у клуба. Над их могилой красный обелиск с пятиконечной звездой.
Иван Васильевич пошел на маленькую кухню, включил импортный электрический чайник. Положил в фарфоровую чашку растворимого кофе и ложку сахарного песка…
Память перенесла его опять в войну. Он пришел в только что открытый военкомат. В кабинете сидел уставший капитан с черной резиновой рукой. Взял он у Вани заявление и метрику, где… Ваня своей рукой добавил два года, «Прошу отправить на фронт добровольцем». На вопрос военкома – Сколько лет? Ответил, не сморгнув и не краснея – Семнадцать с половиной. Поверил однорукий капитан или нет, но повестку выписал. Вечером мама, роняя беззвучные слезы, собирала сыну мешок. Положила теплые носки, еще довоенной вязки, три шанежки и хлебную лепешку, чугунок картошки «в мундире» насыпала. Утром перекрестила сына, надела ему на шею монетку серебряную в 20 копеек 1926 года с дырочкой. На вокзале не плакала, прижала голову Вани к груди, сказав – Только вернись, только вернись. Затем теплушка повезла его в Красную армию…
Иван Васильевич залил кофе кипятком, стал размешивать сахар. Задумался, поглаживая на груди ту самую серебряную двадцать шестого года уже потемневшую и почти гладкую от многолетнего ношения. Память... Сначала учебный полк, там он рыл окопы, бегал с деревянной винтовкой в «атаку», ходил строевым шагом. А дальше военный эшелон и… Он не запомнил название станции, где их разгрузили. Дальше пешим порядком. Не прошли и десяти километров – «Воздух». Он не знал сколько их было тех самолетов, и как долго они бомбили… Тогда ему казалось, что прошла вечность, наполненная огнем и взрывами. А затем они рыли окопы. Рядом с ним оказался мужичок лет тридцати со странной фамилией Грунчик и с медалью «За боевые заслуги» на груди. Грунчик показал, как правильно копать окопы малой саперной лопаткой, как, в случае чего, бросать гранату. Как целиться в немецкую фигуру. Он поделился с Ваней сухарем, а вечером на двоих они умяли банку тушенки из китового мяса, ее поставляли американцы. Бойцы называли такую еду Вторым фронтом. Утро началось с канонады, били немецкие пушки. А затем волна за волной пошли гитлеровцы. Ваня стрелял и стрелял из винтовки. Рядом стрекотал из ППШ Грунчик. Когда стало казаться, что руки отвалятся от тяжести оружия, атаки прекратились – фашисты ушли обедать, так сказал ротный лейтенант Павлов. Он обходил поредевшие ряды своих бойцов. Остановившись возле Грунчика, коротко сказал – Прими взвод, назначь пулеметчика. И ушел. Принесли зеленого побитого Максима, новый взводный коротко показал Ване, как работать на этой машине. Вечером новые атаки. Он теперь работал на пулемете первым номером. В промежутках между боями набивали с напарником Васей ленты. И так каждый день.
Кофе в кружке остыл. Иван Васильевич пил холодную коричневую жидкость мелкими глотками… Сталинград. Там он попал в особый отдел. У пулемета заел патрон, перекосило. Ну и… В том бою погиб Грунчик, пуля ударила его прямо в лоб. После боя его похоронили в братской могиле.
В подвале разрушенного дома за столом с семилинейной керосиновой лампой сидел майор. Он, по-видимому, уже несколько дней не спал, воспаленные красные глаза смотрели безжалостно. В этот вечер он допросил Ваню и отправил в соседний подвал, там держали арестованных. Два дня не вызывали, а затем. – Пиши рапорт в штрафную, – сказал Ване уставший майор – Пиши, твой шанс. Дрожащими руками он вывел «Прошу направить в штрафную роту, искуплю кровью». И снова бои. Там первый раз и ахнуло. Очнулся в госпитале, весь в бинтах. Пока лечился, кончился Сталинград. Но кровью искупил и первую «Отвагу» получил. Вернулся в свою роту, доложил Павлову. Тот в это время прилаживал к телогрейке непривычные еще погоны с тремя звездочками – старший лейтенант. – Принимай пулемет, – обыденно сказал ротный.
Иван Васильевич допил кофе, достал из пачки беломорину, закурил. Война продолжалась. Особенно запомнил он ночь под Новый сорок четвертый. На его погонах краснела одна широкая полоска – старший сержант, командир отделения пулеметного взвода. Стояли возле белорусской деревни, возле леса. Пришел приказ – по ночам стрелять из пулемета, бить в белый свет как в копеечку, тревожить немцев. Вот и в эту новогоднюю ночь, вышел из землянки. Что такое? Показалось, что возле дальнего холма сугробы как бы шевелятся. Ну и скомандовал – Огонь! Оказалось, что немцы готовили ночную атаку. Положили там их около батальона, остальные сдались. За эту ночь получил Ваня Красную звезду. Сколько их потом было и ночных, и дневных атак… Сколько он расстрелял немцев? Он как-то не считал… Они для него не были людьми, они… враги, нелюди…
За первой папиросой закурил вторую. Зима сорок пятого. Австрия. Вот там и жахнуло. Откуда прилетел тот снаряд. Очнулся на госпитальной койке в Вене. Болит все. Нога в лубках, бок разворочен. А в мае война закончилась… Прямо на госпитальную пижаму прикрепили медаль «За боевые заслуги», а потом «За Победу». В июле комиссовали. Поезд шел через Румынию, через Бухарест. Там на вокзале остановил патруль. Молоденький лейтенант с новеньким Красным знаменем, проверил документы, спросил – Оружие есть? Честно ответил – Есть, и показал новенький Вальтер. Его подарил Санька безногий, с которым сошлись в госпитале – На память. Продай здесь на вокзале – сказал лейтенант – вон в палатке. Поблагодарив, пошел в указанную палатку, там толи продал, то ли поменял пистолет, взял цветные шелковые платки маме и сестренке, два шерстяных отреза на платье и красивую большую куклу, которая закрывала стеклянные синие глаза.
Так и приковылял домой на костылях с огромным свертком. Мама, сильно постаревшая за войну, со слезами примерила платок, сказала – Спасибо, кормилец. Сестренка же, пришедшая из школы, завизжала, увидев куклу, бросилась ему на шею, едва не уронив его вместе с костылями…
Кофе кончилось, Иван Васильевич швыркнул из пустой чашки, налил в нее воды из чайника… Устроился на фабрику и пошел в вечернюю школу… За войну все перезабыл, но сидеть долго в школе было некогда, поэтому учился сразу в двух классах в восьмом и девятом… В сорок седьмом окончил десятилетку. Решил учиться дальше. По направлению фабрики поехал на Урал, в Свердловск, в политехнический… Поступил. Сразу же в сентябре устроился работать дворником. Жил на небольшую студенческую стипендию, а зарплату отсылал маме… На третьем курсе предложили поехать в Нижний Тагил, работать на Уралвагонзаводе. Согласился, доучивался заочно. В пятьдесят первом произошли два события, оставившие глубокий след в его жизни… В марте женился на Верочке, а в июле его приняли в коммунистическую партию, он стал большевиком.
Взял в рот таблетку, запил водой… Закурил. В пятьдесят третьем родился первенец, назвали Вовкой, Владимиром в честь Великого Ленина, а через год въехали в новую двухкомнатную квартиру на Вагонке. Дом только что построили, на высоких белых потолках играли солнечные зайчики, стены пахли новой штукатуркой. Паркетные полы приятно поскрипывали. Жизнь шла вперед. В отпуске умудрялись съездить на море и заехать к маме. В шестьдесят третьем родился второй сын, назвали Ярославом, Славкой. На следующий год избрали членом бюро Дзержинского райкома и сразу же назначили Председателем комиссии партийного контроля, стал освобожденным работником…
Наступил тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Его пригласили в собес и сообщили, что достиг пенсионного возраста, он так и жил с добавленными годами, привык… А через пару месяцев вежливо вызвали в прокуратуру к следователю… Тот, видимо сразу решил «расколоть», спросил в лоб – С какой целью подделали документы? Парень был молоденький, лет двадцати двух… Его вопрос как-то больно царапнул сердце, стал объяснять…, и, вдруг увидел, не слышит… Рассказал как было, и, хотя, пытался паренек написать что-то свое, требовал, что бы писал только то, что говорил. Следователь пожевал губами…, сказал – Крутитесь, крутитесь, гражданин. Вечером позвонил прокурор, сказал – Иван Васильевич, успокойся, дело прекратят, нет в твоих действиях состава преступления, да и горячий стаж у тебя есть… Однако тогда же из райкома ушел по собственному…
 Иван Васильевич заметил, что беломорина потухла, он снова прикурил. Сыновья выросли. Старший работал на Уралвагонзаводе. Славка служил во флоте, мичман… У обоих сыновья – любимые внуки…
Затушил окурок в пепельнице, выпил воды. Память, хранящая все, на сегодня отступила. На часах, на кухне полвосьмого. Иван Васильевич налил в чайник воды, включил в сеть. Скоро проснется Верочка, будут пить кофе. Наступил новый день.