ЖИВИ, ФРИЦ

Знойное лето 1941 года. Двадцатидвухлетний обер-лейтенант Курт Шмидт лежал в развалинах дома на окраине Энска. Проклятая русская пуля ударила его под ключицу. Правда, в разгаре боя за этот русский городишко, он сначала даже не обратил внимания на удар в тело. Он руководил действиями своей роты, которую так безжалостно уничтожали в рукопашной схватке несколько десятков русских. Он, обер-лейтенант Вермахта, младший сын генерала Шмидта, кавалер Железного креста не мог понять, что двигало этими людьми в грязной у некоторых окровавленной форме, превосходство немецкой армии было на лицо, но они упорно не хотели признавать свое поражение.
После удара неожиданно ослабела рука, и он не смог удержать пистолет. Остатки его роты откатывались назад по улице. Шмидт понял еще немного, и он упадет, а еще хуже попадет в плен к большевикам. Какая-то неведомая сила толкнула его в развалины дома, где он и упал на заваленный осколками битого кирпича пол. Правую руку он уже не чувствовал. Страшно хотелось пить, но воды не было. Что происходило на улице, он не знал, но чутким ухом военного понимал, что бой закончился. Вдруг раздался шорох и в комнату кто-то вошел. «Хильфе…» прошептал Шмидт....
Лейтенант Саша Птичкин, окончивший военное училище всего несколько недель назад, стоял над телом Шмидта. «Жив сволочь. Ранен. Что с ним делать?» - пронеслось в голове. Только что солдаты его стрелкового взвода из последних сил и последними патронами отбили атаку немцев. Однако выдвинувшиеся гитлеровские танки рассеяли нескольких бойцов по улицам и развалинам окраины города. В его пистолете не было ни одного патрона. На груди Саши слабо алел орден Красной звезды, который только три дня назад вручил ему генерал. Вручил за Энск, за его оборону. «Держись сынок, отсюда пойдем до Берлина», - сказал он. В сегодняшнем бою, по ордену скользнула пуля или осколок отбив алую эмаль с одного из лучей звезды. И вот, его взвод почти весь полег, а он его командир скрывается в этих развалинах, да еще рядом этот немец. «Добить гада, осмотреться и, к своим. А потом бить и бить фашистов. Бить до полной победы». Лейтенант присел над телом, зачем то расстегнул карман на груди немца и вынул оттуда документы и фотографию девушки... «Люся...!!!???»... С фотографии, как показалось Саше, глянула его Люся Асташкова, его девушка, его любовь на всю жизнь. Той, которую он поцеловал всего один раз тогда… перед отъездом в училище два года назад в Парке Горького в Свердловске – его родном Свердловске… Нет, это была не его Люся, а какая то немецкая девушка, так странно похожая на его Люсю... «Хильфе», - прошептал пересохшими губами немец.
Шмидт открыл глаза, первое, что он увидел большевистский орден в виде звезды, на одном из лучей которого не было красной эмали. «Вот и все! Плен или смерть!». Руки русского шарили в его кармане, а там фото Люсии, его Люсии из Берлина. Люсия Шварц, такая красивая – дочь полковника Шварца – старого товарища его отца. Эту фотографию она подарила ему тогда, когда он приезжал в отпуск после Парижа с новеньким Железным крестом за Францию. Он был счастлив. Девушка подарила ему фотографию и странно сказала: «Будь человеком, Курт, даже там, на войне – Человеком…». Шмидт раскрыл глаза. Фотография действительно была у русского. Судя по рубиновым кубикам на воротнике лейтенанта. Вдруг тот достал из своего кармана небольшую карточку и стал их обе разглядывать...
 «Нет, это не Люся...Это немка, но как похожа...», - Птичкин достал из кармана фотографию Люси. «Очень похожа!». Да и немец то его ровесник. На груди Железный крест. «Вояка!». Желание убить, куда-то ушло....
В это время в развалины заскочил сержант Миронов,  Саша автоматически выдернул свой ТТ, но увидев командира отделения своего взвода, убрал бесполезное оружие. В руках Миронова был штык от трехлинейки.
; Ты, лейтенант, - выдохнул сержант, - А это кто? Фриц! Живой! Добить гада!
; Не сметь, - приказал Птичкин.
; Да ты что командир, он заорет и ХАНА, немцы кругом.
; Не сметь, он пленный. - Лицо Люси стояло пред Сашей, она говорила: «Ты же советский человек, а не фашист»....
 Однако Миронов шагнул к немцу и взмахнул штыком. Птичкин перехватил руку и отбросил ее.
; Мы не фашисты, мы советские люди... Перевяжи его.
; Смотри лейтенант, смотри, как бы не пожалеть, - пробормотал сержант, и, оторвав подол от нижней рубахи, туго перевязал немца.
Это все, понял Шмидт, увидев второго русского со штыком в руке. «Все…», - второй русский замахнулся штыком. Вдруг лейтенант отбил руку и что-то коротко сказал. Второй русский, оторвав полосу от нижней рубахи, споро перевязал Шмидта. «Плен! Позор! Даже не застрелиться!», - пронеслось в голове. Но как хочется пить, жажда забирает силы. Русские быстро и коротко о чем-то говорили... Вдруг лейтенант вложил фотографию Люсии в его карман, отстегнул флягу с пояса и сунул ее в руку Шмидта... «Живи, Фриц...», - прозвучала непонятная фраза. И русские исчезли из комнаты. Шмидт с трудом отвинтил крышку и напился... «Буду жить!», - пронеслось в голове. Около развалин послышались шаги и гортанные команды.
Прошло три года, летом 1944 - го, рота Шмидта с боями докатилась до Энска. Как много он увидел в этой войне, как много понял за это время. Он устал, от бесконечных боев, от жестокости и даже зверства. Он видел, как вешали и расстреливали русских за то, что они защищали свой дом и имущество.
На его глазах солдаты из СС сожгли раненых в доме-госпитале в той деревне около Москвы осенью 41-го. Только двое перевязанных вывались из окна не то школы, не то еще какого-то здания, прямо из пламени и побежали в лес… Он Шмидт видел это и даже хотел крикнуть, но что то остановило его. То ли звуки Интернационала, которые неслись из пламени, то ли слова Люсии, сказанные тогда. И еще ему показалось, что один из тех был тот лейтенант, который дал ему флягу с водой, там в Энске. Русские скрылись в лесу, солдаты их не видели, их взгляды были прикованы к горящему зданию, откуда торжественно и как то победно текло «Это есть наш последний и решительный бой».  Сколько их было потом русских стариков и старух, женщин и детей… Пленных русских солдат, которых морили голодом..., избивали просто так, вешали и расстреливали за то, что русские. Он вспоминал слова отца – Помни, сын, ты солдат, а не палач! Если ты станешь палачом, проклятие падет на честный солдатский род Шмидтов.  А еще партизаны, которыми прямо кишели эти мрачные и страшные леса… Они нападали неожиданно и били и били немецких солдат, били жестоко и беспощадно, как бешеных зверей. Как много прошло в жизни, что-то остановилось и оборвалось, и исчезло навсегда. «Живи Фриц», звучало в его голове, звенело там, в госпитале, где он лечился, шло за ним почти до Москвы и преследовало его теперь. Русский лейтенант пожелал ему жизни, и как напророчил... пули и осколки миновали Шмидта. Даже тогда в 42-м, когда на колонну генерал-майора Марча налетели как призраки русские диверсанты, именно диверсанты, а не партизаны. Это он понял сразу. Слишком организованным и точным был огонь из тупорылых советских ППШ, и кажется Шмидт узнал голос командира нападавших, тот голос из Энска, шедший за ним по войне. А война и только война, война...
И теперь мощные русские армии гнали его роту на Запад. Он устал от крови и зверства. Из Берлина от Люсии приходили письма, она ждала его. Он устал, он смертельно устал. Шмидту хотелось домой, в Берлин, гулять по его старым улочкам… с Люсией…, но он солдат, хотя и смертельно уставший. Шмидт не был палачом, каким-то чудом ему удавалось не выполнять приказы о казнях.
Сегодня утром его вызвал Оберштурмбанфюрер Лемке
; Шмидт, - сказал он, выделите десять солдат, нужно расстрелять двух русских свиней. Они были пойманы у штаба. Один — офицер, он ранен, но отстреливался до последнего, второй сержант. Пытался вынести командира, но наши ребята схватили их. Но они молчат, нам некогда с ними возиться.   
На столе Лемке Шмидт увидел орден в виде звезды с отбитой эмалью на одном из лучей, воинские документы и фотографию – Люсии. Однако присмотревшись, он понял, нет, это не она. Это русская девушка, но как они похожи. Орден напомнил историю, произошедшую три года назад. Слегка засаднила рана под ключицей. Воспоминания нахлынули на него. «Живи Фриц», - снова, как колокол зазвучало в голове. «Яволь, герр Оберштурмбанфюрер», - ответил Шмидт.
И вот солдаты построены. Из сарая вывели двоих русских. Один старший сержант с широкой красной полосой на оставшемся погоне, с запекшимися разбитыми губами, второй, судя по погонам с тремя звездочками – старший лейтенант. Правая рука перевязана грязными тряпками. Где то он видел этого офицера... И вдруг. Да это же тот, тот самый... «Живи Фриц», сверлило мозг. Офицер шел прямо, в его глазах не было страха, только ненависть и презрение... Шмидт не выдержал. Он подошел к русскому офицеру, достал из кармана портсигар и протянул его раскрыв.
Саша Птичкин разглядел немца. «Незнакомая и такая знакомая морда». - подумалось ему... «Но где я мог его видеть?»... «Нет, показалось...». И тут немец протянул ему раскрытый портсигар..., предложив закурить. «Вспомнил...1941...развалины...раненый фашист...и он молодой...и живой». И тот госпиталь в деревне Полочки под Москвой, в школе, где они лежали с Мироновым. Неожиданно налетевшие фашисты подожгли здание. Только им двоим, удалось выбраться тогда в окно и скрыться в лесу. Миронов тогда сказал ему – Вон фриц с краю. Тот самый, эх ты, лейтенант… Тогда ему удалось спасти только карточку Люси, он в последний момент сунул ее в карман наспех наброшенной гимнастерки с Красной звездой. Сержант Асташкова воевала, где то рядом в медсанбате стрелкового полка, как он хотел ее увидеть, но… все, амба. Прощай, Люсенька, живи долго любовь моя – пронеслось в голове.  «Живой, Фриц – сука», - прохрипел он и с ненавистью выбил портсигар из руки немецкого офицера. Конвоиры тут же скрутили Саше руки, рванув раненую. От нестерпимой боли потемнело в глазах. Нельзя показать, что больно, я сильнее их, не увидят моей  слабости, сволочи. И он выпрямился и смачно плюнул под ноги немца.       
 Эта ненависть, и этот плевок, что-то обрушили в голове Шмидта. Те повешенные и расстрелянные старики, старухи, дети, те раненые – они шли за ним, проклиная его. Его  обер-лейтенанта Вермахта, младшего сына генерала Шмидта, кавалера Железного креста. Он солдат, но он не палач. Однако от войны не уйти, нельзя скрыться за мундиром. Не прикрыться, чьим-то приказом. Нет. Вот она и догнала его ВОЙНА, подмяла под себя. Или… Он не палач этого русского офицера и того сержанта, Шмидт узнал и второго. Они... Они...! «Нет, Люсия поймет, должна понять. Он не палач и не станет палачом ...».
 И Шмидт,  обер-лейтенант Вермахта, младший сын генерала Шмидта, кавалер Железного креста шагнул к стене, у которой стояли русские. Он вдруг понял, что обер-лейтенант Вермахта проиграл эту войну, а он Шмидт – антифашист Шмидт, начал новую справедливую войну вместе с этими героями русскими за правду, за Победу, нет, не за их Победу, а за торжество света и правды, мира и счастья. Он встал рядом с товарищами по борьбе, расстегнул воротник мундира и сбросил с головы фуражку. Ему что-то кричал Лемке. Что-то говорили солдаты. Но он не слышал их. Русские смотрели на него. Поняли... И вдруг русский офицер, улыбнувшись сухими потрескавшимися губами, как то особенно тепло сказал «Живи Фриц»... А сержант просто встал смирно, приветствуя нового борца, нового товарища…
Генерал Шмидт никогда не узнал о поступке сына, он был расстрелян за участие в заговоре против Гитлера в сентябре 1944 года. Люсия умерла в лагере, куда ее бросили за участие в «Красной капелле». 
На окраине Энска, возле сквера стоит на могиле скромный красный обелиск с надписью: «Здесь в августе 1944 года героически погибли в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами: старший лейтенант Птичкин А.М., старший сержант Миронов С.А., немецкий антифашист К. Шмидт. Вечная память Героям, павшим в борьбе за Родину!». В местном музее рассказывают о немецком офицере, отказавшимся расстреливать наших бойцов, показывают орден Красной звезды и фотографии двух девушек немецкой и русской – очень похожих друг на друга. Эти вещи нашли в сумке ССовца, захваченного в Энске. На плите братской могилы в центре города можно прочесть «сержант Асташкова Л.П.».
А сторож Саныч из соседнего магазина, который носит на мятом грязном пиджаке две медали «За отвагу» и «От благодарного афганского народа», под хмельком рассказывает, что по ночам в августе, у могилы стоят три человека в военной форме и звучит: «Живи Фриц». Шелестит ветер... Шуршат листья, а в свете луны стоят трое. Двое изранены в рваных красноармейских гимнастерках, а один, один в немецкой форме с расстегнутым воротом. «Живи фриц»… И фигуры исчезают. Люди улыбаются, крутят пальцем у виска и не верят... Что только не приснится после чекушки беленькой.
Но...