Прости меня, мама... баллада о бадабере

Весеннее солнце встало над старинным уральским поселком, апрель, зеленеет травка. Стадо начали выгонять на выпас, гудит гудок, и люди идут на небольшой заводик. И мама ласково будит – Вставай сынок. Мама!
Он проснулся сразу и окинул взглядом низкий серый сырой потолок камеры, ощутил нестерпимую вонь гнилой соломы на полу и нечистот в ведре. И страшное «плен» ударило по голове, вонзилось, как раскаленный гвоздь в мозг. Сегодня 26 апреля 1985 года. Даты он помнит хорошо. Два раза в неделю его водят в светлый кабинет с кондиционером, там, в прохладной мягкой обволакивающей чистоте два человека: один – европеец в светлой рубашке на хорошем русском языке уговаривает принять ислам, остаться здесь в Пакистане, а за это жизнь и свобода, хороший дом и еда, красивые женщины; второй – в типичной одежде афганских горцев, его зовут Раббани, он командир отряда непримиримых моджахедов и командует здесь, в старинной крепости Бадабер, построенной в далеком Средневековье. Они предлагают холодную воду, фрукты, плов. Воду, а не тот круто соленый раствор, который раз в день с кусочком сырого и тухлого хлеба дают узнику охранники.
«Согласись, и дальше целая жизнь. Деньги. Жена. Все!!! А иначе смерть, смерть предателя. Наши газеты опубликуют твой снимок с автоматом у убитого шурави, с подписью: «Этот бывший советский солдат выбрал настоящую свободу». Подумай!». После этих слов ведут вниз в камеру и начинают бить, бьют долго и изощренно, до полусмерти. Потом бросают в камере и пару дней не дают ни воды, ни пищи. А он молчит. Он шурави, он советский солдат. Уже почти два года он в плену. И три месяца он здесь в Бадабере. Бадабер – база моджахедов, лагерь подготовки боевиков. В отдельных коттеджах живут американские инструкторы, их он видел несколько раз по пути на допрос и обратно. Он. Или уже не он. Покойник, так называют его охранники. Мертвец – так назвал его Раббани, при последней встрече. Таких мертвецов в Бадабере человек двадцать. Пленных солдат советской армии. Это он узнал из записки, написанной на клочке серой грязной бумаги, неведомо как и откуда взявшейся в его камере. Таких посланий было несколько. В них говорилось о побеге. Все записки он помнит наизусть. Бумагу он съел. В последней было одно слово «Готовься!». Заскрипели петли двери, вошел охранник, грубо пнул ногой, поставил на пол консервную банку с соленой водой. Хлеба не было. «Мертвец, шурави, скоро ты станешь настоящим мертвецом», - злобно прошипел тюремщик, и, пнув его в бок, вызвав дикий приступ боли, вышел.
Собрав силы, он подполз к банке. Одна соль, но он научился пить и такое пойло.
Мама, помоги мне мама… Он вспомнил проводы в армию, мальчишник, первый стакан вина. Потом военкомат, вагон. Учебка. Борт транспортника и Афган. А дальше изнуряющая жара. Сопровождение колон. Короткие боевые стычки. И тот день. Их рота сопровождала колону с грузом для Герата. Взрыв, вспышка и чернота вязкая и душная. А потом ничего. Когда он открыл глаза, кругом стояли духи. Они смеялись и о чем-то говорили на своем языке. Потом побои, голод. И предложение – Прими ислам, признай пророка и будешь жить. Потом снова побои, голод, побои…Побег. Поймали. Пытки, побои... Побег, снова поймали. Побои и пытки, голод. И тот побег, тогда он почти добрался до своих, но в той деревне его выдал мальчишка. Схватили, били, били, били. И вот Бадабер. Мертвец. Он представил себя – скелет, обтянутый пергаментом кожи, грязный и завшивленный. Вместо одежды лохмотья. Все тело в синяках и язвах.
Он увидел ее. Она живет в его памяти. Эта девушка нравилась ему с седьмого класса. Но подойти и признаться, он не мел, не смог и тогда на проводах. Она самая красивая, а он обычный пацан, ничем не отличающийся от других. Она… Это воспоминание добавило сил. Он сел и стал поднимать руки. Это его зарядка. Его борьба. И дело не в высоких идеалах. Даже не в Ленинском комсомоле, членом которого он остается. Он должен жить, он должен выжить, он должен вернуться к маме. Мама. Он должен победить их, этих нелюдей, молящихся аллаху. Мама, но иногда хочется лечь и умереть. Не будет боли, голода, смрада камеры. Мама, прости меня, я буду жить, мама. После зарядки, несколько утомившей его, он начал вспоминать стихи, которые когда то учил, книги, которые когда то читал. И это его борьба. Память. Он должен ее сохранить. Мама, прости, что иногда не слушался тебя.
Он научился отсчитывать время в этой тюрьме, умеет предугадывать эти допросы. Сегодня уже не вызовут. Завтра. Они думают, что голодный и измученный жаждой, он будет сговорчивей. Нет, они не понимают, что он мертвец. А мертвецам не нужна вода и хлеб. И живет он назло им, живет его мозг, который заставляет жить тело.
Узник не знал, что две недели назад Раббани сообщил в ЦРУ США: «В Бадабере все как обычно. У нас двадцать один шурави. Они не сговорчивы. Но они уже, слава Аллаху, почти мертвецы. На их 1 Мая, они будут убиты». Не знал, что в ЦРУ кураторы предложили Раббани, еще ужесточить режим. «Шурави должны выбрать свободу, и выбрать ее сами, добровольно». Он этого не знал. На некоторое время впал в забытье, а когда очнулся, то отругал себя за слабость.
   И снова вспомнил – Вечер. Мама подоила корову. «Возьми, сынок, парное». Определил время – вечер. Скоро ночь. Мама, приди, поддержи меня.
Какой-то шум в коридоре и глухой не то вскрик, не то всхлип. Снова кого-то бьют, звери. Дверь камеры заскрипела. Он весь собрался, Он всегда собирался, так легче вынести боль побоев и унижение издевательств. В камеру вошел мертвец, такой же как он. Только с родным автоматом в руках. «Солдат», - просипел незнакомец - «нужно прорваться на вертолетную площадку, выходи». Солдат, он снова солдат. Выскочив в коридор, увидел два трупа конвоиров, и два десятка мертвецов, как и он выскочивших из камер. И еще двоих с автоматами в руках. Как тени они проскользнули на следующий этаж, еще два конвойных, они даже не поняли, смерть настигла их мгновенно. Два автомата. Один, родной у него. Уже не мертвец – солдат. Рядовой Советской армии. Воин. А тени движутся вверх, следующий этаж. Еще два автомата и пистолет. Комната, где его допрашивали. Графин с водой. Воду разделили на всех. Осторожно, выглянув в окно, солдат увидел плац, сотни, лежащих ниц фигур, гортанные крики муэдзинов. Пока идет намаз, нужно добраться до вертолетной площадки, что будет дальше он, не думал, он знал – там СВОБОДА. Тени скользили вдоль стен построек. Арсенал, аэродром. Коленопреклоненные фигуры. Короткий бросок, и еще два автомата. Арсенал. Вот оно. Двадцать солдат. Пусть истощенных, пусть избитых, пусть. Два десятка бойцов. Кто устоит перед ними? Вперед к вертолетам. Скользят фигуры. Вот, вот, вот. Бетонный четырехметровый забор, спираль Бруно сверху. А над забором вышки с пулеметами. Не преодолеть. Тогда Командир, именно Командир, приказал к радиостанции. По дороге передавали друг другу, захватить рацию, выйти на своих, русских, советских, сообщить им о себе. И снова тот же бетонный забор, та же спираль Бруно, те же вышки. «Назад, к арсеналу! Захватим оружие! Затем будем прорываться к своим!». Он присмотрелся к командиру – старше его, волевое лицо, хотя и изможденное, чувствуется – офицер, спокойное умение командовать. Арсенала. Выкатили зенитную установку, подтащили ящики со снарядами, установили миномет. Ты, указал командир на него, и ты, на вышку к пулемету. «Есть», - как то привычно выдохнуло горло. Они на крыше. «Серега, лейтенант», - представился напарник, вставляя ленту в приемник ДШК. И тут он увидел плац, лежащие ниц серые фигуры. «Крысы», - мелькнуло в мозгу. Всем своим существом, а не ухом уловил команду «Огонь». И по этим согнутым серым спинам, по выпяченным задам хлестнули огненные струи их автоматов и ДШК, ухнули взрывы. «Крысы, именно крысы, так же мечущиеся и не понимающие, что произошло», а он все поливал и поливал их из родного калаша. Родной, нашего советского производства, не подводил. На плацу лежали тела. Затишье. На площадь цепями, перебежками стали выдвигаться «духи». «Огонь», и опять, как метлой серые галдящие фигуры были сметены с сухого асфальта. Снова и снова. Он потерял счет этим повторяющимся атакам, несколько раз, спускался в арсенал за патронами. Мама, я снова солдат, я снова бью их, я скоро буду дома.
Неожиданно все стихло. В полной тишине усиленный репродуктором голос Раббани сказал: «Проклятые аллахом, сдайтесь, я гарантирую жизнь. Иначе станете молить о смерти. На размышление пять минут». Как гулко стучит сердце. «Огонь». Метла огня выметает с плаца серые фигуры. Атаки повторяются одна за другой. Репродуктор - «Шурави, сложите оружие. Гарантирую жизнь. На размышление – пять минут». Огонь и бой. Он потерял счет спускам в арсенал за патронами. Не знал как бьются товарищи внизу, но точно знал бьются – рвутся зенитные снаряды и мины в рядах «духов». По ним то же ударили мины и артиллерийские снаряды. Свистели пули, как родные уральские синички-зеленчики.
Поднявшись в очередной раз из хранилища, он увидел лежащего в луже крови Серегу. Пуля пробила его сердце. И солдат встал к гашетке ДШК.
Бой, трудный, смертельный, победный. За свободу. За Родину. Он не знал, что к Бадаберу подтянуты части пакистанской армии, что разрывом минометной мины ранен Раббани. Он сражался и сражался. Разрушена вышка, он спустился вниз к миномету. Израненные товарищи стояли насмерть, отбивая атаку за атакой. Пули летели мимо него, не задевая. Мама, ты бережешь меня, мама. Рассвет, здесь в горах, он наступает сразу. Рассвет. Сколько было этих атак в эту ночь. Этого он не считал их. Солдат интуитивно считал вылетающие из АК пули, считал выпущенные мины и снаряды. Видел серые трупы, которые громоздились на площади, по ним карабкались новые серые фигуры, которые падали под их огнем.
Как ни странно не хотелось пить, и чувство голода и усталости куда то отступило еще в начале боя и больше не напоминало о себе. Рассвет. Солнце. Не такое как у нас на Урале и в России – другое, кровавое. Он окинул поле боя. На плацу, заваленном трупами, больше никто не появлялся. Только периодически шлепались, глухо ухая мины, да свистели пули. Зенитная установка и миномет разбиты. Ребята изредка стреляли из автоматов. Они не экономили патроны, экономили силы. Израненные, они уходили в вечность победителями. Изо всех он познакомился только с Серегой, который остался там наверху. С воем прилетел и взорвался снаряд, а затем еще и еще. Солдат укрылся за выступом стены. К нему пробрался командир. Лицо его было бледно и спокойно. «Благодарю за службу, солдат», - как то буднично сказал он и продолжил: «Теперь последнее, живыми попасть им снова, мы не имеем права, но и умереть просто так не можем. Последний оставшийся в живых должен взорвать арсенал, просто должен. Нужно правильно уйти, красиво». Командир устало опустился на землю. И только тут он заметил, что грудь командира перевязана окровавленными бинтами. «Пора, солдат, иди».
Он понял и осознал, что один остался цел в этом ночном аду. Пули и осколки летели мимо него. Мама молит кого-то за меня, ты мой ангел-хранитель, мама, прости меня, мама, я должен. Ты не дождешься меня, мама. Но ты со мной. И вдруг – Иди, сынок, иди родной! Кто это, командир... или ты, мама. И он сделал шаг вниз, сжимая в руке гранату. Он не думал о смерти, он победил ее. Вырвав кольцо, возле ящиков с минами и снарядами, он улыбнулся. Это не подвиг, а просто служба. Выполнение приказа – его мамы приказа. Он разжал пальцы. Подошла мама, взяла его маленького на руки и понесла к свету.
Чудовищным взрывом Бадабер был уничтожен. Павшие во имя жизни шурави не знали, что в результате мощного взрыва арсенала моджахеды потеряли три установки РСЗО «Град», свыше двух миллионов патронов, около сорока орудий, миномётов и пулемётов, около двух тысяч ракет и снарядов различного типа. В бою погибло более сотни «духов», два десятка иностранных инструкторов и разведчиков, двадцать восемь высокопоставленных офицеров пакистанских регулярных войск, тринадцать представителей пакистанских властей. На месте Бадабера образовалась воронка диаметром более двухсот метров.
До сих пор неизвестны подлинные имена героев Бадабера, но известно одно – они настоящие солдаты и патриоты Родины.
Где то в России на Среднем Урале в рабочем поселке живет старая женщина, в ее доме на стене висят фотографии, как это принято со старины – в рамках, фоточки подсунуты за планки во множестве, и только одна с темной лентой на углу рамки. С нее смотрит молодой и озорной паренек в солдатской форме, а в старом комоде лежит затертое и залитое слезами извещение – «пропал без вести». Женщина работает на местном заводике. Два раза в год 23 февраля и в его День рождения она накрывает стол, печет его любимые пироги с калиной и маком. В эти дни заходит молодая женщина – его одноклассница с русоголовым мальчуганом. И они сидят и вспоминают его, веселого сорванца и советского солдата. Мальчуган держит в руках его машинки и слушает женщин. А в местной школе на стене висят стенды с заголовком «Наши выпускники – участники Великой Отечественной войны, афганцы». На стенде с афганцами первый он...
Прости меня, мама.