Угольщик

Никифор Петрович Наумов проснулся как всегда затемно. Заметил, что жена его уже встала, в избе ее не было. Видно ушла обиходить скотину. За занавеской сопели младшенькие: Петюшка и Малашка. На печи покряхтывал дединька Миколай. Наумов встал, потянулся, зевнул в последний раз так, что хрустнули скулы. Перекрестился двоеперстно, после напялил рабочие порты, намотал портянки и натянул коты*. Затем, накинув домашний армяк, пошел на двор, нужно было самому глянуть Карьку – низкорослую выносливую конягу, купленную прошлую осень. Под ноги подвернулась рыжая с подпалинами Муська, получив пинка, скрылась в голбце**, нырнув в кошачий лаз. Пройдя через обширные сени, Никифор вышел в крытый двор. Едва помигивал свечной фонарь, чуть освещая пространство. Из стаи слышался звон молока о подойник и ласковое бормотанье жены, доившей Пеструху – корову справную дойную, но беспутную. Рядом в загоне похрюкивали поросята, доевшие теплое пойло. Шумно топтались овцы. Слегка клекотали куры. Навстречу хозяину из гайна*** вылезла мохнатая с одним висящим ухом собака Найда. Она радостно завиляла хвостом. Все было как обычно. Никифор открыл сусек, зачерпнул торбой овса, затем зашел к Карьке, потрепал ее по шее и высыпал в кормушку овес. Затем поднялся на сенник, откуда вилами скинул в загон несколько пластов пахучего сена. Вышел в ограду, ночью снега не было, но выяснило и холодало. На небе тускли звезды, слабо виделся серп месяца. Снег похрустывал под ногами. Он дошел до ворот, отодвинул от калитки запорную жердь и выглянул в улицу. Везде мигали искры просыпающейся Зареки****. Из труб потянулись струйки дыма, хозяйки начали топить печи, ставили хлеба и картошку. Верх-Нейвинский завод просыпался. Никифор окинул взглядом сметанный перед воротами стог сена, занесенный снегом, аккуратно сложенную поленницу дров, прибитый к столбу щиток страхового общества «Саламандра», затем пошел в тепло избы. Жена Пея возилась у печи, огонь был уже вздут, чугунок с намытой картошкой стоял на плите, тесто было выкатано на стол, хозяйка собралась печь хлебы. На лавке стоял подойник с парным молоком, закрытый чистой холстинкой. На печи заворочался дединька, он сел, свесив ноги в шерстяных собачьих носках вниз. Слава богу, с добрым утром, – прошамкал старик. С добрым, – откликнулась Пея. С добрым, – буркнул Наумов, дединька приходился ему дядей – братом матери. Вкусно запахло лепешками – хозяйка направила стряпню. День был рабочий, так что шанег и пирогов не было. Аромат свежего хлеба разбудил ребятишек, они сели на кровати, протирая глазенки. Пея накрывала на стол, поставила большую миску с молоком, которое она уже успела процедить, разложила ложки, поставила деревянную доску со свежими лепешками. У места под иконами красного угла лежал шмат соленого сала, покрытого кусочками чеснока и серыми крупинками соли.
 За стол садились чинно: сначала Никифор Петрович, затем дединька, на край плюхнулись младшие. Перед завтраком все поднялись и стали креститься, Пея шептала «Отче наш». Помолившись, приступили к еде. Ели чинно, не торопясь, разговоров не было, за недозволенные речи можно было получить по лбу батиной расписной ложкой. После завтрака дединька спросил хозяина – Сегодня кабан разбирать поедешь к Рудянскому заводу, али… Туда, – ответил Никифор – Туда, там уголь то уже сортовой, да и к заводу близко. Как бы кто не пошалил.
Никифор Петрович был не просто углежогом, он был не просто мастер, про таких говорят – золотые руки и светлая голова, да и двое старших уже женатых сыновей знающих угольный промысел не хуже отца. Алексей и Иван должны были сегодня ехать с отцом. В их кабане должно было набраться три, а то и четыре короба сортового угля. Их жены с детьми должны были придти дневать к Никифору – Пея собиралась ткать половики, невестки должны были помочь ей. Да и детишкам было веселее. Никифор достал из-за образа шкатулку, в ней он держал деньги: ассигнации сложены стопкой, серебряные рубли и полтинники лежали, завернутые в бумагу, в самом углу лежали пять золотых пятирублевиков, уложенных в кожаный кошелек, там же в кисете угольные печатки, за сезон их накопилось уже с полсотни. Тут были и свои Никифора и сыновей, а были и те, которые ему отдали в уплату долга. Наумов не часто, но давал хорошо знакомым соседям взаймы. Отдавали когда деньгами, а когда вот печатками. Окинув взглядом свое богатство, он убрал шкатулку за икону. В голбце, в углу прикопанный в землю завалины лежал кожаный кисет с двумя фунтами золотого песка и жуков****. Сам от Наумов старателем не был, но знал пару-тройку мест, где можно было поискать заветный желтышек. Сдавать такое золотишко, нужно было осторожно. Контора то платила мало, а сдавать своим заводским было опасно – могли и пожаловаться начальству. Такое вот найденное золото Никифор сдавал знакомому скупщику в Невьянске. В этот год решил – Сдавать не буду, подожду цены. 
Углем Наумов занимался всю жизнь, и отец его занимался, и дед. Он знал, как правильно срубить лес, как раскряжевать, как нарубить на чурки и как наколоть полешек. Это умеют все. А вот сложить кабана верно, что бы уголь звенел – это наука. Отец передавал ее Никифору не торопясь постепенно. Жаль умер он рано от чахотки. Дед Наумова много лет назад сильно сгорел – провалился в кабан, а вроде опытный угольщик был, но в их ремесле бывает и такое. Всю жизнь потом дома сидел, шорничал или лапотки плел, да советы давал, ходить то не шибко мог. Он тоже убрался вскоре, следом за сыном. У дединьки своей семьи не было, слишком шабутной был он в молодости, да дерзкий, а в те то времена не любили такого. Пороли его не раз, не понимал, вот приказчик и не позволил ему жениться, хотя деваха то у него была, но тут что поделаешь – крепость. Так он бобылем и остался. А в старости продал свою избушку, она тоже тут в Зареке стояла, деньги то Пее отдал, да и стал жить у Никифора. Сам он углежогом был, да теперь глаза стали не те, только так, подсказать если что, а то просто уголь оценить – тут дед никогда не ошибался, говорил – Уголь то он как чугун звенит если хорош, или стучит если просто годный, а негодный то он как ведро дырявое бренчит. Миколай Анисимович, так его соседи кличут, родился еще при царице Катерине. Много он повидал, много помнил, внукам про старинное рассказывал, соберет их вкруг себя и начинает, вчера вот о Бобылеве рассказал, занятно – Знал Евдокима то и отца его Пимена. Хорошие мастера были, но пришел на Верх-Нейвинский то Савва Зотов. Брат от его Григорий главным был на Верх-Исетских заводах… Вот Савва тои попал на наш от завод. Взъелся за что-то на Бобылевых. Сначала Пимена извел – на Верхнетагильский перевел. Походил тот сколь то, да сбежал. Скрывался у староверов, да словили… и на каторгу. Там и сгинул. А Нестор то машину такую вододействующую…, что бы железо катать – трехаршинные листы. Сказывали в целом свете такого не было. От барина то получил сто рублей и почет. Живи да радуйся, – подумалось Никифору – Деньга то сама в руки далась, ставь избу да женись, а там в мастера, а то и… Да, Евдоким то хотел всем облегчение изделать, – продолжал дединька – Решил он к господину Яковлеву идти в Сам-Питербурх и дошел. Вернулся на завод, стал  новую машину ладить на пару горячем. Казал он ее у конторы круглой… А Савва то над ним и насмеялся – Игрушка это ребячья, перевод денег господских, дурь одна. Евдоким от изобиделся и разбил молотом машину то. Скрутили его конечно, да в чижовку****. Однакось ночью то бежал Евдоким и пошел к царю-батюшке. Сказывали дошел. Да  генералы то не допустили до царевы то очи. В кандалах в завод от привезли. Секли его на конюшне смертно… Потом в чижовку, там и кончился… Ребятишки то слушают, рты поразевали. Не нужно журавля ловить, коли синица в руки далась, – наставительно сказал Наумов после дедовой байки – Деньгу такую получил, почет…, а сладь, что еще для барина, и вот оно, живи. Приказчик то не трогает, мастера шапки снимают. Вот оно, а он бунтовать... Дединька то хмыкнул, ребятишки к нему прижались… Известно, что старый, то и малый…
После завтрака послал Никифор Малашку к старшему Алексею, поторопить. Сам пошел запрягать Карьку, да ладить на волокуши плетеные из лыка короба угольные. Выехал вовремя, не спеша проскользил по Заречной улице Зареки. Домишки стояли плотно друг с другом, строили их воровски за праздники, поэтому были они низки неказисты. Никифорова то изба была на особицу, крыша высокая крыта тесом, окна округлы, ставни резные запирались не на штыри, а на замки – Пея их уже открыла, что бы стало светло внутри. Двор у него крытый, видно, что хозяин имеет достаток. В конце улицы к нему присоединились сыновья. Лошадки у них тоже добрые. Проехали мимо новой Единоверческой церкви, поставленной для Николы Мерликийского. Не сходя с волокуш сняли шапки и перекрестились. Поспешая миновали Зимовник*******, пересекли Лобачевский ручей. Лес был покрыт инеем серебра, снег поскрипывал под волокушами. Ехали молча. Примерно через час в лесу показался снежный сугроб кабана. Подъехав быстро счистили снег лопатами, стали разбирать дерн, которым был покрыт уголь. В глубине было еще очень тепло, снег подтаивал. Споро загрузили коробы на волокушах. Добрый уголек, звонкий, – похвалил Никифор. К отцу подошел старший Алексей. Светлая борода его закуржавела. Заячий треух он сдвинул на затылок, из-под него выбились слипшиеся от пота волосы. Батя, – сказал он – Может этот уголек от сдадим в Рудянский завод, там от не по шестьдесят копеек, а по шестьдесят пять, а то и семьдесят дают, прибыльнее… Никифор небрежно сплюнул – Не по делу прибыток, сынок, тамошние донесут нашему то конторщику, тот штрафанет, да еще и ославит. Эти то все у нас сдадим. А вот дальние у Еланской то свезем к Рождеству на Билимбай, сдадим приемщику – он, прошедший год принимал по восемьдесят пять копеек, нынешний то угля мене, значит может и по девяносто примет. Ихним то нас то сдавать не выгодно… Так то вот, Леха, думай головой от своей. Иван молчал, слушал отца и брата. 
Домой ехали через контору, там уже стояли розвальни с коробами других угольщиков. Никифор Петрович, подъехав, с достоинством человека, знающего себе цену, поздоровался. К нему сразу же подошли знакомые – Приемщик сегодня не в духе, бракует безбожно, или девай куда хошь… или бери, что дают. И сразу же замолчали, увидев подходящего конторского. Никифор с сыновьями сняли шапки, Наумов, слегка поклонившись, поздоровался – Здрав будь, Григорий Лукич, как оно? Тот ответил степенно – И тебе не хворать, Петрович. Что-то сегодня поясницу ломит. В бане попарить нужно, да чая с медком, можно и косушку, ради здравия – посоветовал Наумов. Почти не глянув в наумовские короба, приемщик выдал печатки, сколько положено, и пошел дальше. Угольщик степенно убрал жетоны в кисет, и вместе с сыновьями тронулись по домам. К нам, али домой? – спросил Никифор у сыновей. Те кивнули и все поехали к наумовской избе. Пея обрадовалась детям, перекрестила каждого и трижды поцеловала. Пока мужики умывались, она быстро накрыла на стол, достала и поставила стеклянный графинчик наливки. Все, перекрестившись, сели за трапезу. За столом потек неспешный разговор. Никифор, опрокинув чарочку, сказал – Нужно Петюшку в школу отдать при Никольской то. Иван поддакнул, а Алексей, нахмурив густые как у отца брови, сказал тихо – Денег то перевод, зачем ему грамота. У нас Ванька от грамотей, а в конторские не пошел, да еще и зауросил********. Хорошо хоть в Верхний не сослали. Цыть, – стукнул ладонью по столу глава семьи – Сказал надо, значит надо, Петька то как раз и пойдет в контору, он смышленый, уже Псалтырь читает по складам… Дело Ваше, батя, – сказал Алексей. Дообедали молча. После сыновья, забрав жен и ребятишек, разъехались по домам. Наумов переложил печатки в шкатулку. Зимний день клонился к вечеру, темнело, Никифор зажег керосинку, изба осветилась ярким светом. Хозяин, покряхтев, пошел запирать ставни и двор. Дединька уже умостился на печи, сказав, что ему не можется. День угольщика угасал…
Прошло лет пятнадцать. Пея встала, как всегда, затемно. Зажгла керосиновую лампу, перекрестилась на иконы, пошептала молитву. И вышла на двор, обиходить коз. Корову она не держала после смерти Никифора Петровича, тяжело. Тот однажды не вернулся с Билимбая, году этак по пятому после отмены крепости. Пустые розвальни нашли по весне в лесу возле Еланей. Никифора объели в розвальнях звери, в груди у него торчал нож. Ни лошади, ни коробов не было… Карьку, говорят, видали в Починковой, но…
Ивана, спустя года три после смерти отца, сослали в Сибирь, кто то донес на него, пришли с обыском понятые с десятским, нашли в избе под печкой книжки какие то, говорят противу царя… Семья то утянулась за ним. Продали избу, и… не слуху, не духу. Дединька то помер как раз в год отмены Крепости.
Алексей живет тут же в Зареке, в своем дому, похож на отца, крепко живет, да ходит редко. Дети то его с ним угольничают, бывает и золотишко найдут. Матери то на всякий праздник подарок, то монет двугривенный, то платочек бумажный…, а она уж не с внуками, с правнуками нянькается… Маланью то через год после смерти отца выдали в замуж за хорошего человека из заводских… Живут то ничего хорошо. Он, правда, старше ее едва не вдвое… Детишков у них трое. Изба то у них за часовней Николаевской, на Торговой. Петюша то учился в школе при церкви три года. А потом отец увез его в Катеринбурх, такой способный оказался. После смерти отцовой он там остался на Верх-Исетском робит… Матери то тоже передает то деньги, то материи на платье, а то конфеток в фантиках… Когда сам, а когда с оказией. Просила его как то про Ивана узнать, да то ли не схотел, то ли не смог.
Выйдя во двор, Пея увидела, что все ладить нужно – крыша протекает, ворота то покосились, ставня со двора оторвалась. Лехе то все недосуг… Вот уж летошний год приедет Петюша на побывку, обещался – все сладит… Старуха перекрестилась и пошла в загон к козам. Зарека просыпалась. Скрипели калитки. Угольщики собирались в лес, разбирать кабаны… Где то там запрягал лошадь и ее Алексей. Напротив конторы высилась громада новой церкви для православных… Говорили, что святить ее скоро будут и тоже Никольской. Ох грехи наши тяжкие… И крепости нет, а жить лучше не стали – пронеслось в голове старухи – Все вот у угольщиков так, жизнь такая, от бога…

Примечания:
* Коты – шитые простеганные носки, которые носили с лаптями, а дома и просто так.
** Голбец – подпол под жилым помещением.
*** Гайно – место жительства дворовой собаки, будка.
**** Зарека – район Верх-Нейвинского завода за Нейвой, в настоящее время практически полностью снесен.
***** Жуки – мелкие золотые самородки.
****** Чижовка – камера для содержания мелких преступников и правонарушителей.
******* Зимовник – район Верх-Нейвинского, расположенный по старой рудянской дороге, в настоящее время улицы Ленина, К. Маркса, Баскова и другие.
******** Зауросил – закапризничал, в данном случае отказался быть конторским служащим.