Самовыражовывание

Я придумала слово.
Вернее, сначала оно само как будто выскользнуло из-под пальцев — самовыражовывание.
Неправильное.
Неловкое.
Такое, которое хочется исправить красной ручкой.
Я и сама сначала подумала: что за нелепость? Есть же нормальное слово — самовыражение. Зачем что-то выдумывать?
Но потом посмотрела на него ещё раз.
Само-вы-ра-жо-вы-ва-ние.
И вдруг мне показалось, что в этой ошибке есть что-то очень правильное.
Потому что писатель занимается именно этим.
Не самовыражением.
Самовыражовыванием.
Я специально оставляю это слово неправильным.
Пусть оно спотыкается.
Пусть раздражает.
Пусть требует объяснения.
Потому что настоящее письмо тоже редко бывает гладким.
Писатель ведь не просто выражает уже готовую мысль. Если бы всё было так, достаточно было бы открыть рот и сказать.
Но он садится перед пустой страницей и начинает выражовывать.
Будто выдавливать из себя что-то вязкое, глубокое, ещё бесформенное.
Сначала выходит одно слово.
Потом другое.
Потом предложение, которое кажется чужим.
Потом вдруг — своё.
И ты понимаешь: вот оно.
То, что несколько лет жило во мне и не имело языка.
Наверное, поэтому я не люблю представление о писателе как о человеке, который просто «рассказывает о себе».
Это слишком легко.
Писатель не рассказывает о себе.
Он достаёт себя из себя.
Достаёт то, что сам не всегда хотел бы видеть.
Страх.
Зависть.
Нежность.
Обида.
Воспоминание о человеке, которого давно простил — но почему-то всё ещё пишешь о нём.
Именно поэтому писательство иногда похоже не на творчество, а на раскопки.
Ты сам себе археолог.
У тебя нет карты.
Ты не знаешь, что найдёшь.
Иногда откапываешь что-то красивое.
Иногда — такое, на что хочется снова насыпать землю.
Но если ты пришёл писать честно, ты всё равно достанешь это наружу.
И вот тут моё странное слово становится для меня точнее правильного.
Самовыражение будто предполагает намерение: я знаю, что хочу сказать, и выражаю это.
А самовыражовывание — процесс.
Мучительный, медленный, иногда почти физический.
Ты ещё не знаешь, что внутри.
Ты только начинаешь вынимать.
Слово за словом.
Страницу за страницей.
Пока из тумана не проступает что-то, чего раньше не было видно даже тебе.
Но самое странное происходит потом.
Ты пишешь о себе — а читают другие.
И кто-то вдруг говорит:
«Я тоже так чувствовал».
Или:
«Я никогда не мог это сформулировать».
Или просто молчит.
Но потом долго смотрит в одну точку.
И тогда становится понятно: писатель выражал себя только на поверхности.
Глубже он выражал человеческое.
Наверное, в этом и заключается парадокс литературы.
Чтобы стать услышанным, писателю приходится перестать стараться быть понятным всем.
Ему приходится быть предельно конкретным.
Своим.
Личным.
Иногда даже неприлично честным.
И чем глубже он спускается в собственное «я», тем чаще обнаруживает там не себя одного.
Там оказывается человек вообще.
Его страх быть нелюбимым.
Его желание остаться.
Его невозможность отпустить.
Его детство.
Его смерть.
Его любовь.
Получается, писатель всю жизнь занимается одной странной вещью:
выражовывает из себя то, что потом узнают в себе другие.
И, может быть, именно поэтому я не хочу исправлять своё слово.
Пусть оно остаётся неправильным.
Потому что иногда именно ошибка позволяет сказать точнее, чем правильное слово.
Самовыражовывание — это не термин.
Это моё слово для того момента, когда человек вынимает из себя невидимое и оставляет его на бумаге.
А дальше оно перестаёт принадлежать ему.
И, может быть, в этом главный смысл писательства:
сначала выразовать из себя слово, а потом позволить другому человеку найти в этом слове себя.