Милосердие

Марковна колдовала у печи. Она пекла хлеб. Тесто было заведено из ржаной муки, лебеды и сосновой коры. Но все-равно у Марковны он получался пышным и вкусным, так что односельчане называли ее колдуньей. Уголком платка стряпка смахивала набегавшие слезы. Печь была новая, как и вся изба. Ее срубил летом муж Митрич на месте старой, сожженной отступающими немцами. На дворе шел ноябрь 1944 года. Почти год они прожили в наскоро вырытой землянке. И Марковне и Митричу было слегка за полвека. И по отчеству их стали называть в том октябре сорок первого года, когда не за долго до оккупации пришло письмо от снохи Клавдии из Ленинграда. В нем она писала, что их старший Василий, ее муж, пал смертью храбрых в боях под Ельней. Что бои идут под самым городом, они с Яшкой – их сыном собираются в эвакуацию. Младший Мишка ушел добровольцем еще в июле. Бился где то на Украине. Изредка присылал треугольные весточки… Вот тогда после письма Клавдии они и поседели в одночасье, и как то постарели… Вот тогда ее Евдокию и стали называть Марковной, ее Ивана Митричем… Мужа в армию не взяли, оказался не годен. Еще до империалистической, тогда еще молодой и красивый Иван решил починить старое охотничье ружье, что бы добавить приварка семье. Починил, но при выстреле у него в руках разорвало ствол, и осколок выбил правый глаз. Уже в двадцать седьмом, как раз под майские, вставили ему стеклянный. С июля до самой оккупации он день-через день ходил в военкомат, но… все было напрасно. Не годен.
А в ноябре, после ноябрьских пришли немцы. Еще с утра через их Веселовку шли отступающие красноармейцы. Им она отдала всю вареную картошку, испеченный хлеб и надоенное от Зорьки молоко. А после обеда на трещащих мотоциклах на улице показались немцы. До самого вечера они накапливались в деревне. Заняли школу, вывесив на ней флаг с черной угловатой фигурой. Мишка как-то сказал, что она называется свастикой. Красный флаг с сельсовета исчез дня за два до немцев. Куда он делся сельчане не знали. Знала Марковна – Митрич принес его ночью и спрятал в запечке. Она знала, но смолчала, а муж решил, что она спала. На другой день по селу пошли солдаты в серо-зеленых шинелях, они забирали коров, свиней, ловили кур и уток. Угнали и их Зорьку, уволокли боровка, перебили и забрали всех кур и даже драчливого петуха. Митрич пробовал не дать, но старший длинный и остроносый в фуражке ударил его рукояткой пистолета по лицу. Митрич упал, заливаясь кровью. Она, увидев это, выскочила из избы и закрыла мужа телом, плача стала объяснять длинному, что муж старый инвалид. Немец пнул ее ногой, она упала на лежащего Митрича, ожидая выстрела. Однако грабители захохотали и ушли. Во дворе у них стало тихо. Ночью они спрятали в яме на огороде несколько мешков картошки. И вовремя, через неделю фашисты выгребли все из подпола. Митрич по ночам скрипел зубами, а она уговаривала его, говоря, что врагов покарает… Кто покарает она не знала, но точно знала, что справедливая кара их не минует.
Тайно по ночам она варила, оставшуюся картошку в мундире, пекла хлеб их остатков муки, сохранившейся в ларе, лебеды и коры. И вот однажды, уже под утро раздался стук в окно с огорода. Митрич выглянул и увидел человека, прижавшегося к стене. Он вышел и вернулся с соседом Семеном. Тот исчез из деревни незадолго до прихода немцев. Семен попросил еды для троих, двое ждали за селом в лесу – окруженцы. Конечно она отдала все. Семен ушел, однако долго о чем-то шептался с Митричем. С той поры она раз в неделю пекла хлеб из муки, которую приносил муж. Свежеиспеченные караваи забирали по ночам. А потом пошли слухи про партизан. То машину с немцами взорвут, то, говорят, поезд на станции под откос пустили. А то наши самолеты бомбили станцию, когда там скопились германские эшелоны. А в феврале на крыльцо кто-то подбросил листовку – немцев разбили под Москвой, погнали гадов.
А затем в Веселовку снова приехали немцы с тем длинным остроносым. Выгнали всех на улицу, повесили привезенного парнишку в красноармейской гимнастерке. На грудь повесили доску с надписью «Я убивал немецких солдат». Тело снимать длинный запретил, он сказал на ломаном русском языке: «Матка и папка. Снять нельзя, иначе пуф-пуф.», при этом он как то злобно скалился. После казни немцы прошли по домам с обыском. У них с Митричем забрали их старые полушубки и валенки. Макаровне стало казаться, что именно этот длинный убил ее старшенького Васеньку, а ее Иван сказал – Погонят наши немца, убью этого длинноносого.
Два года они жили под немцем… А в августе сорок третьего в Веселовку приехали немцы, выгнали всех в поле, а деревню подожгли. На другой день пришли наши. На улицу сгоревшей деревни въехал танк с красной звездой, из него вылез молоденький чумазый мальчишка, как ее Мишка. Ей даже показалось, что это младший сын. С криком бросилась Марковна к нему… И уже поняв, что это не он, остановиться не смогла, обняла его, со слезами целовала грязное в машинном масле и копоти лицо. Митрич и подбежавшие бабы обнимали остальных танкистов, а затем и вошедших на пепелище пехотинцев. Откуда-то принесли картошку, хлеб, мутный первач и угощали таких родных освободителей.
Через несколько дней они с Митричем выкопали землянку. Она внесла в нее спасенную из избы старинную икону, с обратной стороны были спрятаны фотографии сыновей, внука и то самое письмо. Фотографии повесили на стену. Кое-как перезимовали. Весной засадили огород. На полях колхоза посеяли рожь, помогли из района. Мало, но помогли. А летом Митрич в одного срубил новый дом, сбил из глины печь, сказал – Мишка придет, где-то принять сына нужно будет. Да и Клашка с Яшей приедут, будет где разместиться. Осенью выкопали картошку, сложили ее в подпол. Хлеб сдали почти весь, но им оставили… Деревня начала отстраиваться. От старой избы на дворе осталась старая обгоревшая береза с закопченной скворечней. Птичий домик сделал Мишка, когда учился в третьем классе, приладил его на дерево весной. Он уже ходил гордый с новеньким пионерским галстуком. 
И вот неделю назад на них свалилось новое огромное горе – почтальонша Глафира принесла казенный конверт, а в нем – Ваш сын…, верный присяге, пал смертью храбрых… Похоронен… Земля ушла из-под ее ног. Небо стало черным. Но и это еще не все – еще через день Глафира принесла письмо из самого Ленинграда. Писал начальник госпиталя: «Уважаемые…. С чувством огромного горя сообщаю… Ваша… Клавдия… отдавала часть своего пайка раненым. Во время бомбежки закрыла собой раненого… и скончалась… Ваш внук эвакуирован…». С тех пор во сне Марковна каждую ночь видела того длинного остроносого, она ненавидела его звериной волчьей ненавистью… Это он убил всю ее семью. Во сне Марковна всякий раз убивала этого фашиста то топором, то длинной жердью, душила его руками… И всякий раз просыпалась в слезах. Она поседела и исхудала. Митричу было не легче. Он прятал где то на дворе неизвестно как оставшуюся от всего хозяйства стеклянную чекушку, в которую крадучись наливал первач. Видимо к ней он прикладывался в течение дня. Ночью спал хмельной, плакал во сне, матерился и видимо то же душил своего врага… Так они и жили.
Ганс Фрич брел по осенней русской дороге в колонне таких же как он пленных. Ногами в офицерских сапогах он месил топкую жирную грязь. Этими дорогами он уже ходил. В том победном тысяча девятьсот сорок первом. Тогда они наступали. Сам себе Фрич казался таким всесильным и непобедимым. Он мечтал о большом поместье на этой русской земле. А что? У него было много заслуг перед фюрером… Два креста, медали, знак о ранении… и чин обер-фельдфебеля. В сорок третьем он с остатками поредевшего полка отступал по этим же дорогам. Он уже не мечтал о поместье, он хотел жить. Поэтому однажды, когда в их тылу оказались русские танки, он первым поднял руки. И вот теперь их вели куда-то вглубь этой бесконечной России. Кормили их пленных три раза в день, но продуктов было мало, и начальник конвоя неулыбчивый старший лейтенант разрешал пленным покопаться на выкопанных полях, собрать остатки картошки, свеклы… Здесь полей не было. Под вечер колонна вошла в деревню, дома которой стояли вновь построенные. Однако глазом опытного военного Фрич оценил, что старая деревня была сожжена. Когда остановились в центре, Фрич подошел к старшему лейтенанту, он просил разрешения пройти по деревне и попросить хлеба или картошки. Офицер как то странно усмехнувшись, коротко сказал – Валяйте, может и даст кто… И вот под конвоем молодого парнишки трое немцев пошли по новой улице…
Марковна услышала, как кто-то постучал в ворота. Она вышла на крыльцо. Во дворе в грязной шинели стоял тот длинный и остроносый, который убил всю их семью. Он протягивал дрожащую руку и просил: «Матка брот, картошку битте». Рот его кривился. Видно было, что немец голоден. У угла новой избы с топором в руках стоял Митрич. Его рот был сведен в тонкую белую нитку. Здоровый глаз недобро горел.   
Сыновья, сноха и тот повешенный парнишка, и еще многие убитые ими стали заполнять двор… Вот он, он – убийца, теперь он здесь рядом. Как у нее в руках оказался ухват… Сейчас она обрушит его на этого… будет бить его за все и за всех, бить пока…
Фрич вдруг узнал эти глаза и мужчины, и женщины, ему стало до ужаса страшно. Он вспомнил тот ноябрьский день. Захотелось выбежать их этого двора… Но хотелось есть, и хотя он понял, что здесь ему ничего не дадут, он автоматически как заклинания повторял: «Матка, брот битте».
Вдруг Марковна резко повернулась и захлопнув дверь ушла в избу.  На столе в горнице рядом со страшными письмами, убрать их не могли ни она, ни Митрич, стоял только, что вынутый из печи каравай. На шестке побулькивала сваренная в мундире картошка. Она взяла нож и отрезала половину свежеиспеченного, так вкусно пахнущего каравая, отсыпала в тряпицу вареной картошки. С этим она снова вышла на крыльцо. У Митрича непроизвольно открылся рот, когда он увидел, как его Марковна вынесла хлеб и картошку. Все это она подала дрожащему немцу. А затем сказала – Иди с богом… И вдруг перекрестила опешившего немца. Затем резко повернулась и ушла в избу. Митрич воткнул топор в полено, пошарил под застрехой и достал заветную чекушку, горлышко которой было заткнуто тряпицей. Он быстро подошел к Фричу и сунул бутылку ему за отворот шинели, сказав – Вот тебе, для сугреву. И тут немца прорвало, он заплакал в голос, вытереть слезы он не мог, руки были заняты. Так со слезами он и вышел на улицу. Из соседнего двора показался рядовой Грос, он с ревом и стоном нес в руках узелок с картошкой. А в открытую калитку была видна одетая в тряпье старуха, которая крестила в спину рядового Гроса…
Митрич зашел в избу. На лавке сидела Марковна. Она беззвучно выла раскачиваясь из стороны в сторону, руки ее гладили страшные письма. Губы шевелились, что-то шепча. Митрич сел рядом и обнял жену за плечи.
Пленных увели, люди из военной деревни поделились с немцами последним. Спустя пару часов в дом Марковны зашла почтальонша Глафира. Хозяйка как то еще больше поседела и почернела. Она сидела на лавке строгая и прямая как на иконе, стоящей на божничке. Митрич за столом говорил – Да, такой он русский человек. Врага ненавидит всем сердцем, готов бить его до самого конца… Но вот побитого врага… Жалеет… При этом он еще несколько раз повторил – Жалеет… Жалеет… Глафира достала из сумки конверт, подписанный незнакомым почерком. Однако адрес был их. Митрич раскрыл конверт, развернул листок, покрытый детскими прямыми буквами, и вдруг заплакал. Руки его дрожали. Краем глаза Марковна увидела: «Дорогие бабушка и дедушка…».