ЦЕНА

Накануне праздника Победы 8 мая в доме Василия Ледяева стояла гнетущая тишина. Сам хозяин бледный с трясущимися губами сидел за столом, положив на столешницу сильные рабочие руки с дрожащими пальцами, в его глазах стояли слезы, которые, скапливая в уголках у переносицы, стекали по небритым щекам. Жена Василия Мария беззвучно плакала у печи. Только что ушел старший брат Иван. Иван прошел войну в танковой части, дважды горел. На его груди было две Звезды, Отечественная война, медали. Он зашел часа полтора назад. После того как поговорили про семейные дела, Иван сказал: «Ты бы, это, Васяша, уехал бы к дочери в СвЕрдловск на праздники-то, а то опять неприятность выйдет». Василий покачал головой и сказал, как говорил уже лет десять: «Н-н-нет, нельзя, цену заплатить нужно». Мария со слезами воскликнула: «Да уедь, ты, Васенька, уедь, ведь снова придут… Хорошо, хоть окна бить перестали, но ведь исхлещут тебя. Уедь, Лизка-то сама об этом говорит. Сходишь на парад на Площадь Пятого года, воевал ведь, наградам-то, что в коробке лежать». Василий, как то сжался от этих слов, простонал: «Замолчи! Еще не все заплочено, еще не все…». Иван, плюнув, ушел. А Василий, проводив старшего, сел за стол, да так и сидел…
Василий появился в поселке осенью пятьдесят третьего. Он пришел из тюрьмы, откуда его освободили по амнистии за смерть Верховного Главнокомандующего. Отсидел он семь лет за измену Родине, по пятьдесят восьмой. Поселился он в своем доме, где жила его семья: жена с детьми Лизой и Ленькой, тринадцати и семи лет. Арестовали его в сорок шестом в этом же доме. Пришел милиционер и … Уже в милиции капитан-начальник, презрительно поджав губы сказал: «Не скрылся, сволочь, нашли мы тебя, за все ответишь». Судили его в областном Свердловске, учли все и то, что пошел в немецкую полицию по принуждению, и то, что крови кроме гитлеровской на нем не было, и то, что воевал потом, дошел до Праги, и то, что орден и три медали у него были. Все. Дали десятку. И вот пришел. Во дворе жена колола дрова, а дочь с сыном складывали их в аккуратную поленницу. Мария вскрикнула, зажав рот, Лизка выпрямилась и смотрела на отца, а Леонид. Он заревел и убежал в избу. В доме сели за стол… Мария рассказала, что в улице их все дразнят полицаевы. Лизку из-за этого долго не принимали в пионеры, но в школе сменился директор, который пришел в класс и сказал: «Дети за отцов не отвечают». И Лизку приняли, но тихо, без торжества, повязали галстук и все, хотя все-равно дразнят. А Леньке в улице нет прохода, пацанята дразнят, камни кидают.
Вечером пришел старший брат, Иван принес бутылку казенной и копченую селедку в газете, огурцы и капусту достала из подпола Мария, она же выставила на стол вареную картошку, нарезала хлеб. Братья сели за стол напротив друг друга. После первой стопки Иван просто сказал-приказал: «Рассказывай все». И Василий начал.
Призвали его в армию в мае сорок первого, служить попал в пехотную часть под Слуцк. Там и встретил войну. Ну начало известно какое было, отступали… В том бою под Смоленском его оглушило-контузило, и он без сознания попал в плен. Пока был без сознания, кто-то вытащил у него из кармана комсомольский билет. Немцы записали как беспартийного и отправили в лагерь. Там он пробыл почти месяц. Голодал, обносился. А в сентябре их построили на плацу. Из комендантской вышел немец в черном мундире и на каком-то правильном русском языке предложил им пойти в полицию. Строй молчал. Тогда комендант отдал лающую команду, к строю подошел обер-фельдфебель и стал отсчитывать десять человек, десятого выводили из строя. И так из каждого десятка. Черный немец своим неестественным русским объявил: «Не пойдете служить, расстреляем каждого десятого». Выведенных строили у крыльца комендантской. Василий был десятым. Его тоже повели к крыльцу. В голове закружились мысли: «Все, конец, не жены, не дочери больше не увижу, не травки, не солнышка… Все останется, а его сейчас…». Он видел как они расстреливают, спокойно, деловито, выполняя эту нудную работу. Душа ушла в пятки, под ложечкой засосало. «Хочу жить, хочу, любым способом – жить». И он Василий упал на колени и закричал: «Я пойду в полицию, пойду сам». Его подняли пинком, он ссутулился, опустил плечи и голову и встал, справа за спиной черного фашиста. Он был первым, после него из строя вышло еще с десяток пленных, они встали рядом с ним. Черный что-то сказал коменданту. Из выбранных к расстрелу солдаты вырвали троих, их отвели к стене, солдаты подняли винтовки, комендант пролаял команду. Из стволов винтовок вырвалось пламя, троих сначала вжало в стену, а затем они как куклы сползли на землю. Будущих полицаев заставили закопать расстрелянных. После этого их вывели из лагеря и повели в городскую комендатуру, там выдали застиранные немецкие мундиры и кирзовые советские сапоги, на рукава – белые повязки. На другой день им выдали винтовки, и они пошли патрулировать улицы городка. Сначала ходили с немцами, затем одни. Как смотрели на них горожане, с ненавистью и презрением. Так прошло месяца два. На третий прошел слух, что завтра их команда будет присутствовать при казни пойманных комсомольцев. Этого он, Василий, вынести не мог. Во время патрулирования, сказал напарнику, что отойдет по нужде, а сам рванул в лес. Он надеялся, что сразу найдет партизан, но проходил он по лесу недели две, питался ягодами, оброс. В деревни он не ходил, боялся. На пятнадцатый или шестнадцатый день его окликнули: «Стой! Бросай оружие!». Он положил винтарь и поднял руки. Так Василий оказался в отряде. Он все рассказал о себе, все, и о том, что струсил там, в лагере. С неделю его продержали в землянке, а затем дали его же винтовку, и он стал партизаном. Испытал все голод, схватки с гитлеровцами… Перенес тиф, который привязался как-то неожиданно.
Затем пришли наши. Всех молодых партизан зачислили в часть. И Василий пошел солдатскими дорогами войны. В герои не лез, но и за спинами не прятался, знал, что где-то в его деле есть – полицай в прошлом. В Польше его ударило в мякоть руки, попал в санбат. А когда вернулся дней через десять, на его груди засветилась медаль «За отвагу». Затем уже в Германии садануло во вторую руку, и тоже легко, дали «За боевые заслуги». По дороге на Берлин, в одном из боев, он забросал гранатами немецкий дот. День на третий построили батальон и: «Наградить орденом «Славы»». Перед самым логовом его контузило и в боях за Берлин он не участвовал, но, когда вернулся в часть, их посадили на машины и в Прагу. Там он воевал до самого конца. В июле вручили медаль за Прагу. В ноябре его уволили в чистую.
Он вернулся в свой поселок зимой, а летом пришел милиционер. Вот такая цена за трусость – так закончил рассказ Василий. Они уже допили бутылку. Иван посмотрел на него с грустью и сказал: «Нет, Васяша, еще не вся цена, не вся». В пятьдесят четвертом 9 мая пришлось на воскресенье. С утра Василий побрился, одел чистую рубаху, Мария достала пиджак, на котором висели его награды. В это время брызнули стекла в окнах дома, на стол упал булыжник, он выскочил на улицу. У ворот стояли пьяненькие соседи-фронтовики Серьга, Алексей Петрович, Михалыч и родной брат Иван. Михалыч схватил его за грудки, а Серьга с каким-то гортанным: «Получи, падла!», – ухнул его по лицу. В глазах брызнули искры, он упал, а они били его. Алексей Петрович держал Марию. Потом Иван сказал: «Хватит». И они ушли. Сплевывая кровь, Василий со слезами ушел в дом. В понедельник встретил Ивана, тот виновато отвел глаза и сказал: «Прости нас, Васяша, но цена…». Василий смолчал. И так каждый год… 9 мая, он платил эту цену…
Лиза окончила в школу, отучилась в техникуме, вышла замуж, родила двоих ребятишек. Приезжала к родителям и летом, и на Новый год, но никогда в мае. Леонид после школы поступил в военное училище. Они с Марией все боялись, что не примут из-за его биографии. Но нет, слава богу, приняли. Учится уже на последнем курсе, скоро будет лейтенантом.
Девятого, утром Мария управилась с коровой, выгнала ее в стадо, вернулась домой. Она молча готовила завтрак, с ужасом ожидая дневной цены мужа. Василий побрился, надел чистую рубаху. Ждал. Стук в ворота раздался уже после обеда. Василий, горько вздохнув, пошел открывать, Мария на крыльце утирала слезы. Нет, Василия не вырвали как обычно за ворота. Во двор зашел военком в парадной форме, старший Иван с орденами и медалями, Михалыч и Алексей Петрович трезвые и тоже с наградами. Военком прокашлялся и как-то совсем не торжественно сказал: «Василий Егорович, Мария Васильевна, Ваш сын Леонид Васильевич погиб при задержании особо опасного преступника. Спасибо за сына-героя». С неба не было грома, небо было ясное, но солнце потухло, Мария билась, упав на крыльцо. Василия перестали держать ноги. Иван и Михалыч поддерживали его под руки. Алексей Петрович со слезинками под глазами глухо гудел: «Ну что уж, тут поделаешь… Держитесь». Его довели до крыльца, усадили на ступеньку. Марию унесли в дом. Двор опустел. Вечером соседка загнала корову, подоила ее, занесла молоко в дом, пройдя мимо него. В комнате они поплакали, повыли вместе с Марией. Когда соседка ушла, Мария вышла к нему, села рядом. Только тут он заметил, что его Маша поседела как-то сразу и постарела. Она гладила его по голове как маленького: «Седенький, ты мой», больше ничего не сказала, затем она ушла. А он все сидел и сидел. Уже совсем поздно пришел старший брат. Он присел рядом, молча обнял его за спину. Так они просидели часа два, не сказав не слова, брат ушел. А он, Василий все сидел и сидел. Мария выходила несколько раз, звала его, а он все сидел. Ночью к нему неожиданно пришел сын, он был бледный в курсантской форме, только почему-то не в парадной, в которой приезжал в отпуск, а в обычной, как на присылаемых фотографиях. Леонид присел рядом, взял его за руку, помолчал, а затем: «Все, пап, уплатил я твою цену».
Мария нашла его часа в три, он сидел холодный и застывший все в той же позе. На лице его была тихая улыбка. Хоронили их в один день сына и отца, в одной могиле. Мария просила Ивана, что бы в разных, но старший как-то строго сказал: «Нет в одной, вместе, два солдата». Когда стали забрасывать гробы землей, грохнул троекратный залп, стреляли приехавшие с гробом сына курсанты. На скромном памятнике их фотографии были рядом, отец и сын, оба улыбались с фотографий.
Когда Лиза с Марией убирали посуду после поминок, мать тихо сказал дочери: «Лизка, приезжай на следующий год девятого с ребятами, свою цену батя заплатил, теперь наша началась…».