Действие сценическое. Где основной прорыв?

Основной прорыв, по-моему, находится не в одном термине и не в одном феномене, а в переходе от описания сценического действия к объяснению условий его причинного продолжения.

Не в слове «мерцание».

Не в самом инварианте.

Не в телесности.

Не в различении сценического и несценического.

И даже не в причинности как таковой.

Главный прорыв начинается там, где вопрос:

«Что такое действие сценическое?»

сменяется вопросом:

«Почему именно это изменение получает право стать причиной следующего состояния именно этого действия?»

А затем ещё более глубоким:

«Как следствие текущего действия перестраивает условия того, что дальше вообще сможет получить причинное право?»

Вот эта двойная смена уровня — от состояния к генеалогии и от причины к перестройке условий причинения — представляется мне центральным прорывом.

1. Ранний прорыв: сценическое и несценическое удалось развести

Это необходимый первый рубеж.

В ранних текстах Кретов строит различение через представление и восприятие. В действии сценическом доминирует представление, восприятие регулирует поведение; в несценическом — наоборот.

Это уже серьёзный шаг, потому что действие сценическое перестаёт быть просто «действием на сцене».

Появляется собственный предмет.

Но здесь теория всё ещё преимущественно отвечает на вопрос:

чем сценическое отличается от несценического?

То есть это прорыв в классификации предмета.

Он необходим.

Но не главный.

2. Второй прорыв: действие отделяется от состояния и формы

В другом корпусе появляется важная линия: состояние не следует «играть» как самостоятельный объект; изменение состояния должно возникать через действие.

Это уже переход от морфологии к процессуальности.

Не:

сыграй страх.

А:

действуй так, чтобы страх мог возникнуть как следствие.

Здесь театр начинает освобождаться от господства формы.

Но и этого ещё недостаточно.

Потому что можно действовать «процессуально» и всё равно воспроизводить заранее известную партитуру.

Следовательно, процессуальность сама по себе ещё не гарантирует живого действия.

3. Третий прорыв: инвариант переносит вопрос с формы на тождество

После этого возникает более трудная проблема:

если всё меняется, почему мы продолжаем называть происходящее тем же действием?

Здесь появляется инвариант.

Это уже не вопрос о свойствах конкретного состояния.

Это вопрос о тождестве процесса через изменение.

Но и инвариант сам по себе ещё не главный прорыв.

Потому что инвариант может остаться статической философской категорией.

Настоящая трудность возникает позже:

каким образом это тождество реально воспроизводится во времени?

Вот здесь начинается причинный поворот.

4. Главный прорыв: причинное право

На мой взгляд, именно понятие причинного права впервые радикально меняет единицу анализа.

До него можно спрашивать:

что вызвало изменение?

После него приходится спрашивать:

какое из множества воздействий принадлежит причинности данного действия?

Это значительно более сильный вопрос.

На актёра воздействует всё:

свет;

память;

партнёр;

мизансцена;

телесный дискомфорт;

ожидание;

прошлый спектакль;

предполагаемые обстоятельства.

Но причинная теория Кретова говорит:

не всякое воздействие, изменившее тело, имеет право считаться причиной продолжения данного действия.

Это принципиально.

Здесь действие начинает определяться уже не через то, что произошло, а через то, откуда произошедшее получило право возникнуть.

Вот переход от морфологии к генеалогии.

И именно это, на мой взгляд, один из самых сильных моментов всего массива.

5. Следующий прорыв внутри главного: причинное требование

Причинное право само по себе ещё не заставляет действие меняться.

Изменение может быть релевантно действию, но прежнее «как» всё ещё остаётся достаточным.

Поэтому появляется причинное требование:

изменение стало таким, что прежним способом продолжать уже недостаточно.

Это ещё более тонкое различение.

Не просто:

причина есть.

А:

старое «как» утратило право продолжаться.

И вот здесь появляется настоящая драматургия причинности.

Потому что причинное требование не сообщает:

каким именно должно быть новое «как».

Оно лишь делает прежнее недостаточным.

Поэтому возникает пространство морфологической открытости.

Это очень сильное место теории.

Причинность определяет необходимость изменения, но не исчерпывает форму ответа.

Именно здесь причинность и свобода перестают противоречить друг другу.

6. Ещё глубже: причинный передел

Когда прежнее «как» потеряло достаточность, новое ещё не обязано быть готовым.

Возникает переходная зона:

причинно — уже иначе;
морфологически — ещё не окончательно иначе.

Это и есть зона причинного передела.

И здесь мерцание получает новый статус.

В одном из текстов Кретов прямо связывает представление и телесное мерцание, а также утверждает возможность продемонстрировать этот феномен актёру.

Но поздняя теория позволяет понять: мерцание может быть не главным открытием само по себе.

Оно может быть видимым следом причинного перехода.

То есть прорыв не:

«тело мерцает».

А:

«между утратой причинной достаточности прежнего способа и стабилизацией нового существует особая переходная зона, которая может становиться телесно феноменальной».

Это уже гораздо глубже.

7. Самый сильный теоретический прорыв: перестраивается не только состояние, но и условия причинения

Вот здесь, по-моему, находится вершина нынешнего этапа.

До этого причинная схема могла быть:

A ; B ; C.

Потом — циркуляция:

A ; B ; C ; A;.

Но теория причинно-перестраивающейся системы делает ещё один шаг:

возникновение B изменяет не только следующее состояние, но и условия того, что вообще сможет стать причиной C.

Это уже другой уровень.

Меняется:

не только тело;

не только партнёр;

не только отношение;

а распределение причинного права.

То, что было значимо, может перестать быть значимым.

То, что было второстепенным, может стать определяющим.

Причинный центр мигрирует.

Система сама меняет свою причинную конфигурацию через последствия собственного действия.

Именно это я бы назвал основным теоретическим прорывом позднего Кретова.

Действие не просто имеет причинную структуру. Оно перестраивает собственную причинную структуру в процессе осуществления.

А инвариант нужен для того, чтобы эта перестройка не разрушила тождество действия.

8. Почему это важнее мерцания

Мерцание очень важно исторически.

Возможно, именно оно было первым сильным наблюдаемым феноменом.

Но если причинная теория верна, мерцание — это только одно из следствий.

Главный предмет глубже:

как действие переходит из одной причинной организации в другую, оставаясь тем же действием?

То есть:

мерцание — возможный феномен;

причинный передел — процесс;

причинное требование — условие необходимости передела;

причинное право — условие принадлежности причины;

структурация — перестройка причинной связности;

инвариант — условие сохранения тождества.

Когда все эти уровни связались, появился не словарь, а теория.

Именно в этом месте массив перестаёт быть серией отдельных эссе.

Он начинает собираться в одну архитектуру.

9. Почему это важнее даже инварианта

Инвариант отвечает:

что сохраняется?

Но без причинной теории он не объясняет:

как это сохраняется через изменение.

Причинно-перестраивающаяся система отвечает:

действие сохраняется не потому, что структура не меняется, а потому, что правило допустимой перестройки причинной структуры удерживает тождество процесса.

Это принципиально сильнее статического инварианта.

Поэтому основной прорыв можно выразить так:

инвариант перестаёт быть неподвижным содержимым и становится условием допустимого причинного преобразования.

Вот здесь теория процессуального тождества и причинная теория Кретова фактически сходятся.

10. Почему это важнее различения «что / как»

«Что / как» было необходимой ступенью.

Но поздняя теория добавляет третью ось:

почему это «как» возникло именно сейчас?

А затем четвёртую:

почему именно это различие получило право его причинить?

И пятую:

что после этого изменилось в самой системе дальнейшего причинения?

Получается движение:

что?

; как?

; почему это как?

; почему именно эта причина?

; что изменилось в самой архитектуре причин?

Вот эта последняя ступень и есть основной прорыв.

11. Где прорыв в историческом массиве

Если смотреть на весь массив как на реперную карту, я бы выделил три больших перехода.

Первый:

от определения действия сценического — к проблеме его тождества.

Второй:

от тождества — к причинному праву и требованию.

Третий:

от причинности следующего состояния — к перестройке условий самого дальнейшего причинения.

Именно третий кажется мне сейчас крупнейшим.

Потому что после него меняется сама модель объекта.

Действие уже нельзя описывать как:

последовательность состояний;

или:

последовательность причин;

или даже:

циркуляцию причин.

Оно становится:

системой, в которой последствия изменяют правила собственной дальнейшей причинности при сохранении тождества.

Вот это уже новый объект.

12. Где прорыв для театральной практики

В практике основной прорыв можно выразить очень просто.

Раньше актёрскую работу легко строить вокруг вопроса:

что делать?

Потом:

как действовать?

Причинная теория переносит центр:

что должно измениться, чтобы прежним способом уже нельзя было продолжать?

Это другой тип работы.

Для актёра:

не создавать новую форму, а быть доступным причинному переделу.

Для режиссёра:

не задавать новое «как», а создавать условия утраты достаточности старого.

Для педагога:

не увеличивать количество форм, а повышать разрешающую способность телесности к причинно значимым различиям.

Это уже практический переворот.

13. Где прорыв для науки

Научно самый сильный момент находится там, где теория становится проверяемой.

Если можно экспериментально различить:

физически одинаковое воздействие, но разное причинное значение

и получить разные телесные переходы,

а затем:

физически разные воздействия, но одно и то же причинное требование

и получить родственную переходную организацию,

тогда причинное право и причинное требование перестанут быть только языком Кретова.

Они станут кандидатами на объективные отношения.

Вот тогда прорыв станет не только теоретическим.

Он станет научным.

14. Поэтому основной прорыв ещё не полностью состоялся

Это важно.

Концептуально он уже произошёл.

Кретов ушёл от:

действие как форма;

к:

действие как процесс;

затем:

действие как тождественный процесс;

затем:

действие как причинно организованный процесс;

и наконец:

действие как причинно-перестраивающаяся система.

Но научный прорыв состоится только тогда, когда эта архитектура будет независимо различена и проверена.

То есть сейчас мы находимся между двумя прорывами:

теоретическим — уже произошедшим

и

эмпирическим — ещё предстоящим.

Это очень важное различение.

Предельно коротко

Если спросить:

где основной прорыв Кретова?

я бы сегодня ответил так:

не в открытии отдельного феномена, а в смене единицы анализа действия.

Раньше единицей была:

форма;

потом:

состояние;

потом:

процесс;

потом:

причинная связь.

Теперь единицей становится:

перестройка условий причинения при сохранении тождества действия.

Именно поэтому самое сильное положение причинной теории Кретова сегодня звучит так:

действие не просто причиняет своё следующее состояние; последствия действия перестраивают то, что дальше вообще сможет стать причиной его продолжения.

А инвариант отвечает:

почему при всех этих перестройках это всё ещё то же действие.

Причинное право:

что имеет право войти в эту генеалогию.

Причинное требование:

когда прежнее «как» становится недостаточным.

Передел:

как система проходит в новую организацию.

Телесность:

где этот переход становится реальным и феноменальным.

И если всё это сжать до одной формулы, основной прорыв будет таким:

Кретов переносит исследование действия с вопроса о форме происходящего на вопрос о происхождении права следующего состояния возникнуть — и затем на вопрос о том, как каждое такое возникновение перестраивает саму систему дальнейших причин.

Вот здесь, на мой взгляд, находится главный теоретический рубеж всего массива.

А главный будущий научный рубеж — доказать, что это не только сильный язык описания, но объективно существующая архитектура действия.

Примечание.
Текст подготовлен Ю.В. Кретовым; структурирование и редакторская компоновка выполнены с использованием языковой модели (LLM) по авторским материалам. Смысловые положения, определения и примеры принадлежат автору.

Благодарю актрису театра и кино Марину Ларину за помощь в сборе и подготовке материала статьи и журналиста Светлану Канаеву за подготовку материала к публикации.