Сердце разрывается на части

   Когда на Митрофановку опустились вечерние сумерки, мы наконец сошли с поезда. Наш багаж был невелик: моя большая дорожная сумка да Женин дипломат. Можно сказать, мы налегке отправились к дому родителей моего нового парня. Усталость и голод давали о себе знать. Подойдя к старенькому дому, мы увидели, что свет в окнах не горит — нас, видимо, никто не ждал. Женя потянул за дверную ручку, но дверь оказалась заперта. Он машинально пошарил рукой над косяком в поисках ключа, но и там его не оказалось.
   — Подожди здесь, а я поищу родителей у соседей. Ты не волнуйся, я скоро вернусь, — сказал Женя и растворился в вечерней темноте.
   Почему-то на душе у меня было неспокойно.
   На маленькой кухне, освещаемой тусклым светом одной лампочки, я ощущала приятное тепло от печи. Родители Жени разглядывали меня, а я, в свою очередь, их. Хозяйка дома была невысокого роста, ее светло-рыжие волосы были заплетены в косичку и закручены узлом. Ее лицо было усыпано веснушками, а пальцы рук были искривлены артритом. Этими же пальцами она постоянно терла свой и без того красный нос. С первой же встречи я почувствовала в ней что-то неприятное и отталкивающее, что заставило меня насторожиться. Хозяин дома оказался под стать своей супруге: такой же маленький, к тому же имел горб на спине. Этот факт произвел на меня сильное впечатление, лишив смелости и повергнув в уныние. Кто эти люди? Куда я попала? Но я была так вымотана, что просто не могла думать и решила оставить все размышления на потом.
   — Вам стелить вместе? — раздался вопрос хозяйки дома.
   — Конечно, — без промедления ответил Женя. — Она же моя невеста.
   Его слова меня успокоили, и я почувствовала облегчение.
   Дом, в который я попала, оказался старым и, как выяснилось, на двух хозяев. Пройдя темные сени, попадаешь на кухню, где зимой всегда было жарко. Дверей в доме не было, лишь дверные коробки, поэтому из кухни была видна маленькая комната со старым шкафом и кроватью. Там обычно спал отец Жени, но с нашим приездом ему пришлось освободить ее и перебраться в комнату к жене. Так мы стали жить вместе.
   Отец оказался не таким уж страшным, как показалось в ту зимнюю ночь. Он относился ко мне хорошо, но мать, как я и думала, оказалась неприятной особой. Каждый вечер за ужином супруги неизменно ставили на стол бутылку водки или самогона. Они не напивались до бесчувствия, но сам факт ежедневного приема алкоголя меня пугал и вызывал неприязнь.
   — Выпей рюмочку для аппетита, — уговаривала меня Нина Елисеевна, моя будущая свекровь.
   — Я не пью, — ответила я.
   — Ну, всего лишь одну рюмочку, — не сдавалась она.
   — Я совсем не пью, — мне уже начинала надоедать ее навязчивость.
   — Я же не предлагаю тебе составить нам компанию, а всего лишь выпить рюмочку для аппетита, — продолжала хозяйка.
   — У меня и без водки прекрасный аппетит, — ответила я, и это было абсолютной правдой.
   Время было позднее, около десяти вечера, когда мы с Женей сели ужинать, и оба испытывали сильный голод. Я не привыкла хозяйничать в чужом доме, всегда ждала, пока Нина Елисеевна сама пригласит нас к столу. Однако предложение выпить «для аппетита» стало почти ежедневным ритуалом. Так и не удалось нам с ней найти общий язык, а потом отношения и вовсе испортились.
   Был ли мой выбор правильным? Приняла ли я верное решение, уехав с Женей на его родину? Лишь прожитые годы способны открыть нам глаза на наши ошибки, а тогда, в тот момент, мы просто жили, принимая решения, продиктованные лишь настоящим.
   Примерно через неделю-две мое самочувствие резко ухудшилось. Меня не рвало, но ощущалась постоянная тошнота, и многие продукты стали непереносимы. Я поняла, что беременна. Было бы забавно, если зачатие произошло как раз в тот день, когда нас в купе застукал попутчик! Ведь больше интимной близости в поезде не было — одного того случая хватило.
   Я сообщила Жене о своих подозрениях, и его реакция меня порадовала. Он был счастлив, и это было видно по его искренним эмоциям. «Он будет хорошим отцом, если так реагирует», — подумала я. В тот же день он сообщил новость родителям. Их реакция была обычной, без видимых радостных эмоций. Для них это стало лишь очередным поводом для выпивки. А мне предстояло самое трудное: написать обо всем маме и Олегу. Я села за письма, понимая, что откладывать нельзя. Так я окончательно разрывала отношения с Олегом.
   Уже потом, при нашей встрече, мама рассказывала, как Олег пришел к ней с моим письмом и, протягивая его, произнес:
   — Тетя Лена, что она делает? Что она делает? Неужели она совсем не понимает?
   Что могла сказать моя мать? Думаю, глядя Олегу в глаза, она сама чувствовала, как ее сердце разрывается от боли, а на глаза наворачиваются слезы. Однако помочь ему она ничем не могла. Мама прекрасно понимала: если я приняла решение, то оно окончательно и бесповоротно. Такой уж у меня характер — и, как она считала, скверный.
   Спустя некоторое время я получила ответное письмо от Олега. Я перечитывала его снова и снова, погружаясь в каждую строку. В нем была вся боль, все страдания, причиненные моим поступком и особенно моей беременностью. Сжимая письмо в дрожащих руках, я дала волю слезам. Нет, это были не просто слезы, а безудержные рыдания. Я всем сердцем рвалась к нему, потому что по-прежнему любила его. Но в то же время я понимала, что с чужим ребенком и после измены, которую он никогда не простит, я ему не нужна. Однако и Женю обманывать я не имела права. Я должна была быть с ним честна и рассказать ему всю правду. Показав письмо Жене, я призналась, что хочу уехать, и умоляла его отпустить меня.
   — Женя, прости меня, умоляю, прости! Но я должна уехать. Я люблю Олега, понимаешь? Очень сильно люблю! — слова вырывались из меня вместе со слезами, обжигая горло.
   — Ты вернешься к нему? — его голос был полон боли.
   — Нет, к нему я не могу вернуться, ведь я беременна. Я упаду матери в ноги, буду умолять ее принять меня. Она ведь моя мама, она должна понять, должна! — продолжала я, пытаясь сдержать рыдания.
   — Галя, но я ведь тоже тебя люблю! — Женя пытался меня удержать.
   — Женя, ты мне нравишься, даже очень нравишься, но сердце разрывается от боли и рвется к Олегу. Мне нужно уехать. Срочно.
   Я закрыла лицо руками, слезы градом катились по щекам. Что мне делать? Как поступить? Я не хотела никого обидеть, причинить боль, но все вышло иначе. Всем вокруг меня плохо, и мне самой тоже.
   В этот момент я не видела Жениного лица, не ощущала его реакции на мои слова. Собравшись с духом, я подняла взгляд. Увиденное потрясло меня до глубины души, вызвав бурю эмоций. Женя, стиснув зубы, впился в собственную руку. По его руке текла кровь, а по щекам — слезы. Зачем он так делает? Зачем причиняет себе боль? Может, он на самом деле любит меня? Тогда зачем я еще одному человеку причиняю боль и страдания? Зачем? Ведь я не плохой человек, мне присущи понимание и жалость. Я добрый и отзывчивый человек. И я, пожалев Женю, осталась.
   Пока мы выясняли отношения, его родители были на кухне и слышали мое чистосердечное признание. Они не вмешивались, давая нам возможность самим разобраться в случившемся. Однако его мать так и не смогла простить меня: ни за страдания, которые пришлось пережить ее сыну, ни за причиненную ему сердечную боль.
(Отрывок из книги "Моя исповедь")