Харитоныч

Стоял поздний третий военный октябрь. Харитоныч задремал. Лошадка, запряженная в полевую кухню, лениво тащилась по осенней уже покрытой инеем глинистой дороге. Харитоныч крепкий старик слегка за шестьдесят, уже третий год кашеварит в их отдельном стрелковом батальоне. В части он появился в таком же позднем октябре сорок первого года. Пришел он к командиру в ладной телогрейке, перетянутой немецким офицерским ремнем, опрятной кепчонке и крепких яловых, смазанных дегтем сапогах. С собой он принес пистолет Вальтер в офицерской мягкой кобуре и полевую сумку с картами м документами немецкого оберста. На вопрос: «Откуда?», он глухо ответил: «Повезло вот» и попросился на службу. «Куда, тебе отец, служить, сидел бы с бабкой на печи, да кости грел», – сказал тогда капитан Прохоров – командир батальона. «Нету печи, – глухо ответил Харитоныч и густо покраснел – не возьмете, все равно пойду немца бить, не с вами, так с другими или сам». Прохоров посмотрел ему в глаза, помолчал, и, о чем то подумав, спросил: «Кашеварить умеешь, отец. Суп там, кашу сварить?». Харитоныч усмехнувшись ответил: «Не велика хитрость». Его зачислили поваром на кухню. С тех пор он уже три года готовит на своей кухне борщи, щи, кондеры, а то и просто разваренные концентраты или крупяные каши для батальона. Развозит хлеб или сухари, или иной сухой паек бойцам, стараясь доставить к позициям горячий обед или ужин, или какой-то другой ночной, а бывало раноутренний армейский «прием пищи». По весне он собирал черемшу, щавель или иную какую съедобную траву, летом грибы или ягоды, а то еще какие ни то овощи на брошенных огородах или те, которые подавали сердобольные женщины в деревнях и поселках, расположенных по пути батальона. Подчас он подстреливал зайцев, перепелок или иную дичь, которая крайне редко, но попадалась в лесах и полях. Он старался, что бы всегда был у него кипяток и набор трав для чая. Его очень любили, так как всегда мог предложить Харитоныч теплые сухие портянки и варежки. Их он несколько раз получал в посылках-подарках для солдат Красной Армии, присылаемых из глубокого тыла. У него всегда можно было разжиться махоркой, а то и остатками варева. На груди на старенькой, чистой и аккуратно залатанной гимнастерке позванивали три медали: одна Отвага, за те документы сорок первого года, оберст-полковник, видно шишкой был, карты его сразу в штаб армии отправили, а оттуда медаль Харитонычу пришла, да две Боевые заслуги – это за бои под Москвой, где он подобрал и вывез в тыл своего раненого подполковника, которого он достал из разбитой эмки, перевязал, вторая – за Сталинград, там пришлось ему встать в строй, там под тракторным заводом. Однако после тех сталинградских боев Прохоров с висящей на перевязи рукой, снова отправил его на кухню. Винтовка Харитоныча всегда до блеска вычищенная лежала рядом под рукой, так было всегда.
Кухня дребезжа металлом, подпрыгивая на ухабах и дымя из зеленой печной трубы, катилась на зеленых трофейных баллонах за пегой лошадкой. Кухня была та из сорок первого. Труба и бак были неоднократно пробиты пулями и осколками. Прохоров не раз предлагал ее заменить, но Харитоныч, заделав отверстия и покрасив свою «катюшу» - кухню, снова и снова убеждал комбата оставить именно эту с ним. «Мы с ней два старых сапога - пара». – говорил он капитану. В ящике под кухней у него лежал молоток, клещи, кусачки, паяльная лампа, гаечные ключи и много еще чего. Все это Харитоныч подобрал на военных дорогах. Да и вообще он умел все: валенки подшить, прибить оторванный каблук или наложить заплатку на сапог, или ботинок, вырезать деревянную ложку, выгнуть из жести кружку. Все это он делал просто так за «спасибо», отдавал с приговором: «Носи до Берлина».
О своей прошлой жизни и семье Харитоныч никогда не рассказывал, только молча краснел и отходил от расспрашивающих.
Сегодня ему повезло. Та старуха из сожженной немцами деревни насыпала ему ведро картошки и дала засоленную конскую ногу. А в лесочке, где он рубил дрова, увидел на старом пне большую семью опят, нарезал полное ведро. На обед он приготовил свое «самое блюдо» гороховый концентрат с картошкой, грибами и конским мясом.
Теперь он ехал к расположению отведенного на отдых батальона. У горячего бока котла он пригрелся и подремывал, на обратной стороне которого он разложил портянки, взятые утром у молоденького солдатика, попросившего: «Дай покурить, батя». Харитоныч протянул бойцу кисет, а уловив чутким ухом, что в сапогах хлюпает, заставил разуться и выдал сухие портянки. «Носи до Берлина», – ответил он на: «Спасибо, отец».
В голове сквозь дрему мирно текли мысли. Харитоныч родился в небольшом уральском заводском поселке в восемьсот восьмидесятом. Он был единственным сыном, остальные шестеро – девки. Отец его был знатным кузнецом и с десяти лет начал учить сына своему ремеслу. Там же он окончил мужское училище, отучившись, полный курс – четыре года. Отец сказал: «Жилы сорву, а сына выучу». В четырнадцать он пришел на местный завод кузнечным подмастерьем. В девятисотом стал кузнецом и встал у парового молота. Через два года он женился на ладной и красивой Пелагее. Построил свой дом на берегу небольшой журчащей речки, вытекающей из-под вершнягов заводской плотины. В девятьсот пятом его призвали в армию и сразу он попал на Японскую. Под Мукденом его ранило в бою, где он захватил японское знамя белое с красным кругом в центре. Японского сержанта-знаменщика он просто хватил кулаком по голове, тот упал. В новониколаевском госпитале, где он лечился, ему вручили белый Георгиевский крест. Ранение было в грудь. Через четыре месяца, отпустили домой вчистую. И он снова стал кузнецом. Рану окончательно залечил медом. В семье у него забегали три девченки и сынок. После японской он увлекся охотой, завел себе берданку и никогда не приходил из леса без зайчика, глухаря, приносил и кабана, и лося. Приловчился бить лису или белку в глазок.
В четырнадцатом его мобилизовали на Германскую. Попал в стрелковый полк. Как опытный и грамотный он сразу получил унтерские лычки. Зимой пятнадцатого в бою захватил немецкого майора, за что получил второй крест с бантом. Вскоре его демобилизовали как рабочего, нужного на заводе в тылу. Харитоныч вернулся на свой Урал.
После Октября началась Гражданская. Он сразу проникся доверием к большевикам. Осенью восемнадцатого ушел в леса с двумя десятками таких же как он. Нападали на белые разъезды. Летом следующего девятнадцатого белых выперли, и он вернулся в старый уральский поселок. Снова на завод. В двадцать пятом родили младшенькую. Работал. Построил новый дом. В тридцатые дети создали свои семьи. Зазвенели голоса внучат. В сороковом ему стали платить пенсию, но с завода он не ушел. И тут…
Радио и газеты приносили страшные новости. Германцы топали по русской земле, убивали, насиловали, грабили. Больше терпеть он не мог. После того как забрали зятевьев и сына, Харитоныч пошел в военкомат. Черный от усталости и недосыпа майор выслушал его, разгладил на столе заявление и тихо сказал: «Призвать не могу, старый ты уже. Куй Победу в тылу». Он пришел во второй и в третий, и в четвертый, и в пятый… Тогда военком стукнул кулаком по столу и жестко отрезал: «Не ходи больше. Нет!». И тогда он сбежал на фронт, не мог иначе. Себе он сказал, что не скажу, откуда и как. Однако врать он не мог, поэтому всегда краснел, когда приходилось что-то рассказывать о себе, поэтому всегда свертывал разговор. Боялся, что отправят домой. Там под Клином на дороге на него наткнулись немцы – штабная машина ми два мотоцикла с автоматчиками. Из машины вылез офицер и стал что-то спрашивать у него лающим голосом. Затем он отдал какую-то команду, и два автоматчика толкнули его к кювету. И тут он хрястнул сначала одного, затем другого. Ударил от души. Эти упали, а он вместо того, что бы бежать в лес пошел к машине. Как он расправился со вторыми двумя немцами, Харитоныч не запомнил. Очухался он, когда офицер перестал хрипеть в его руках. Он забрал сумку с документами и пистолет. Затем он встретил своих и попал к Прохорову. Так начался его боевой путь. Фронтовые дороги, проеденные им держали крепко, пока война – его место тут в действующей. И хотя он не думал о карьере кашевара, тут пришлось им стать.
Чуткое ухо охотника уловило какой-то посторонний шум. Харитоныч открыл глаза. Метрах в двухстах впереди мелькнули фигуры в ненаших маскхалатах. «Тпрруу, родная», – остановил он лошадку, слез с облучка и как бы невзначай отошел за котел. Винтовка привычно оказалась в руках. Сквозь прорезь мушки он разглядывал подозрительные фигуры, которые продвигались к нему по кустам вдоль дороги. «Немцы, видимо разведка. А вон тот по повадкам командир»,– пронеслось в голове. Грудь старшего немца попала в прицел, Харитоныч мягко нажал на курок. Выстрелом германца бросило в лес, он как-то странно вскрикнул и упал. Остальные открыли огонь из автоматов по нему. Пули цокали по металлическим колесам, пробив котел, застревали в вареве. Из пробоин струйками вытекал наваристый бульон. Харитоныч из своего укрытия выискивал немцев и стрелял. Пятерых он снял. И тут кончились патроны. Пока перезаряжал родную трехлинеечку, немцам удалось подобраться к нему. Пули полетели прицельно. Одна укусила его в мякоть левого плеча, как палкой ударило. Однако это последнее, что успел немчик. Восемь. Харитоныч выглянул из-за котла. Немцы не стреляли. Подождав несколько минут, чутко прислушиваясь, он осторожно выбрался на дорогу. Зайдя в кусты он увидел лежащие в разных позах тела врагов – восемь трупов. Только тут Харитоныч ощутил, что по руке течет кровь. Наскоро перевязав рану, «ерунда, мякоть и навылет», – определил он, Харитоныч осмотрел немцев. У старшего на ремне был планшет. Трупы солдат вытащил на дорогу и сложил в ряд. Оружие снес к кухне. «Слава богу, кобылку не задели, архаровцы»,– тихо сказал он мирно стоящей лошаденке. Бульон почти вытек из котла. Портянки, как не странно, как лежали, так и остались на теплом боку котла.
Часа через два из батальона пришли сержант и два солдата, Харитоныча с кухней потеряли. Прохорову он доложил, отдал планшет, автоматы и пистолет. После того как раздал варево, осмотрел котел. «Дырки заделаю, отполирую, покрашу»,– решил он. Вечером осмотрел рану на руке, перевязал чистым бинтом…
За уничтоженную разведку врага, целью которой было захватить штабного офицера, Харитоныча наградили орденом Красного Знамени.
Старый уральский поселок утопал в снежных сугробах. Пелагея Глебовна после Нового сорок четвертого года получила письмо. Оно было в казенном конверте, однако особого трепета у женщины оно не вызвало. На обоих зятьев дочери уже получили похоронки. Сынок был дома, вернулся без кисти левой руки с двумя звездочками на погонах и двумя Красными Звездами на гимнастерке. Один зять работал в Челябе, он в трудармии. Принеся письмо в избу, Пелагея окликнула младшую дочь, читавшую книгу у окна, подала ей письмо: «Прочитай, казенное от кого-то». Оторвав край конверта девушка достала лист линованной бумаги, исписанный неровными карандашными строчками: «Здравствуйте мои родные, супружница Пелагея Глебовна, дочери…, – вскрикнув женщина, на подломившихся ногах опустилась на скамью, зажав рот ладонью,– во первых строках своего письма сообщаю вам, что я жив и здоров…». Пелагея Глебовна вспомнила ту осень сорок первого года, когда неожиданно исчез ее муж Харитоныч. Утром ушел и дома, не сказав куда, и как в воду. Прождав его две недели, она кинулась в отделение милиции. За барьером сидел милиционер, вместо левой руки каучуковая кукла. «Муж пропал, уж две недели как…»,– рыдая сказала Пелагея. Милиционер здоровой рукой потер выскобленный до синевы подбородок и тихом голосом сказал: «Мать, где ж я его буду искать. Если жив, то объявится, а нет, так уж…».
И вот. «Я лежу в госпитале, зацепило меня. Служу я в Красной Армии, кашеваром. Адрес части я тебе не дам, а то ты напишешь мне, и узнают, что я семейный, и турнут меня, как старого…».
Харитоныч пришел домой насовсем в июне сорок пятого. Нам погонах у него была широкая поперечная и узкая продольные полоски, на груди ордена Красного Знамени, Славы, Звездочки и шесть медалей, а так же знаки Гвардия, Снайпер и Отличный разведчик. На все расспросы родни и соседей отвечал: «Чего лезете? Сказал же, кашеваром был»… А затем пошел на свой завод.