Розыгрыш

И. Агафонов:
Аннотация из книжицы в «Ридеро»:
Сюжет рассказа незатейлив: товарищ разыгрывает товарища. Любопытно: отчего один обманывает, а другой верит? Стечения обстоятельств, некая неустроенность бытия? Или как в песне: «Поверь в мечту, поверь в мечту...» Что ж за мечта такая?


Предисловие  блогера эНэН к своим заметкам.
Несколько раз пытался я  завести дневник. И бросал. Возможно, мне не достаёт в нём сюжетности (говорят же, что жизнь бессюжетна,  позже только её сюжеты вычленяют по своему усмотрению мастера... К таковым я себя не отношу). Или же мне попросту не хватает смелости для дневника, то есть полной искренности с самим собой? Раньше я об этом не задумывался.
А тут, значит, явилась мысль: не повести ли дневник от лица какого-нибудь Степана Степановича - как подспорье своему блогу, именно как подспорье - для обдумывания очередной встречи со своими слушателями?.. И в записках этих искать затем какой-нито сюжет для пущей важности... Главное, как говорят литераторы, именно поймать сюжет. Вот первый сюжетец вроде проклюнулся...



РОЗЫГРЫШ,
или
ХРОНИКА ГЛУПОВАТОГО ОБМАНА.
По нынешнему разумению назвать бы можно:
Обиделся Кактус на Пингвина.




- Хороша мечта,
как говорится.
- Почему ж нам
не напится?
- Почему бы ей не сбыться!

По селу, по улице искатели идут…
По селу ж, по улице назад они бредут…
Шаг, шаг. Топ, топ да ещё шажок…
пым-пым-пым… (Степаныч брюзжит:
«Во привязалась! Не песенка, а чёрти чего.
Ну! Вот опять, к примеру, об экономике почему-то
в голову вкатилось. В преисподней:
— Сэр, расходы на серу завышены.
— Да-а? Опять контингент неважнецкий?
- Да, сер.
- И чего делать бу?
- Мо бу, с кочегарами посоветоваться?
- Чё-о?!  - возопил сатана. - С кем? Да они хуже че!.. -
И покосился  на беснующихся вокруг чертенят...

- А вспомни-ка, Фомка, роман «Мать» М.Горького.
- Зачем? Да я и не читал. Да и, говорят, ерунда... И время...
- В смысле, не то время, другое? Но человек
тянется и тянется к более совершенному...
- И пусть себе тянется. А ты вспоминай,
Стёпа, вспоминай давай. Я мешать не буду.
Я тебя внимательно послушаю..
(В самом тексте сей кусочек пропущен ввиду цензуры. Шутка).


***
CОЛНЦЕ СПОЗАРАНКУ
Старуха с пепельными жиденькими волосами, в синих носках и чёрном трико телепалась на выходе из подъезда: она держалась за дверную ручку, слегка покачиваясь или, точнее, колыхаясь, и взором своим устремлялась вдаль.
- Чегой-то я не видал тебя раньше, мадам, - вышедши из квартиры и поворачивая ключ в замке, пробормотал Степаныч, косясь на незнакомое существо. - В экую рань выползла. Чёй-то?
Сойдя две с половиной ступеньки (верхнюю ремонтёры сляпали скошенной, опасной, особенно если подошва сырая), остановился за спиной загородившей проход «мадам». Слегка притопнул. Старуха не услышала, она зачаровано смотрела перед собой, где сквозь листву просвечивало утренне небо.
«Ага, - догадался Степаныч, - ты, стало быть, давно не выходяща, оттого я тебя и не знаю... позабыл? Да неужли! В постели лежмя полёживаешь?.. а тут, значит, без спросу, втихоря прогуляться надумала?.. пока все дрыхнут и не могут помешать... А проход, бабусь, ты мне загородила. Мне тоже надо солнышко встречать...»
После переезда в это село Степаныч облазил все окрестности вокруг - речки, овраги, сосновые боры и остальные веси... - и понял, что лучшего места для встречи восхода солнца, чем посреди поля, ему не найти.
Протиснувшись меж косяком и старомодной мадам, он заглянул в сморщенное личико, на котором прямо-таки начертано было: «В последний, мо быть, разок». В носу его царапнул сложный запах мелкого человечка.
- Вам не помочь? До скамейки... дойти?
Старуха гуднула синюшными губами, на мгновение мазнув по Степанычу мутным глазом, и снова уставилась в синеву пространства.
«Да ты ещё и не выходяща  лет сто, и не говоряша?.. Ну что ж, быват. Короче, я о чём?..» Он двинулся по дорожке, на повороте обернулся: старуха по-прежнему взирала в небо.
«Надеюсь, я не столь запашист покуда...»

Миновав овраг, он пробежал по тропке лесочка и взошёл на взгорок посреди поля клевера, и с претензией маститого пейзажиста обозрел своё село и окрестности по окоёму. На горизонте, с правого боку от храма с золочёным куполом - над речкой Якоть ярким светом распирало сизую тучку, а сама речушка отливала червонным расплавленным... «Кто-то ж должен в речке Якоть - якать, квакать, крякать... - пришло на ум Степанычу. - И плакать, допустим, от радости!» А над разгоравшимся заревом восхода завис чёткий угольничек из мелких абрикосово-зефирных облачков — точно шапочка волшебника или островерхая шишечка, крышечкой над домиком, - и готово вот-вотушки явиться прекраснейшая и неповторимая звезда — Солнце!
- И здря, заря, волнуешься ты красками и подымаешь звёзды в высь небесную. Никто уж не поёт тебе одессную - уж некому, уж некому, уж некому... Чьё?.. Больно пессимистично, одначе...
Так частенько начинал он патетический дозор свой и без помех и, стало быть, не смущаясь ничьим присутствием, упражнялся в своих фантазиях.
А над розовым полем, между тем, да в голубом небе навстречу в неисчислимый фокус торжественно вплывала эскадра воздушных шаров, с пассажирскими корзинками. Время от времени пыхтели горелки — по команде, очевидно. И это превращало их общий рык в приветствие погожему утреннему зареву.
— Не с вами ли мне такие чудные сновидения являются, братцы?!. Ско-око вас! Да разноцветные!
Степаныч насчитал сорок девять и сбился…
— Война войной, а мы лётаем… развлекаемся… мне, что ль, поскрести по сусекам?.. — и, сложив ладони раковиной, крикнул: — Эй, дорого ль берёте, господа бизнесмены? Полетать хочу!
А вчерашний сон был таким. Приморский город. С последнего этажа гостиницы смотрит он в окно и решает прогуляться.
— За то вон здание — будет ориентиром — зайду, продышусь и обратно крутанусь.
И отправился. Завернул за угол,  за другой… и заблудился, что ли?.. Запрокинул голову: а, вот оно, зданьице, предмет моей охоты… Хотел обойти справа — канаву вырыли экскаватором… когда успели? Слева — тоже стройка началась. Ну прям не успеваешь оглядываться и поворачиваться, строители вы мои! Напрямик — и тут всё взбаламучено, скручено, вздыблено. Вопрос к бегущим мимо распаренным парням: как пролезть? Заблукал, опаздываю. «А давай к нам!.. С нами веселее!» И скачут в бадью для раствора. «Да ну что ж, спасибо за приглашение...» Тут кран скрипучий подсуетился, скорый подъём наладил. И вроде вот она, гостиница… Но — что за оказия?! Бадья превращается в корзину и начинает двигаться в противоположную сторону. И скорость увеличивается, аж в ушах засвистало. Степаныч глядит на побледневшие лица парней, задирает голову… Вертолёт, выгнув канат, несёт уже над морем, и начинает стремительно подниматься в космос — становится прохладней… Что за ерунда?! Город на скалистом берегу уже не видно, и вообще никакой зацепки зрению… Степаныч топнул от возмущения. Я ж опоздаю на семинар! Под ногой… что там?.. какой-то пояс с кинжалом, поддел-зацепил его носком туфли…
Вместо перламутровой глади моря вдруг возникла оранжевая степь и голубые холмы по закруглённому горизонту. «Оранжевое небо, оранжевая мама... Мамочки, куда меня несёт проклятый вертолёт?!» И надпись, как на географической карте: КАЗАХСТАН. «Эй, казахи, привет!.. Тут мой армейский друг Сашка. Как он там? Ау, Саш! Ау…» Но вновь океан, уже в белых барашках. Корзину начинает трясти… А вертолёт стремительно мчится, несёт… Куда? «Несёт меня лиса, за тёмные леса... Помогите!..»
Дыхание обрывается — корзина стремглав падает. В море — бултых! — едва успел подпрыгнуть, чтоб не отшибить пятки. Вынырнул. Огляделся — где парни-озорники? Нету. Утопли?! . Подтянул кинжал с ноги на пояс. Поплыл. А навстречу акулий плавник. Этого мне только не..! Выхватил кинжал и ткнул в морду ближайшей… И прочь — пока не запачкали кровью. Пусть сами разбираются, кто кого обязан съесть — сплошное бурление…
Берег перед глазами,  хорошее  что-то наконец… Выползаем на песок, отдыхаем. Теперь надо кручу эту коричневую одолеть. Взбираемся. Отдышался, озирает окрестность… Строение — не то склад, не то покинутый заводской цех. Топ-топ, осторожно... Гулкая, настороженная тишина, звон в ушах... Шепчет: кто там, почтальон Печкин?.. Ящики посреди серого пространства. Вода — литровые бутылки в картонных коробках. Как раз пить хотел. Жадно глотает, рубашка на груди намокла. А это что? Консервы. Рыбные. А это? Овощи. А тут? Автоматы калашникова! Ба, да здесь база… Сумка с колёсиками валяется. Нормально, — сюда и воду, и автомат… Э, да это зонт — там вон как печёт. Прикрутить к тележке… Высовывается из ворот — тихо?.. И, возражая, зашелестел прозрачным винтом хищный вертолёт, в пыль горохом пятнистые людишки... Да что ж такое?!. Только  всё наладилось! Нет, обязательно подсуропят — на тебе бандюганов… или это бандюки? Я-то им зачем? Без разницы, кого мочить?.. Распластался, растопырил ноги, прицелился. Бегущие в камуфляже открыли стрельбу первыми…
Ну, знаете! — это уже слишком… я вам не досаждал... так на-ате!..
Проснувшись от охватившей его душной досады, Степаныч, уже более-менее соображая, заключил: хватит — хватит! — ваше плоское кино смотреть… на ночь… Забодали… Пра слово — урки!.. Быв-бы, бл-был… Кашель ещё!.. Перекупался?..
«…пёхам дале, пёхам!»

- Как бы вроде я продрог... так, натянем свитерок - молью, кстати, простреленный наскрозь. Уж не чаю выпить чаю, короче.
В кармане брякнул мобильник. Номер незнакомый. Из администрации, назвался. Степаныч тут же забыл имя. После тромбофлебита с памятью у него происходило следующее: то ему казалось, что такое-то событие произошло раньше, чем вот это, а затем он начинал сомневаться: не наоборот ли?
- Привет вам от Игоря Николаевича Курышева.
- А-а... спасибо. А то я удивился, с чего бы вдруг с поднебесья вспомнили...
- Ну как же, как же...
После бегства из Казахстана Степаныч много чем занимался, в том числе подвизался директором местного издательства (материально-технической стороной, разумеется... впрочем, поднаторел и в остальном сопутствующим понемногу) и с администрацией района плотно общался... С Игорем же Николаевичем - учителем, краеведом, - издал сборник «Об истории нашего края».
Месяца полтора назад встретил его в городе, тот сильно почему-то обрадовался, причём искренне: понятно, сколько лет, сколько зим! Что, чем занят, где обитаешь? Да вот в сельской юдоли пребываю. И как там на юдоли,  дроны не достают, тихо-мирно, или затаился?.. Да не то чтобы совсем: местные борцы-инициативники бьются, чтоб крыши нашим домушкам поновили... им уж боле полувека, прохудились...
- Волокитствуют?
- Что-то вроде того.
И вот, значит, Игорь Николаевич, пробросил-таки словечко в администрации? Или просто полюбопытствовал?
Но что нужно администратору теперь?
- И как, новая крыша не протекает?
- Да вроде не жалуются...
- А вы не могли бы в своём блоге рассказать об этом? У вас забавно иной раз получается...
- Забавно? Хо. Не предполагал, что отслеживаете. Расскажу, отчего ж нет. Надо и похвалить наших передовиков и благодетелей, ковда есть за что... (Степаныч обожал коверкать слова, потаённые смыслы искал?) Хотя, постойте, у вас же  телевидение имеется.
- Местное. А тут дело масштабнее, с  политической подоплёкой даже. Пример, так сказать, для подражания...
-  А что ж... ну что ж... пожалуй...

ФОМИЧ-КАКТО-КАКТУС
Когда впервые обозвали его политиком местного пошиба? С началом эры интернета? Или нет… точнее, с выходом на пенсию. Ну, не совсем чтоб сразу. Предполагая освоить новую профессию, — то есть, метя в доморощенные блогеры, надо же было поднабраться навыков, информации, перелопатить и переварить. Впрочем, это скорее сама ирония. Вслух произносилось разве что Кактусом-Фомичем-Както — этот чаще всех донимает подковырками. Друг, известно, имеет на сарказм приоритет.
К примеру, так:
— Смотрел я телик как-то…
Както;, на французский манер передразнивает его Степаныч за это вводное присловье. Ну или, в раздражении пребывая, — Кактус ты обезвоженный, - непьющий, трезвенник по научному.
— Ну-ну, политик, говоришь?.. — ехидничает Кактус в ответ (в основном он налегает с критикой на политику - как внешнюю, так и внутреннюю). — Ладно… лепи дальше. Только не шибко завирайся… И без тебя врунов как углов… Чё молчишь? Чё там с учётом? — тебя спрашивают.
— С учётом если — то фифти-фифти.
— Так чего там в твоём фифти?
— Да где там, в какейном месте?
— Не придуривайся. С оборонкой, например. В министерстве шерстят по-прежнему коррупционеров ваших?
— Наших? А я не в курсе. Крышу нам вон починяли. Петровна с Ашотом расстарались, да Лексей помог. Интернет в аут и скинули. Звонишь туда, отвечают: как только — так сразу. Искусственный эквивалент врать, короче, научают. Так что одно строят, зато другое ломают да с удовольствием. Всё как прежде. Психология, говорят.
Степаныч разводит руки.
— Йийи? — продолжает пытать Кактус.
— Ты дерёвня разве? В селе, помни, живёшь - а это рангом повыше. Искусственный интеллект, он...
— Он взаправду интеллект?
 - М-ну... Савелий говорит… это учёный биолог, тебе к сведению. Да и не понять. Так он с иронией: инструмент для интеллектуалов. У которых мозги на месте. А для остальных, навроде нас тобой — отбой. Звук пустой. Короче, пока все дураки не переведутся, до тех пор ничего путного не получится. И Острецов тоже самое говорит, физик-ядерщик, между прочим. И во-обще, говорит этот биолог, — не за ресурсы борются все, а... за так называемый новый сортинг...
— Чего?! Я считал, ты у нас хотя бы умишком балуешься.
— Спасибо на добром слове.
Или (всё, естественно, в вперемешку, забыв чьи аргументы чьи):
- А этот ваш Мерц! Мало ему Гитлера? Ещё подавай таковского? А этот, Стармер, старыми мерами всё ещё бредит, колонии доить опять собирается? А Калас ваша... от слова кал, что ли? Они вечно лепят на конец всякого словечка всякие свои финтифлюшки вроде йэс. Эсес.
- А ты обратил внимание, как свою фио укоротил этот Мерц?
- М? - морщит выпуклый лоб свой Кактус.
- Был мерзавец. Убрал пару слогов - «за» и «ве» - и получилось... Нет, подумай только: вместо себя, германца-засранца, теперь предпочёл украинцев превратить в нацистов. Интересно, сколько они втюхали денег в эту затею?
- А мы чего?
- Да ничего. Терпим... Дипломатию блюдём. Вон президента Венесуэлы давеча выкрали. С применение этого... электроники какой-то... всех на спину уложили, охрану... Каково? Трам-тарарам тут же и брякнул: теперь вот  мне хорошо-де стало, спокойненько.  А нам с тобой хорошо? Творят, чего хочут, короче. Кубу опять обложили... Раз-зе не разбойнички?..
- А этот, Нахреньбляха, вооще оборзел под прикрытием твоего Трамтарарама... Газу стёр напрочь со всей живностью... сплошняком всё почернело... организуют теперь совместный мир какой-то и тудемос зовёт  помочь...  А этот Макрон, кстати...
-  Не Макро, а микро, как заметил медик. С маленькой буковки. Пыжится пуговицей перламутровой выглядеть, а ничего не получается.
Степанычу, в общем и целом, что называется, в жилу - «обучать и поучать», но при этом он старается поставить «ученика в угол», загнать в тупик. Однако воспитать или перевоспитать Кактуса всё равно не удаётся. Тот не поддаётся. Альтер-эго одним словом...
Так они каждый раз и беседуют. Фомич обычно зачинщик — первым номером, как говорят в спорте, а Степаныч контратакует.
— Ну чё, хромой топтыжка, опять вопросы накопил?
— А как жу!
Кактус в самом дело схож с косматым и растрёпанным медведем, только малость хром. А после удара молнией так и вообще обрёл силушку неимоверную. С ним спорить себе дороже. Однако Степаныч умеет обходить углы… отыгрывается на другом участке… и на участке дипломатии, конечно. А на каком участке ещё — поглядим-увидим… что он придумает на сей раз? Очередную хохму или что посерьёзней.
Угнаться за Степанычем, если тот хорошенько подденет, Кактус всё равно навряд ли сможет… Во всяком случае, пока с рук, как говорится, сходило: ограничивалось вопросом:
— И чего ты каркаешь, Каркади, всё каркаешь да каркаешь. — Это опять в отместку, - видимо, за топтыжку хромого. И вопросов своих не забывает и сам же отвечает, если визави уклоняется. — Ну не зна-аю. Ты говоришь: Бел ус и тэ пэ. А по телику я вижу те же морды с бантиком из губёх — козлокрадов, вовсе не арестованные… как его? — ЭС-КА, следственным комитетом твоим.
— Многим э-эт заметно. Хотя, знаешь, там много подделок… и не ясно, кто лепит. Агенты, мож?
— Во-оть.
Впрочем, к Степанычу обращались за информацией и другие сельчане, в основном пенсионеры постарше — те, кто с инетом не дружит.

ВЫСШИЙ СОРТ
Добравшись до окраин села, Степаныч непроизвольно стал напевать свою обычную песенку:
— По селу, по улице иду, собираю новости — вся-аку-у лебеду-у… — приостановился, прибавил: — Ерунды, ерунды — цельный воз, надо мне, нужен мне… тепловоз!.. Тым-пым. Гарь — дым. Надо мне продать тын… или фейками начинать торговать?.. всяким хламом, короче. Торгаши вон во все времена живут припеваючи, мы разве хуже?.. Ну вот. Решение созрело. С кого начнём? Естевственно, с Както… Да? А чо? - опробуем методу… тут важно не забыть: вовремя улетучиться. Но начинать надо? На-адо. Давненько мы его не учили уму-разуму… Пора, мой друг, пора!
И остановился, как борзая, подняв лапу. Или осенило.
Объясним, почему  вдруг Степаныч нацелился в Кактуса. Вчера тот ни с того ни с сего мягонько так изрёк, проверяя как бы реакцию:
- Этот твой Шваб... ну ты сам рассказал мне. Он за выведение нового сорта людей, так? Тех, кто ему подходит, оставить на развод. Остальных побоку - убрать с поверхности земли на пару метров вглубь. Он что, совсем тупой? Я б ему ответил: я новый человек! Я первый сорт. Даже высший.
- Фома, чего ты это?.. Какой ты сорт? Дай бог, если внуки твои сподобятся стать новыми. Но они лабуду смотрят всякую по инету, им не до высших материй и сфер...
- Вообще-то, Стёп,  передовой человек - это!.. ни чета никому да и тебе тоже.
- В каком смысле? Объясни, что есть передового в тебе, Фома. Передовой - в чём?
- Ничего низкого во не не приживается.
- Да что ты?
- Да. Ни жадность, ни подлость, ни сволочизм... ничего такого похожего.
- Да-а? Так бы и говорил: живу по разуму и никакого атавизма во мне не присутствует, даже хвоста нету. Чист как алмаз. Цельный человек я, товарищи господа, без примеси облизьяньей породы.
Кактус сплюнул, набычил лоб и выпустил жидкую слюну, образовавшую на земле мутную лужицу. Сказал глухо, с угрозой:
- А разве не так? Вовсе ты не умник, Стё-па... Нет!
И Степаныч уже не в шутку удивился: с чего бы тебя занесло так круто на повороте, цельный ты наш? Ладно, проверим на практике. Каким образом? А придумаем, не впервой. Ишь ты, - изрёк Лама, -  каку рёкламу себе состряпал. Угодник выискался. Хе, не было задачи искать удачи, да вынудили трепачи-апачи. Придётся напрячься и вывернуть твою сущность на свет божий: каков ты есть на самом деле. Это ж интересно указать зазнайке на его зазнайство. Чикин, чикин, чикин брод, - выйдет всё наоборот. Не лягушка, не удод, а нормальный бегемот.
И не откладывая, Степаныч начал готовиться к разговору, прорабатывать тактику со стратегией. И, опять же, к своевременному побегу — во спасение…
— Вот жена твоя с огороду на базар спозаранку бежит? Бежит и мчится… м-да, мчится и бежит, — начал сочинять предлог Степаныч, — овощ продать и фрукт. И купить на эти денежки сладенького внучатам. А ты чем занимаешься? Фигнёй всякой. И хочу я тебя дельцем одарить. Газовый аппарат у тебя йе. А резать им ты уме… хотя бы в уме, кстати, железки всякие? (воображаемый Кактус загнул бровь вопросительно-настороженно). Уме-е, значит. Вопрос был риторический, не обижайсь. Но почему не режешь, почему в простое? Потому что у тебя нету железок. А я тебе могу предоставить. Потому что я нашёл… ты даже не сумеешь отгадать, что именно я нашёл.
Второе. У тебя есть агент в металлоприёмке? Есть. Агентура! — не хухры-мухры! Он тебе сообщит, как разведчик разведчику, текущие цены на метал, так? А почему ты им не пользуешься? А потому. Нечего предложить. А я, повторяю, кое-чего нашёл. Усёк мыслю?
— Долго будешь комедь ломать? - уточняет воображаемый Кактус.
— А ты уже утомился? Фабулу всю сразу тебе  подай?
— Что такое фабула?
— Ишь ты какой прыткий.
— Ну и пошёл себе дальше — мимо.
— И пойду. Только смотри - не пожалей.

«Ну, для начала хватит. — подумал Степаныч. — Так сказать, зачин йе…»
И, таким образом, нынешняя прогулка пошла под обоснование и уплотнение предстоящего розыгрыша своего закадычного дружка.
— Прогулка всегда на пользу! — провозглашается вслух. — Главное, не буксовать. Вперёд и только. Обстоятельства подскажут дальнейший круговорот событий… в том числе и как выкрутиться.
Что ещё сказать про Фомича-Кактуса-Както?
Собственно говоря, они не были антиподами, Степаныч и Фомич. Однако всё равно спорили иной раз почём зря, до посинения. Почему? А бог их знает. Так же не ясно, зачем Степаныч подделывается под своего дружка и по обыкновению прикидывается валенком (впрочем, даже перед самим собой иногда, без надобности вроде б), то есть говорит на манер простецкого мужичка с воображаемым визави (даже отсутствующим  в данный момент), и при том изъясняется на суржике: анадысь, пошто, чевой-то и прочем... Впрочем, Кактус на Степаныча, если тот не потрафит, ругался однообразно: «Чикин-чикин-чикин в рот - ты сожрал мой бутерброд!» Лет тридцать назад его шарахнуло молнией и он охромел и на загривке у него вырос горб средней величины, и в связи с этим он бросил пить. К тому же, с той же поры, он всё размышлял на разные прикладные темы. К примеру, гнал вот такую лабуду. Для чего люди сами себе делают вред? - палец закорючкой при этом поднимал на уровень носа, своего или Степаныча. Не мог понять. Вот, скажем, политики, в планетарном пространстве. Для чего они друг друга дурят (а в целом всё земное народонаселение)? При этом изображают детскую неожиданность - младую невинность. Геополитика такова? Ну, переделайте её. Переустройте. Неужели не ясно, со стороны глядючи, видно ж, как на ладони при ясном солнышке. Чухаются они, изображалы!
Степаныч насторожился: где-то он уже это слышал (не сам ли он так-то рассуждал намедни?), только Кактус подогнал теперь под свой сленг, и какая убеждённость при этом в голосе и взоре!
- Все эти умники с их вечным бредом. Да, конечно, людишки слабы и пускаются во все тяжкие ради жратвы и пойла, и всяческих побрякушек. И готовы участвовать во всех нелепых начинаниях, какие только можно изобрести. Но! Бороться нужно тут не с ними, а с причинами, кои порождают всю эту глупистику. Сколько можно бегать по замкнутому кругу? Ну сколько? Ещё столетие, два, три?.. Зачем? Голова ж, в конце концов, закружится и отлетит напрочь однажды. И нажмёшь-таки не ту кнопку, на которую нажимать и не собирался… И что интересно. Всё давным-давно уже описано, нарисовано. И фантастами и киношниками. Так, может, имеет смысл подумать, в конце концов: не упразднить ли всех этих политиканов? Раз они думают лишь о своём благе, о продлении своих полномочий и привилегий — о пузе своём, короче. Они ж специально подогревают всю эту мешанину из брехни, фантасмагорий, дабы-абы сидеть себе в комфорте и вкушать самое вкусное. Словом, чёрт знает что!
Словом, они сблизились, можно сделать вывод, потому что Кактус генерировал самые нелепые вопросы,  а Степаныч искал на них ответы. Сошлись, сделались приятелями, а затем и сдружились.
Так вот, по существу теперь. Проживает Фомич-Както-Кактус в половинке коттеджа по улице перпендикулярной к двухэтажному и двухподъездному дому Степаныча (и то и другое построено во времена, когда  функционировал совхоз). Будучи механиком широкого профиля, Фомич в эти оны годы, уже сказано, ремонтируя свой трактор, очутился в центре грозы и та шендарахнула его молнией, трактор мощно примагнитил механизатора к своему мазутному брюху, механизатор едва успел отвернуть морду, и с тех пор наш механик хром и ездит по селу на велосипеде. Степаныч же не поверил в эту грозовую историю, чем и злит Фомича до сих пор, и при случае ругается ещё и таким образом:
— Ах ты пингвин! Чтоб тебя настоящей молнией расплющило, пигмей!
Степаныч же спокойно:
— Допустим, пингвин. И чего? Симпатичная птиса.
- А ты говорил, что писатель твой... с горькой фамилией какой-то... не любил, короче, эту птису...
- Да-да. Но откуда ты пигмея откопал? И вообще, чьи словечки ты используешь, сеньор? Разве можно на чужой манер выражать свои сокровенные мысли?..
Введём заодно в курс дела и насчёт Степаныча: поселился здесь он после событий… Впрочем, не всё ли равно — хотя, по ходу наших  баек-россказней, возможно, и придётся доложить… Важно сейчас другое: что именно предоставит он нам, и способен ли, как суверенная персона, для развлеченья и тэ пэ?.. Может, в этом смысле он пустышка. Тут надо вывернуться из собственной шкуры, дабы перещеголять разные СМИ, и понравиться нынешнему неблагоприятному читателю. Даже без всякой там идеологии и тем паче демагогии… Та-ак, не в ту степь, кажется, повело нас…
Но это, заметим, всего лишь предисловие к детективу.
«Тоже мне субчик... Тоже мне... Лучший из лучших! Ух ты каков!»
И чего его вдруг заело на этом выверте Както? Вопрос? Вопрос. И в связи с ним и в дополнение характеристики всплыло  ещё вот что в памяти.
В дальнем прошлом, а точнее, лет шести отроду, мальчик Стёпа решил, что отныне можно спрашивать обо всём. И спросил отца, тоже Степана:
- А что такое человек?
Наморщив нос и пошевелив левой бровью, Степан Степанович ответил не сразу, подумал, по-видимому: как тут отвечать? Решил - нужно по серьёзному.
- Ну раз ты у нас такой философ, сынку, то... что ж. Вопрос на засыпку, но постараюсь... Но не это главное, мой дружок. Надо становиться самостоятельным. Избавляться от инфантильности сызмала. Набираться опыта, знаний всяческих. Житейских коллизий копить в своём багаже. Тогда, мо быть, приблизишься к человеческому, по образу и подобию господа нашего, есть он или нет - неважно. Это понятие сродни гармонии, высшего и чистого порядка в теле и душе. Всяк понимает по-своему существо сего вопроса... Это не дедушка на облачке, это Дух всеобъемлющий, возносящий тебя на высоты необозримые. Неизвестное нам пока сознание. Пределы коего скрывают пока от нас учёные.
И хотя Стёпа хлопал ресницами, не осваивая ещё, не воспринимал в полном объёме, он исподволь стал прислушиваться к словам тщательней. Например, желая узнать значение слова коллизия, распахнул страницы словаря и понял: читать не умеет. Тогда он взял книжку с картинками: ко-ро-ва, ма-ма, му-му... и так далее. Стал подписывать свои рисунки. Труднее пришлось с понятием времени (часов, минут и секунд, не говоря о вечности). Вот стемнело, да. Отчего пора с улицы домой. Не мог понять: с чего бы надобно спешить? Сколько часов и почему по циферблату ползут эти стрелочки - и когда смотришь - ползут, и когда отвернёшься - тоже передвигаются... Что такое происходит? А спать? Это чего? Чего там всякие куклы бегают, машинки катаются... И вообще - что вообще такое творится без моего ведома? Зачем всё это нужно?
Позднее гениальничанье куда-то подевалось, обыденщиной затушевалось, вытравилось правилами и прочим житейским ассортиментом.

— Пёхам дале… — глубоко вдохнув, Степаныч направился к оврагу.
Перебираясь через ручей, провалился на обманувшей кочке и залил в левый крос...
— Так, — придерживаясь за ветку ивняка, сказал себе, — вытряхнуть-то вытряхнем. Но вот что с правой галошей делать? И в неё зачерпнуть — по справедливости? Утомлённую тра-авмой… или будем пощадить? Или вот другой аргумент — как мы по стерне пойдём, босыми ножками? Не говори потом, что имел неосторожность простудиться…
«Тоже мне субчик... Тоже мне...»

ИГРА В ЛОТО
В это же самое время Кактус, громадный горбун-увалень, не подозревал о созревших происках своего товарища, и вчистую проигрывал в карты Вове-стручку заработанные вчера на цветном металле деньги, пыхтел в яростном исступлении, готовясь посадить замухрышку на свою левую длань и правой, такой же вместительной, прихлопнуть.
Никого не прихлопнув, Кактус отправился дальше, в своё путешествие по селу.
Навстречу ему вскоре попался Пётро, в кармане его топырилась ноль-пять белененькой.
- Угощаю! - вскричал он.
- Превосходно, - сурово отреагировал Кактус. - Тогда когда знаешь, что я не пьющий человек.
- Ну и ладно, покажу тебе свой подвал. Ты же хотел посмотреть, как я всё там устроил. А потом сыграем...
- Во что?
- В лото.
- В лото-о?!
- А чё те не нравится? По копейке.
- Где ты видел копейку хоть одну? Щас у нас за копейку рупь гуляет.
- Ну и что? Сыграют реформу и вернётся копеечка. Я ж те в принципе. - и командирским тоном: - За мной!
Они облазили подвал, Пётра рассказал сначала, как он строил свой дом, затем, как работал на верхотуре разных производств - варил какие-то вышки, и под землёй - метро строил...
- Я секретный человек, с меня подписку брали... - сказал с гордостью.
Вдруг «секретному» занеможилось выпить ещё, так  как давешний хмель улетучивался и стал  угнетать голову вакуумом.
- Давай возьмёмся за лото! - скомандовал он.
Выползли из подвала.
Кактус стал трясти мешок с бочонками, а хозяин поставил рядом с собой бутылку и стопарик - и, восстановив  в своём сознании баланс, принялся рассказывать про...
- Представь. Гляжу, внучка моя - а я её с пелёнок как полюбил, так до сих пор обожаю. Раз - и за дверь выскочила. А ночь уже! Куда? Хватаю ружо и за ней. А там целая банда! И всё щенки безусые. Я им командую: ложись - стрелять буду!
- Легли?
- Да еле-еле отговорила меня... внучка... это, грит, мои друзья. Друзья! Я вам дам, друзья! Троньте только - попробуйте! Застрелю.
- Силён ты, бродяга. Ты это... не забывай закрывать ячейки... свиньи спали, я сказал... барабанные палочки тоже залепи... Закрой цифру, я говорю.
Дальше их разговор получался прерывистым - то пьяный Пётро не слушал или не слышал, то Кактус сбивался на ответы собственным мыслям.
- ..наши дураки всех дурнее, - говорил, возводя глаза к потолку. - В чём - в чём, а за это я могу поручиться. Поэтому нас никогда и никому не победить. Понял?
- Чего ты гонишь? Ну-к, снова скажи, по ч-чёче... по понятнее, короче.
- Ты зачем так напиваешься, скажи сам лучше?
- Прибираюсь, так сказать, перед... - попытался сформулировать Петро, наполняя себе очередную стопку.
Далее Кактус произвольно поменял тему:
- Как он?
- Да так, - отвечал Петро задумчиво. - Перетягивает...
- Что именно?
- Одеяло.
- На себя?
- Ну естественно.
Кактус закинул руку за плечо и потёр свой горб.
- А вообще, как дела ваши семейные, сударь?
- Не ест, не пьёт - скоро умрёт. Ты это хотишь услышать?
- Да что ты! Ешь-пей, только не болей.
Кактус потёр горб другой рукой. Петро посмотрел на визави мутным глазом, икнул, и Кактус ему на это продекламировал:
- Ослы, бараны и козлы
на сход собрались у горы.
А между тем из всех углов
толпа гудела...
- Не понял! Раньше весь апрель никому не в-верь, а н-ныне что, цельный год никому?..
- Я ж говорю, силён ты! Каратист! И боксёр! И друзья у тебя сплошняком спортмены!
Петро схватил ладонь Кактуса и напрягся прижать к столу. Тот, разумеется, не поддался. И так они, стараясь перебороть друг друга, выбрались на крыльцо, затем на улицу...
- Ну всё, разбойник! - Сказал Кактус, утомившись однообразием приёмов, и отправил хозяина обратно во двор и подтолкнул его калиткой. - Мне пора.
До этого он хотел поступить иначе - посадить «разбойничка» в лужу и подержать его там - до относительного отрезвления, но по ходу игры в поддавки передумал - отправил цивилизованно восвояси.
- У тебя там ещё не допито. Поторопись, а то жена вернётся и выльет в раковину.
- Да? - Пётро, соориентировашись в пространстве, обернулся на голос напутствующего. - Точно! Покеда, непьюший...
Кактус отправился на свой огород вниз по улице. Вдруг завизжала противно ножовка. Идущий под горку и потому смотрящий под ноги, вскинул голову: откуда?! Из-за угла выскочила троица собачонок-руковичек, тянущих за поводок девицу, и с ножовкиным лаем устремилась на мирного прохожего. Этого безобразия вынести Кактус уже не мог:
- Цыть! - гаркнул он и рукавички тут же смолкли.
- Извините, - сказала девица.
- Знаю-знаю... с пелёнок знаю. И собачки у тебя поэтому такие... Почём продаёшь?

ОБЩЕНИЕ С ТРИСТАНОМ
Степаныч включил телевизор — подзарядиться злободневностью (с ноутбуком он нянчился в основном по вечерам). Рапортовали о тараканах: как дурят стариков и старух... Вспомнил развесёлых парняг, явившихся к нему в прошлом месяце. И тогда же он подумал, что такие весельчаки способны на любую подлянку. Сперва подбросить тебе рыжих и чёрных, а потом явиться с дымом и треском - деньги давай, деньги давай! И в магазины могли занести, а ты уже с продуктами - к себе домой потащишь...
- Вот, подтверждение, пожалуйста, - взяли с поличным. А ты не верил мне, Ашот.
В форточку влетел комар.
— Просочился?.. — навострил глаз Степаныч, скептически взирая на разбухающее насекомое: — И припал?.. К ручке? Кровопивец потому что? Но хорошенько ли ты подумал, кровососущий?.. Что тебя ожидает, знаешь? Что есть ты против человека? Будь осторожен, козявка! — И хлопнул ладонью — на запястье осталось красное пятнышко. «Также и с теми бы… чиу-чикаться с имя, чито ли?».
Глянул в окно рассеяно. Там под кустом сирени копошится мальчонка на корточках, головёнка капюшоном принакрыта, рядом вповалку велосипед с дамской рамой.
Степаныч хмыкает и, к распахнутой форточке обращаясь:
— Эге, червяков, ли чо, копаешь? Оголодал?
В прошлый раз мальчишку угостили арбузом и он, видимо, рассчитывает и нынче на что-нибудь вкусненькое.
Ему десять лет, и он не чурается никаким промыслом, лишь бы поесть. Например, забирается в соседские сараи и вынимает яйца прямо из-под наседок, которые на него почему-то не очень и квохчут. Образован, скажем, пока не особенно и в целом не обременён моралью и нравственностью и тем паче какой-то конкретной идеологией и политикой. Но пытлив - да, и приметчив — тоже да. Три сестрёнки у него, две меньшие (Степаныч выдаёт им при встрече пакетики со зверушками, кои ему всучивают в универсаме) и старшая сестрица лет двадцати имеется. Мать работает в таксопарке. Про отца отрок сочиняет небылицы: то убеждат, что тот майор и сейчас на задании, то, позабыв, возводит совсем в иную ипостась…
Однажды Степаныч отправился в лес по грибы, а Тристан, шедший навстречу и поспешно доедавший таявшее мороженное, увязался за ним. Сперва попрыгал впереди, поднимая вверх ладошку ковшиком вниз:
— Вот каким я вырасту! Выше вас.
Цвет лица мальчугана показался тогда Степанычу жемчужным. «Возможно ли?» - Хотел убедиться, но Тристан уже умчался вперёд, да и освещение переменилось - солнце забежало за облако.
А в бору пришлось чуть ли не тыкать Тристана носом:
— Ты чего? В упор гриб не зришь? Вот он! Бери — не хочу! — а ты мимо чешешь.
— А мы как делить будем, поровну? — озвучил мальчуган мучивший его вопрос.
Степаныч выпрямился, посмотрел вокруг — на сосны, на кустарники, на пни и муравейники — и высыпал свои грибы на рыжие иголки под елью.
— Забирай. У меня с прошлого раза морозилка забита. Некуда уж сувать…
— Мне?! Одному? — восхитился Тристан, недоверчиво пропел: — Все-е?! А зачем же вы в лес пошли?
— Картошка дома йе?
— Д-да… вроде…
— Вот и сварганишь грибы с картошкой. Сестрам только не поскупись… Опять зеваешь? Вот же беленький торчит. А ты ноль внимания. Ты знаешь, почём они нынче на рынке? Пару штук продашь, машину арбузов купишь.
— Правда, что ль?!
— Ты что, торгаш? Ахает он…
Степаныч открыл правую створку окна.
— Слышь, Тритрис, ты научился уже думать или только пробуешь? Голова у тебя работает? Варит башка, спрашиваю?
— А чо? — высовывает головёнку из капюшона отрок. — Не знаю.
— А ты прислушайся. Булькает там, нет? Как в котелке. Прислушайся - как к своему пузу. Не знает он! Жратеньки хошь — сталоть, должен знать.
Однако Тристана голыми руками так просто не взять да и в ежовых рукавицах тоже не очень успеешь. Он гнёт ему подходящее:
— Вы чего утром ели на завтрак? Чай?.. и всё? А я вот вообще ничего.
— Суп в холодильнике. Ничего другого сегодня не предвижу. Бу?
— Суп? — шмыгает носом отрок.
— Тогда ступай к магазину сшибать копеечку, как твой приятель Ванятка… Или на паперть шагай… Какой у нас нонче престольный?..
— А чо Ванятка?
— Ванятка твой болен. А ты с него пример берёшь.
— Чем это болен?
— Ну как? Всё что плохо лежит — прибрать к своим липким ручонкам. Болезнь! Называется клептомания, не слыхал? Так что твой великовозрастной приятель есть клептоман доморощенный.
— И чего он кле… прибрал к ручонкам?
— Деньги с тумбочки спёр, стервец, — в миг, пока я ворон считал, — смартфон ещё склептоманил. То-око купил в рассрочку, не успел даже научиться пользоваться, а он слямзил, падлюка.
— А зачем вы его к себе позвали? Суп хлебать?
«Ишь ты язва!»
— Да, вопрос на засыпку — зачем? — к месту, одначе. Пожалел я его, опохмелить хотел. Заодно его рассказ о брате дослушать.
— У него нет брата.
— Говорит, был. Ехали они с ним на тачке, и брат его старшой решил водителю мозги вправить… запугать зачем-то — мол, я самый крутой еа селе и круче не бывает.
— В смысле?
— Ну, врать начал напропалую… я самый главный тутошний абориген, авторитет! И тебя, водилу, будешь плохо себя вести, накажу.
- Пьяный, что ль?
- Таксист вынул финку с наборной ручкой и пронзил его в самое сердце.
Тристан ахнул:
— Правда?! А Ванятка?
— Ванятка твой вышмыгнул в заднюю дверь и был таков. Поцарапался малость только. С тех пор алкоголик… перепугался, должно. Представляешь, в тридцать лет алкаш. И напрасно ты водишься с ним. Упаси нас бос от подобных бонз.
— А он чо, совра… чинил это всё?
— Ну, скорей всего. Для понту. Рейтинг свой повысить.
— Чтобы вас обокрасть?
— Да кто его знает. У алкашей нет ни мозга, ни ушей. В которые можно что-нибудь полезное вдунуть. А у тебя есть? Ушки на макушке. А мозги? Серенькие такие с беленькой подливкой… Или сплошь лимбическая систематика?
— Кака?
— Кака-кака… обезьянья! Ты школу-то посещашь? Иногда хоть? Шам-шам-шам, там-там-там, кто-то лупит по ушам. По ушам, по ужам, по ужастикам.
Тристан потрогал правое ухо.
— А моя ма считает, воровать не хорошо.
— Согласен. Даже можно сказать точнее: плохо. Что тут можно ещё добавить.
— Вы его будете наказывать?
«Ишь ты, контрразведчик!»
— Донести хошь?.. Хотел проучить, хотел, не скрою. Рассердился, неприятно всё ж, согласись, когда тебя какой-то балбес кидает мордой об землю: ты, идиот, ему благо, а он тебе в ответ — похабный привет. Со зла киплю крутым кипятком, пытаюсь сообразить: подвесить за ноги на дерево или не подвесить? И пусть, как хошь, трепыхается без опохмелки, пока вороньё не отклюёт ему... кое что. Потом пожалел. Где ж ему совладать с собой. Дурень пропащий, короче. Никчёмный. Совсем. Эх, природа ты природа, залепила ж ты урода. Как в рекламе. Наша рёклама о чём, знашь? Успеть купить, не то опаздашь. Спрашивается: куда?
— Куда?
— Дал бы, братец, пирога. Да нету. Ладно, ты давай пошибче соображай: будешь суп или нет? А то мне надо уже к товарищу на именины…
— На имени-ины?! А меня с собой возьмёте?
— Эге, шустряк. То-то, я гляжу, на похороны любишь хаживать к кому ни попадя. Зачастил прям.  И без рекламы где какое мероприятие знаш. Только, знаш, там у него, моего кореша, жёнушка — не приведи господь. Может и лаской встретить, а может и веником по мордасам…
— А, понял, вы про Фомича Както.
— Ишь ты - подишь ты, всё ты знаш. Однако для вас, сударь, он Леонид Фомич, а не Както и тем паче не Кактус.
— Ладно. Давайте ваш суп. Мясной хоть?
— Через дверь пойдёшь или в окно?
— Запросто. Только руки надо помыть. От микробов.
— Кто говорит?
— Ма.
— Да она у тебя непререкаема, вижу, — полный авторитет. Микробов боится? Не боись, наш организм живуч. Вон тебе ковидом угрожали, так то не болезнь, а политика.
— Как? — Тристан перестал засучивать рукава.
— Поймёшь, когда подрастёшь. А щас руки иди всё ж cполосни, на всякий-провсякий, а то пронесёт, будешь на меня кивать. Это тебе не ковид, микробы натуральные, не вымученные в пробирке.
- А чё вам реклама, мешает?
- Да чёрт с ней, но на отдельный канал я б её всё ж переместил. Кому нужно, тот смотрит. А то произвол сплошной. Да! Куда нам без лимбической системы.
- Почему?
- Что почему?
- Почему некуда?
- Так без неё ни кина, ни оперетки не сварганишь. И книжку не напишешь. Там же всё одно про одно у всех - где кого приревновать, где кому чего дать... «Про это», короче, как у Маяковкого.
- Почему?
- Потому что всё у человеков на этом самом держится. Мир перевернётся без этого самого. Так рассуждают чиновники, например. А мы как? Не знаем, что и думать? Вот то-то и оно.
- Да-а? А почему?
- Ну, у людей всегда найдётся, чем недовольным быть. Это понятно? Хорошо бы вмешаться да поправить, но тут уже природа тоже даёт себя знать...
- Как?
- Либо расхлябястит по полной программе, что и сам себя не узнаешь, перепугаешься, либо так приструнит, что не обрадуешься: нашлёт каку-нито заразу. Поохаешь да и помрёшь. Всяко быват.
Тристан поморщился, потёр лоб, пожал плечами:
- Помрёшь? Почему?
- По кочану и по морковке. Ешь давай.
Но продолжил по инерции:
- Ведь явно ж, папа с мамой не доработали, схалтурили, наспех смастерили! Творцы!
- Это вы опять про Ванятку?
- Ну а про кого?
- А меня как, не наспех?
- Тебя? Да нет, ты вроде в порядке. Так что на  манер чужой не танцуй. Мозги включай сначала.
- Ладно, - и  Тристан продолжил хлебать. Но опустил ложку. - А вот сажите, чё такое любовь?
- А?! Почему спрашиваешь? Вроде бы рановато тебе... если ты про женский пол.
- А мамка говорит: не люблю тебя.
- Кому говорит?
- Ну не мне же.
- Ну-у... бывает и так.
- Так чё?
- Э-э, брат, тут... консистенция.
- Чё?
- Набор веществ такой, в общем. Когда, допустим, тебе хорошо с каким-то человечком, легко дышится рядом, и голос его приятен тебе - слух ласкает, и касания всякие не раздражают, даже если он сервиз грохнет на пол - только засмеёшься... Ты знаешь, сколько у человека органов чувств, способных передавать всякую информацию в голову?
- Скоко?
- Я тебя спрашиваю.
- Ну... глаза, нос, язык... кожа... ещё чё-то. Четыре? Пять?
- А пару десятков не хочешь? И ещё в носу который, он не на запахи реагирует, а на... когда он открывается, короче, то человек начинает озираться: и где и где моя пассия, любовь твоя... моя...
- Да? - Тристан повертел ложкой в тарелке.

«Вот что из него получится? В какейные ручёнки попадёт?..  И диверсант мо-огет... смышлён, голубчик, - найдётся ему применение...» - так рассуждал Степаныч, вышагивая по улице к коттеджу Кактуса.

Начало поиска
— Марусь, хозяин дома? — окликает Степаныч жену Фомича, не входя во двор, кладя ладонь поверх калитки.
— Как бы не так, — разгибает стан дородная властительница огорода, и ссыпает с широкой ладони в ведро горсть лиловых слив, прогремевших по дюралевому донышку градом, и затем только, прищурясь, озирает соседа. — По селу шастает, ирод. Как бросил пить двадцать девять лет тому, так и побрёл и побрёл…
— Ого, юбилей скоро. Думаешь отмечать? Крутой юбилей как-никак. Не развяжет?
— Тьфу на тебя. Скушно им без сугреву, оглоедам.
— Да ладно тебе, шуток не понимаешь?
— Ещё один шутник.
— Понял, пойду искать.
— А он тебе пошто?
— Да-а с пути истинного сбить хочу, ты ж знаешь.
— Я те! — погрозила Маруся кулаком.
— Каждому возрасту свои преференции, — ответил на сей жест Степаныч.
— Чего-о?! — не поняла Маруся.
— В виду имею старый приёмник. А Фомичу преференция.
— А ты что, новый купил?
— Да вроде того.
— Вроде того — это как?
— Старый поломался, а новый купить ещё надо… Да ты не напрягайсь, он медь-олово извлечёт, проволочку всякую… золотишко, мо быть, отыщет во внутренностях техники… конфеток внукам купит.
— Ладно, ступай. Устала я тебя слушать.
— А он почему телефон с собой не берёт?
— А шишь его зна. Нарочно, должно. Шутники всякие ему надоели. На каждом шагу норовят объегорить.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИГРОМАНИИ И ПЕРМАНЕНТНОЙ ДИСКУССИИ
Кактус же в это самое время, что Степаныч общался с его Марусей, резался в картишки  в своём сарае на задах огорода с хитрым Петей-татарчонком. Тот посматривал на своего визави кривым глазом и старался понять: не пора ли мотать прочь, пока ему не надавали оплеух за мухлёж.

(Очередная дискуссия, заочная, — лицом к лицу наши знакомцы вполне даже ничего, приветливы.)
— Слышь, Фомич… а правильнее, пожалуй, — Фома неверующий. Ты, вообще-то, веришь кому хоть?
— Ну.
— Сказывай. И во что? И кому?
— Тебе вот верю иногда, Пин-понг… - и добавил, морщась, - ...когда сильно не брешешь.
— О-от, спаси-ибочки. А свобода, вот мне любопытно, тебе зачем? Ну, что ли, носу твоему от соплей освободиться — це понятно. А в остальном?.. Понимаешь, пародийность мира меня прям умиляет. Да, сплошной фарс… Нет, я понимаю, кто-нибудь уже сказал это до меня. Но я доставлю себе личное удовольствие, если скажу — и я тоже понял, узрел, проникся… И я! И я!
— Ты ровно осёл: ия, ия… — И вспомнил: — Как там поживает твой бескорыстный солидаризм. Ты уже голову забалаболил всем. Ну так как?
— Да никак. Не знаешь, где звон… дружок, — купи пирожок. И пожуй. Как говорят: культурку чуждую переняли, а свой умишко растеряли. А возможно, и не имелось мозгов настоящих. И потом, это ж не моё изобретение, я лишь пытаюсь примазаться. А он, сам изобретатель, своё дело знает. Солидарное — это, например, — каждому по кусочку и без передачи по наследству. Чтоб не оборзели да по родственникам не растащили. Все должны быть родичами! Понимаш? Тогда б никто со стороны не посягнул от пирога куснуть.
— Так ты за это или нет, я не понял?
— Я в колебаниях. Вот один профессор считает: никаких таких общественных формаций и не было и нет. А есть попросту поумнение и поглупение людёв. И народов в целом. Дайте, говорит, мне, наконец, томограф, я вам докажу. Те, кого спрашивал, тут же и напугались: а как же наши мажорчики?.. Но с Лепёхой в противоречие сие не входит.
— Не входит? Ух ты. А вот по телевизору я…
— Твой тэвэ, извини, лишь имитатор: мол, вот мы вам показываем кажный день-деньской, перед вами отчитываемся - и министры, и сенаторы, и самолично… в том числе и воры с убивцами... видел, как сенатора выводили из собрания? Нет? Смотришь-смотришь ты всё да не то всё... вот вы, мол, участвуете в жизни страны. А настоящее участие…
— Ну всё, харэ, устал я тебя слушать…
Но усталость его не сильнее любопытства:
- Слышь, а чего они так низко пали, эти украинцы, а? Выбирают себе в предводители кого ни попадя?
- Да, не не везёт им с руководством - всё какие-то Мазепы да зеленские-венские-германские... Вон хотели уйти из под нашей якобы длани. Якобы. Из-под. Но вопрос: её, власть енту, что, держали под? Амбиции выше крыши одолели. Просторы наши им, западенцам, понадобились, закрома нашенские, в прислугу нас обратить захотели? Откуда у них такая ненависть к нам? Ну, ушли они на запад. А куда пришли? Под знамёна новой немчуры, под штатовцев, под бритовцев-пиратов? Легли подстилкой. Ну не дурни?
- Слышь, а почему они нас так ненавидят, эти бритовцы? И этот ещё, Нетанбляху, чего он так невзлюбил палестинцев этих. А ведь во вторую мировую как пострадали сами, а.
- Не знаю. Вон тянутся с чемоданами злата туда... а ведь это наши пенсионные с тобой денежки. Не знаю... Всё перевернулось с ног на голову.
- А я знаю.
- Ну?
- Урод потому что.
- Ну, про себя нам то ж не след забывать. У нас то ж было, кого вынь да  на рельсы положь... или под твой бульдозера нож. Только в недавнем - к примеру, запятнанный кляксой... этот ещё, с моста который свалился спьяну, чубатый... за сербов вступиться хотел, так на-ко - выкуси: ухом не пошевелили - отвали мол, раз такой придурок. Сперва ракеты попилил, уран разбазарил, осанну  америке  пропел... спохватился!.. Аль сочинили про него небылицы? Узнаем когда-нибудь-мабудь. Всё ж рано или поздно, сказывают, проявляется. Это ж не средние века, когда летописи можно было подчистить да переиначить. Ты-то, Както, как думаешь?
- Ты у нас вумный - тебе видней.
- Ну начина-ается... игра в одни ворота.

«Ну и где ж ты, куда ты отправился, кактус нэ расцветающий?..»

ЧИСТИМ ПРУД, БЛИСТИМ КУПАЛЬНЮ
- Может, он у Николя?
С проулка Степаныч разглядывает двор Николя. И курятник есть, а вон петух краснопегий закукарекал. И воротца для футбола внукам, и горка, и турничок.
- Да нету его... и Николя нету.
Пошёл Степаныч  под гору. У Нижнего пруда (так и называется) увидал задумавшегося Николя. Окликнул, чтоб очнулся:
- Кактуса не видал?
- Н-нет! - дёрнулся Николя и, торопливо приблизясь к Степанычу вплотную, почти шёпотом и глубокомысленно: - Ты знаешь, мне было лет пяток, не больше, и взрослая ребятня порешила соорудить прудец - тут же ручеёк скатывался, - вышку возвести да нырять. А мы, ребятишки, наблюдали во все глазёнки и направляли строителей на путь истинный - ну, под ногами то есть путались. И вот всё сделали - и дамбу насыпали, и вышку возвели метра в три. A вода не набирается и не набирается, не наполняет овраг и всё тут. Как только не замазывали илом и не затирали глиной - никак, протекает, хоть плачь. Не желает подчиняться. Хочу-де течь дале, как текла, к большим оврагам. Её уговаривают, водицу: ты заполни наш новый пруд да и теки себе по своему разумению, мы ж не против. Всё равно упирается, не хочу! Тут конюх мимо идёт - у нас вон там конюшня тогда была, - Николя махнул рукой на горку, - и советует: навозцу, ребятки, надо подмешать, навозцу, конского. И мелюзге нашей скомандовал: за мной!
Подмешали и - ура! - стал уровень подниматься прям на глазах, до самой трубы перетечной добрался и уже через неё дальше... Во-от, а ты говоришь. Вернее, не ты, а Ванятка со товарищем... Язви их!
Николя отступил на шаг и затем, поразмыслив как бы, приблизился опять:
- Представляешь?! Иду мимо магазина, вижу сидят... Вот, думаю, вы-то мне и надобны... Ха, слушай дале.
Пруд прудом, тут усилия значительные потребны, ну и помощь, значит, нужна тоже не хилая... Короче, начинать с чего-то полехше, думаю, надобно - для разминки и практики. Где помочь могут и двое-трое. Ага. И меня как осенило...
И Николя стал рассказывать уже обстоятельно и, что называется, в знакомых лицах, как настоящий актёр, и вроде бы не о себе самом, а о ком-то третьем, известном и Степанычу, а Степаныч внимательно слушал и представлял себе уже в мелких подробностях.
-  Для пробы, соображаю, лучше проверить на купели... - Николя повертел ладонями у головы. - Собрал я в сумку инструмент и пошагал к источнику. Мимо магазина по переулку - так прямее. А сбоку от крыльца, гля, как раз Ванятка твой понурился, со товарищем, таким же смурным. Я продефилировал мимо, ну знаю ж наперечёт их насущные проблемы и потребности и не имею никакого сочуйствия к последним... остановился, однако, осенило ж допреж... «Хм». Захожу в универсам. Димка поднял ладонь в моё приветствие и продолжает изучать свои накладные на прилавке.
- Что, не желаешь опохмелить хануриков? - спрашиваю его.
- Ха-а... - кривится Диман. - Вот именно, ханурики! Они мне задолжали... выгнал на фиг. Пусть ждут доброхотов.
- Угэ, - соглашаюсь. - А меня отоваришь?
- Что, порадеть решил?
- Ещё чего. Гостей жду...
- А ножовка зачем? - Диман человек внимательный - глазом стрельнул сразу на торчащий из сумки мой струмент.
- Так... - уклоняюсь я от любопытства, - отбиваться от хануриков твоих.
- Эт правильно. Скоко тебе?
- Начнём с... пару пузырьков.
- Не маловато?
- Так я ж недалече - добегу, если...
Николя потрогал за локоть Степаныча, отвернувшего взор на проезжавший трактор:
- Ну вот, отоварился, вышел, оглянулся на твово Ванятку со товарищем. Оба ну прям жадно уставились-упёрлись в мою сумку, - из неё ж теперь, кроме ножовки, горлышко бутылки  торчит (так мной задумано).
- И не думайте даже! - говорю и шагаю себе скорым ходом мимо.
- Ну дядя Коль! - взвыли они.
Обернулся я, опешил будто - сдклал позу, медлю:
- Ну разве что... поможете кое в чём. У? А вы чего ж хотели?! Задарма? Хотите - тада: встать! И шагом марш за мной! Подвиги свершать!
И поплелись они за мной, понуро, но поплелись. А чё поделаешь? Ничо-о. Похмелье не перебьёшь папироской..
И топаем толпой вниз по дороге - через мост, направо по тропе к Святому источнику.
Пришли, оглядел я помощничков:
- Ну вот, задача следующая...
Помощнички не отрывают глаз от сумки.
- Ладно, по сто пятьдесят, - говорю, сжалясь, - остальное после выполнения поставленной задачи.
Выпили, знач.
Ванятка первым суёт лопату в тугой ил, пробует зачерпнуть и-и поскальзывается... рухает в ключевую воду байды.
- Хватаю за шиворот его, а вытянуть не можу!
- Скорей, чмо! - кричу другому помошничку. Тот подкосолапил... Кое-как вытягнули.
Мокрый Ванятка (есть такой, кстати, цветок, да?) таращится, рот раззявил.  Кореш его выпрямляется и... соскальзывает!
- Что б вас!
Вытянул я и этого - он полехше оказался, или не успел пропитаться и нахлебаться святой водички.
- Ети вас в душу, говорю, ребятки вы мои! Шагайте-ка отсюда поскорей, покуда не осерчал я совсем!
Утопленники мои трясутся и щёлкают зубами, не двигаются с места. Отнёс я початую бутылку на десяток метров по тропе, поставив в осоку и отступил на шаг в сторону. Ребятки, как загипнотизированные, поднялись, как настоящие... эти... сомнамбулы, на зов своего естества. 
- И чтоб я вас боле под ногами своими не встретил ни разу! Затопчу! - гаркаю им вслед. И всё!..
- Во, кака молодёжь. Охломоны. Их нужно розгами, как в старину. Нажрался - драть, сидорову козу. Чтоб на время хоть запомнил. А потом ещё! До крепежа. О! - вскинул ладонь. - Дальше, короче, сам беру струмент и начинаю... Из досок развалившейся скамейки делаю лоток...
Копаю до уровня воды канавку в бортике купели и, сохраняя внутреннюю обшивку, - это пласт земли, который должен удерживать воду - вставляю лоток. Затем лопатой размешиваю скопившийся ил. Прорубаю проход в лоток. И так дальше раскручиваю водоворотец и прорубаю, опускаю лоток всё ниже, пока вся жижа не сливается в ручей.
Николя вытирает  пот со лба, как если бы только что проделал рассказанные манипуляции.
- Ну и вот, осталось приволочь ту корыту... скамейку попозже починим.
Николя вперился в переносицу Степаныча:
- Сообщишь в своём интернете?.. Как мы чистим, как мы блистим...
- А как же. А помощь для осушения пруда нужна?
- А про это я тебе сейчас рас...
- Только покороче. Мне Кактуса надо  сыскать...

КУДА ЖЕ ДЕТЬСЯ ОТ ДИСКУССИЙ?
В это время Кактус нёс от мусорных контейнеров у дороги старый телевизор и предвкушал, как утянет и нагревательный бак из нержавейки.
- Содеем мангал-мангалыч и запродадим Семёну. Вот будет рад. - И повторил: - Из нержавейки! Не хухры-мухры.
Занеся телевизор в сарай, выкатил тачку...
Однако бака уже не было.
- Вот конкуренция, язви вас!.. - и громко хлопнул в ладоши.

«Да где ж ты, да где же?.. И на что он мне сдался?..»

— ...всё о мировом правительстве скучаешь?
— Давненько не скучаю. А кстати, я не против мирового, только кто там будет заправлять — вот вопрос. А щас выясняется, что все эти... непрошенные, в общем... собрались к нам на ковчег.
— Почему?
— Да потому, мой любезный, что новое потепление да затем похолодание по причине бунта Гольфстрима, - оно перенаправит какие-то там течения в Тихом океяне, в обратную сторону…
— И чё?
— Да ничё. Все сюда рванут спасаться... а нас с тобой зачистят и в Сибирь потеплевшую сошлют, как рабов из африки когда-то в… А ты говоришь!
— А чё я говорю? Я ничё.
— Вот я в сибири жил. Мне не страшно. А ты согласен?
— С чем это?
— Да ну тебя!
— Сам ты... иди отсюда!
Степаныч отвернулся и сказал:
- Зато я не вредный для окружающей среды.
- А я, значит, вредный?
- Как изрёк бы нам честный биолог: в вашей голове зачастую нет мыслительного баланса, сиречь творческого процесса. Пошарь в голове, Фомич. Я например, как на полке в чулане, подвигал предметами туда-сюда да и  нашёл кое-что. Вспомнил…
Ах да, ты же у нас ныне в передовики вышел - светоч, пример для подражания...

ЛЁША И ЕГО ОАЗИС
Степаныч завернул в гараж «Лёша под соснами» (такое вот творчество), — сосенки высажены вокруг и теперь подстригает им Лёша макушки, дабы ввысь не тянулись. Не выше крыши дома моего. Стульчик под сосенкой и телефон рядом на табурете, без провода, правда. Возможно, безпроводной. Усохшие раки, которых Лёша отчего-то не ест, - на полочках из древесного гриба. Плетёные кресла  старые под кронами клёнов, на них возлежат устаревшие плюшевые барбосы и... Прям-таки оазис у затейника.
Когда-то у него машинёнку увели, как в кино «Берегись автомобиля» — краном подцепили… и угу.
«Всё забываю глянуть, — настил теперь предусмотрен против угонщиков?»
Лёше годков чуток за пятьдесят. И с ним, как говорится, не забалуешь…
Однажды сказал:
— Меня в школе революционером прозвали.
— Да? А, понял: по совпадению дней рождения с Лениным? Нет, Лёш — ты, скорее, блюститель. Школяры твои плоховато  в суть промблемы вникли… уроки не учили.
— М? - сдвигает Лёша на стриженый затылок кепи.
— Помнишь, ты меня отчитал? Я проскочил по твоей алее на своей тачанке. Ты порядок любишь. И насчёт мусора печёшься. По-прежнему прихожане окурки бросают?
— Да! Всё те же бестолочи. Надо батюшке пожаловаться. Да ты ещё тропки начал ломать колёсами своими.
— Всё, завязал. Это я следы кой от кого заметал… выключил фары и нырнул под защиту твоих благодатных порослей.
— А я тогда подумал: знаю ведь, временно поживёте и съедете куда-нибудь, а мусора после себя оставите кучу!.. Как вон эти чернявые из бывших, припёрлись! Права ещё качать начинают… Приехал за денежкой и сопи в две дырочки, пока вилы в бок не получил. Ну, знаю, наслышан — подкупают их, подговаривают на всякие пакости… опять же за денежку. Ну этого я терпеть уже не хочу. Тут разная денежка получается. Ты уж выбирай — либо от меня получай, либо, как говорятся, от дяди Сэма.

— Привет, Лёш, — Степаныч сразу смотрит под ноги: постелен пол или нет. — Нашёл работу?
— Здорово, — и Лёша, по обыкновению, протягивает что-то вроде презента — на сей раз пакетики для протирания рук перед завтраком в самолёте. Давеча рыбёшками одарил, и вообще шефство самолично взял… Он был подростком, когда его отец помер... С тех пор Лёша относился к похмелью весьма серьёзно, сам же пьёт лишь пиво. Как-то сказал:
- Отец мой называл пьянство на Руси русской рулеткой: пропаду - не пропаду? Обмолвился: «Недолго осталось мне в рулетку играть...» Так и получилось: глотнул нашатыря вместо водяры, ошибся, и помер в огороде под яблоней. Он не то что  пропойца был, нет, работу свою любил - прочищал ручьи и каналы в полях и лугах, технику свою содержал тщательно... только казалось ему, чего-то упускает, чего-то ему недостаёт, большего хочется от жизни, добавить бы... «Сейчас я его понимаю, а тогда-а - осуждал скорее.
— И-и, зря ты ушёл с йерапорта, — засовывает Степаныч подарок в карман (ну не отказываться же, обидишь), — сколько у тебя всяких полезных сувениров накопилось…
— А й-я там у-уже в-всё забрал… да и не хочется. А всерьёз если - слишком много там сверканий, глаза начали болеть. Ер-рапорт-ер-рап-порт, — когда Лёша вспоминает о чём-то неприятном, он начинает слегка заикаться. — Обещали повысить зарплату, а сделали наоборот…
Мимо, пригнувшись к рулю велика, проносится Тристан.
— У! — грозит Лёша вслед. — Пострел! Всюду поспел! Один такой на миллион - шу-устрый.
— Достал?
— Дразнится из-за угла. Язык кажет.
— Смышлёный.
— Ну да, если с ним  не жить на одной площадке…
— Где-то давеча… — меняет тему Степаныч намеренно. — Слышь, сидит старая на лавочке и через такие вот линзы вперилась в книжку… И мимика — у-у? — хоть навзничь падай! И всю-то её, престарелую, передёргивает наискосок, как гармошку. Ничего вокруг больше не видит, не слышит. И так мне стало любопытно: да что ж такое она почитывает? Заглядываю. Нечто немыслимое! Жуть, кровь стынет в жилах — у меня, а у старухи хоть бы хны.
— Я поэтому и не читаю ничего.
— И сериалы не смотришь?.. Вчера, кстати, встретил нашу библиотекаршу. Я ей хвалюсь: читаю книгу — у-у, какая!.. так она досказать не дала. Мои, грит, детки во-още не читают… Так что нормально, Лёш, ты не в одиночестве. Хотя, вот Ленин понаписал будь здоров сколько всего. А уж прочитал и подавно больше… Стало быть, ты всё же не революционер, пра слово, — блюститель ты всё ж, точнее будет. А что, звонкое словцо! Да с большой буквы ежели… Да, кстати, Кактуса не видал?
— Заворачивал, как же. Туда куда-то дунул… — кисло изрёк Лёша. — Блюститель, говоришь?
— Поругались, что ль, опять?
— Та мы с ним не ругаемся, языки чешем.
— Я вот только ни разу не уразумел, о чём.
— Та-а!..
— Меня, чай, шерстит, хромой проказник.
— Та не-е, на баб катит бочонок. Оне ж на скамейке у подъезда разве нас не обсуживают?
— Вот, — поднял палец Степаныч, — и пусть. Занятие. Точить лясы не возбраняется.
— Серьёзно?
— Да, что спросить хотел... откуда у тебя письмо, давеча ты мне передал?
- С почты. Заехал по своему делу, а они мне: ой, возьми передай - у нас тут накопилось. Ну я и взял, тебе которое... А что, нехорошее чего?
- Штаф за неуплату налога с продажи машины.
- Цифровизация подводит?
- Мошенники, скорее. Намедни и вовсе за мотоцикл прислали - сорок лет назад продан. Думается мне, какой-нито айтишник разослал, собрал деньжат и смылся с горизонта... сейчас другую афёру изобретает.
- Неужели?..
- Ты телик не глядишь? Мошенники - у нас теперь все при ИИ, от мух хоть отмахнёшься. С развитием науки и техники оне  также цивилизуются. Только астрофизики стремятся в глубь космоса, а эти - вглубь психики человеческой. Дабы отвлечь их от материальных потерь. И хожу я, чуть дыша-не спеша. И талдычу - как ты, жизнь, хороша.
- Стихи?
- Стихи? Хо-хо, моего собственного производства.
- Мастеровитый, получаться, ты.
- Получается, Лёш, да. Мож, мне в поэты следовало податься, а я в железки сунулся. А чё грустный такой нынче?
- Заметно? Вот подумал: всё-то у меня есть - и квартира, и машина, и, так сказать, любимая жена, и тэ пэ, сыновья уже в предполётной подготовке... И скучно вдруг сделалось, тоскливо даже.
Степаныч увидал Лёшину жену, вышедшую с другой улицы (от родителей?) и остановившуюся у поворота к гаражу - заметила мужа с соседом?
- Во, любовь, говоришь... чуть что и губы надула, - пробурчал Алексей.
Иной раз Лена проходит мимо окна Степаныча по росе - бельё вывешивать, и Степаныч непроизвольно сравнил её поступь с журавлиным шажком. «А что, вполне себе птичка - так же коленки высоко... и важно».

СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК
А вот с балкона вопрошает громогласно досточтимый Ашот:
— Чё ты мне советовал, Стёп, посмотреть? По инету…
У него маразм старческий, ничего не помнит толком. И чего кричать в ответ, — так же, во всеуслышание? А спит кто c беспокойной ночи или не интересны кому эндакие вскрики… Кричит он. Торговал ты лесом в Костроме, ну и торгуй, раз в Армении своей не пригодился. Нет, подкованным политически быть желаю.
Теперь ещё и свистит, соловей-разбойник:
— Эй, оглох, что ли? Слышь, чего мне тут один говорит: раз пенсию достойную платить не могут, пусть налог не вычитают.
Степаныч язвительно запрокидывает голову, вспомнился разговор на остановке.
— Как тебе нравится? Опять старух у колодца постреляли… в Курской области.
— Да ну, подделка, поди.
— Как?
— Ну как… снимали же укры… инсценировки… бульдозером сгребали. Так и наши...
— А датчане не взяли с утонувшего сухогруза моряков наших, не слыхал? Хорошо, испанцы подоспели.
— Ну, этих я вообще судить не могу.
— Ты как не русский, Ашот Саркисыч.
— Почему? — наклонился к перилам Ашот.
— А почто из ОДаКаБэ хошь выходить? Америкашкам подпеваш?
— Я? — снизу Степанычу видно, какими круглыми стали глаза Саркисыча. Возможно оттого, что постоянно обижен своим подозрением: его считают инородцем? Хотя проживает тут с незапамятных времён, то есть долго и упорно, ещё до развала Союза. И дачка и детишки — всё, словом, в наборе имеется, как у добропорядочного гражданина.
— Ну не я же. Да ещё свистишь, как разбойник на шхуне с чёрным флагом. И черепом. И родной язык позабыл и наш не усвоил. Вот и свистишь, должно быть, а?
— Да почему? Я что, плохо говорю?
— Культурe не познал — ни свою, ни нашу. Свистишь. А у нас как? Свистунов, — присказка такая, — на мороз. Ты хочешь на мороз?
— Не хочу. Я люблю тепло.
— Во, молодец. Будет толк.
— Степаныч, я чего хотел спросить. ЖеКеХа можно не платишь, правда? Один тут мне сообщил — новое, мол, постановление… тайное.
Ну что на это ответить? Прилюдно разубеждать? — уже фантазия истощилась.
— А должен? Он же — твой, который сообщил, — пенсионер, небось?
— Но я-то плачу.
— Ну и плати. А за того, сообщника, пусть алигарх заплатит.
— Какой?
— А мне без разницы. Любой. У нас их у-у! скоко развелось… — Степаныч нарисовал руками круг величиной с аршин.
— А-а… — доходит до Саркисыча медленно. Но таки доходит: — А не выселят?
— Ну-у… — Степаныч прочертил правой кистью руки волнообразную линию. — Пойдёшь по стране странствовать, народ на подвиги поднимать. Как Разин. Читал Шукшина?
— На какие подвиги? Какого Шукши?.. А пойдут? Найдутся такие?
— Поищешь.
С Ашотом, пожалуй, лучше не затевать дискуссий — тоска заберёт. Давеча обронил, вяло так, опять же про СВО: жалко солдатиков, ох жалко.
— А кому не жалко?
— И с той и нашей стороны — всех жалко.
— Жалко у пчёлки. Ты пацифист? Забыл, как вас, армяшек, вырезали? Мульён, кажись.
— Полтора.
— Во. Помнишь. Хотя ещё и не родился тогда.
Молчит.
— Так выть или не выть? — Гамлет тебя спрашивает.
— Кто, ты сказал, спра?..
— Перевожу на русский: с волками — жить или не жить? Не о том горюешь, братец Ашотик.
Саркисыч кивнул и выставил ладони, будто отталкиваясь от дальнейшего разговора, попятился с балкона в квартиру.
Степаныч попёхал дальше.

ФЛАГИ-ЗНАМЁНА
- Чего флаг не вывешиваешь, Саш?
Александр - свеженький пенсионер - шестьдесят пять недавно стукнуло. У него интересное сочетание профессий. Работал поваром, вырос до шеф-директора, да ударился в бега - дальнобойшиком в по дальним весям. Теперь иногда советует: не ешь картошку с мясом без салата.
- А я только те признаю флаги-знамёна, при которых родился. Так  что могу сравнивать времена. Например, 30 декабря - образование союза советских. - и пробасил: - Кипуча-ая, могуча-ая, никем непобедимая, страна моя, тарам-тарам, ты самая, ты сама-ая...
Ему бы в опере - с его-то статью да чёрной в обрамлении седины бородкой.
- А-а, тоже хрущевизм не перевариваешь? Не туда повернули? А Сталин предупреждал, - давайте, други, учёные вы мои, сочиняйте теорию, без неё нам смерть. И только нонче создали такую - развивайте. Не-ет, торгаши не дают, о своих детишках пекутся. А сколько внукам надобно времени, чтоб проесть награбленное? Жуть. И ведь не прожують всего.
- Подавятся?.. И чего делать?
Степаныч пожал плечами:
- Я не философ. Всего лишь соглядатай. Не знаю.
- Ну тада давай на рыбалку сгоняем для начала. Пойдёшь?
- А чего ж.
Степаныч вспомнил: у кассы в магазине ловит  Саша  его за локоть и, прикладывая карточку к аппарату, просящим голосом:
- А денег-то у меня нету, вишь! А ты спрашиваешь: отоварился?
Намёк? Опохмели? Нет, спохватываясь сообразил Степаныч, я заводной, а он, оказывается, ещё пуще. Так мы загуляем...
- Иметь надо наличку на такой случай, как учит нас Дима.- И, развернувшись через левое плечо, вышел из магазина вон.
- Значит, ты за возврат к социализму?
- А чего ж.
- А был ли мальчик? Хрущ как обошёлся с предыдущим лозунгом?
- Как?
- Было: от каждого по способностям, каждому по труду. Сделал: от каждого по способностям, каждому по потребностям. И начало-ось... Затем ещё горбач и прочие явились на халяву.
- А щас лучше?
- А что, система изменилась? Портреты с членами политбюро, правда, не носим на демонстрациях. Новое политбюро теперь в тенёчке пребывает и ни за что не отвечает.
- Не понял.
- Ну...  Система такая сложилась.
- И чё предлагаешь? Как в США сделать?
- Там другая история развития... там юг по-прежнему с севером борется.
- Зачем?
- За равноправие беленьких и чёрненьких.
- Думаешь?

ПОДУШКА И ПРЕЗИДЕНТ
Голос по левому борту:
— Степаныч! Поди-ка, милай ухажёр, ко мне.
Бодро шагавший развернулся в зовущую сторону и рассмотрел нечто похожее на бело-голубую подушку, взяв которую за верхние уголки, усадили у двери подъездного козырька на табурет для просушки. Степаныч делает ещё пару шагов и разворачивается к солнцу спиной, «подушка» превращается в фельдшерицу - старушенцию с одутловатым лицом и ясными бирюзовыми глазами (до недавнего времени она заведовала фельдшерским пунктом).
— Поклон, Полина Власьевна. На солнышко погреться?
- Сказывают, ты меня в своём... как его?.. нэте? - так, правильно сказала?.. пропесочил меня!
Степаныч натурально удивился:
- С какой стати песочить вас, сударыня? Сказал как есть: живёте рядышком, хорошо трудились... Грамоты имеете. Так что не песочил, возносил.
- Опять врут!
- Да не врут, - скорее, интерпретируют.
- Чего делают?
- Переиначивают под своё понимание. Досадно только, не доходит до ума без ненужных прибавлений.
- Ну да - ну да. Нудилы. Любят прибавить. Слышь, чё спросит хочу: за кого голосовать будешь?
«О! Какие мордасти… — Степаныч машинально прикинул, сколько времени минуло со дня выборов до дня нынешнего: — Мне б так жить беззаботно… Иль мы время считаем от выхода из квартиры под окошко и обратно? А между этими зигзагами — пробел? Хорошо-о-т как!..»
Обычно бывшая фельдшерица жалуется: рак кишечника её замучил. «Сколько, девятый десяток давненько?..  И про политику...»
Видя, что «ухажёр» замешкался, фельдшерица поспешила озвучить свою позицию:
— Я-т за нонешнего. Больше не за кого.
— Так уж и не за кого.
— А нынешний тебе не нравится?
- Я так разве сказал? Дело в другом: кто вместо него заступит? Вам известно? Как намекнул бы товарищ Штирлиц. Нет?
- Не успевает головушка моя думать за тобой, говори помедленнее.
«Во старухинг!.. Проснулась, понимашь… с чего бы так сладко спала?.. деменция в организм внедрилась, и застряла?..»
— Я говорю, выбор - дело личное, сокровенное даже. Вон интернет есть… За Лепёху, например, не хотите?
— И! Какой твой инет! Где уж нам уж. Лишь бы замуж… — и оживилась: — Лепёха? Что-то съедобное. Он что, блинами одарит? Или на место президента метит? И чего называешь чудно так?
— Да ему в президенты, вообще говоря, незачем. Учёный. И свою задачу выполняет… Захотят - услышат, не захотят... пусть едят котят. Дело, говорю, за политиками. Как выражаются ныне: политическая воля надобна. Либо она есть, либо её, заразы, нету. И насчёт лепёшек не знаю… скорее удочку в руки — предлагает, чтоб все хозяевами земли своей стали. Я ж говорю, учёный дядька. Помогает разобраться…
— Да-а?.. А вот, интересно, дядьку твово президент поддерживат?
— Чего не знаю — того не знаю. У него… помощники имеются. Может, не подсказывают. Задайте вопрос на  этих... итогах... итогах года... Что-то, кстати, никто не догадался спросить.
— А не фантазия в нём ворохается?
— Слышьте, мадам Полина, что гложет вашу смущённую душеньку?
— Эх, загрызла жизнь, загрызла... и прошла, а ещё хоться. Вон я закипела тогда на врача поучиться, да мама грит: у меня десять рублёв, больше нету. И пришлось мне в училище поближе ехать, чтоб доехать. Мы с девчонками зайдём в столовку, наберём хлеба — тогда он бесплатно на тарелках лежал там. Потом в магазин, селёдочку купим. В общежитие придём и покушаем с хлебом. С лучком и постным маслицем.
Степаныч застал то время, помнил и про хлеб на столах, и… про то, как старший товарищ съел его котлету, пока Стёпа бегал за вилками… Во память! Обида до сих пор?..
Старуха вдруг спрятала голову в плечи и точно черепаха-тартила  пошамкала:
— Развиднеется, чай.
— Бабуля, мы о чём толкуем?
— А ты об чём?
Недавно столкнулся Степаныч с одним корешем — говорили-разговаривали, и вдруг мысль закралась: а мы о чём, собственно? — и у кореша, должно быть, такое же внезапное ощущение вакуума в голове возникло… Глянули друг на друга… и молчком разошлись. Бывает и такое.
— Ну… Лепёха, ладно, - очнулась Полина Власьевна. - Будем думать.
— А чего тут думать. Вон давеча… чего я смотрел?.. министер какой-то, лапшу на уши вешал-вешал, а государь и не сморгнул даже… Так только — буркнул в сторону: воруете, мол, господари. Но лапша она и есть лапша.
— Что-то у тебя одни макароны в уме, Степаныч. Лепёшки, лапша… Вроде серьёзный ты мальчик… прикидываешься, мож?.. Я те про выборы…
-Ты что, мать, — почесал Степаныч за ухом, — мы ж только что… да и выборы ты проспала… Это когда было? Щас на носу...

«Пёхам дале… Пенсионеры оборзели. Хотя… у них нейроны заканчиваются... Не ведают, что творят… Детство, старость - счастливое времечко! Меж этими пунктами - сплошной материк... суеты.»

ПЕТРОВНА
А кто там копошится меж сосенок? Степаныч пригляделся. Человечек напомнил ему меньшую сестрёнку, умершую в детстве, капризно надувшей свои губёшки — замышляет что-то хитроумное, видимо. Возится себе с пригоршней сухих листочков, а на самом деле хочет застать старшего брата и наябедничать ему на какого-нибудь Петю, дёрнувшего её за косичку. Этакая крохотулечка сообразительная. Хитрить научилась, да умишка пока маловато.  Но бойкая-а!
На близком расстоянии сестричка преобразилась в Петровну.  Но Татьяна Петровна  бойка по-взролому (конспирологическое прозвище ТП): энергична по деловому. Сюда, в село, перебазировалась с выходом на пенсию... и ещё сказывала: в душе, в организме подломилось что-то со смертью подруги. С этой её откровенности (невольной, скорее всего) Степаныч тогда вдруг вспомнил Монтеня (ни меньше - не больше): который также едва не сломлен был потерей друга. «Вот бывает как! Может, и у Петровны?..»
Любит Петровна устраивать застолья в квартире своей и во дворе: возродить былое хочу, говорит. Чтоб соседи собирались вместе - плясали да песни пели. А потом вместе двор обихаживали: «А то сидят, понимаш, на лавке под окном и трепятся - в квартире моей слышно, аж надоели...»
Из домашних её застолий Степанычу запомнилась матушка священника: она скоренько съела виноград, придвинув вазу к себе, и затем потихоньку ушла (может, потому что подпившая Галя принялась ругаться почём зря на всё про всё?). У Степаныча всплыл перед глазами отец, унюхавший селёдку с луком под уксусом. Съев её всю, сказал: «Месяц целый не мог понять, что требуется моему организму».
Из дворовых посиделок  - после освещение отцом Валентином новой крыши дома - запало в память, как плясали и пели под оглушительную музыку из больших чёрных колонок. Кое-кто падал под кусты и дерева. А тётенька Галя поругалась с женой своего бывшего ухажёра: та, оказывается, в юности увела этого мужика у неё. Потом обе рыдали и сморкались...
О мечте возродить былое Степаныч скептически подумал: «Ну да, деятельна. Режиссёрское образование даёт себя знать… Однако! Всякому времени и всякое своё. Не вернёшь, пожалуй».

«Опять дерево собрались пилить?» — решил Степаныч. Прошлой осенью столетнюю липу из аллеи у подъезда хотели свалить — мешала новой стоянке для машин. Но ТП успела сие противное действо заприметить с балкона: быстренько накинула свой пиджачок с медалями и стремглав, не смотря на возраст, выбежала к пильщику: «Не сметь! Пока не дозвонюсь вашему начальству и властям! Не сметь, - и привязала себя к стволу захваченным с вешалки поясом от халата. - У вас даже документа нету!» Пильщик вытаращил глаза и отвалил к бригадиру своему: «Да ну её к чёрту! Сумасшедшая! Сами разбирайтесь…»
Теперь же она — натягивала от сучка к сучку какие-то цветные ленточки. Ясно, что неспроста она тут - кого-то поджидает? Да, как маленькая девочка задачку свою решает - либо пожаловаться, либо намекнуть на... на что?
В отличии от фельдшерицы ТП гораздо бодрее и не жалуется на здоровье, нередко в свои восемьдесят выходит во двор делать зарядку — «заряжаться». Ну или чего-нибудь подметает, собирает, цветочки высаживает, зимой снег подгребает... Неугомонная, словом, норовящая быть в гуще — на виду и в центре событий.
— Вот сарайчик себе сляпать хочу — курей разводит… да соседушка из того солидного домишки воспротивился. Моя это территория, грит. Дом с участком — это для него само собой. Желает, чтоб и супротив  пространство евонное!.. Ладно, буду мостится меж сосенок. Чего с соседом цапаться, он типа той тётки из администрации…
Степаныч обернулся в указанную сторону, на заборе (только сейчас заметил) красовались маленькие острые пики — против нарушителей пространства?
- Да, чего спросить хотела: Тристан тебе в форточку забирался?
— Кто сказал?
— Да не важно.
— Врут! — Степаныч скроил бровями недоумение . — Тристан сообразительный, уже понимает, что к чему. Это я его на обед приглашал, через окно, а не форточку. Он, конечно, бойкий — да, хитрован — да, но… Ванятка вот, да, забирался тут к одному деду — опохмелиться бражкой… А что за варенье вы мне подсунули давеча?
«Давеча» - это когда Степаныч отравился прокисшим салатом и вызвал из последних сил «скорую». Лёша прознал, сообщил соседке («Валяется, мож, на полу...»), Петровна засуетилась, сумку с провизий собрала, и с другой соседкой Ольгой так постучали в дверь, что не услышать было невозможно.
- Как думаешь, Стёп, дадут местные власти курятник мне тут организовать?
- Местные? Не знаю. Транснациональные - вряд ли.
- Ух ты какой начитанный...

«Пёхам дале, пёхам…»

ОКСЮТА
— Стой! Погодь.
Степаныч обернулся: Оксюта бежит вслед, размахивает длинными рукавами свитера, как Пьеро из сказки:
— А ты чего ко мне не заворачиваешь — за яблоками? — запыхалась слегка, раскраснелась, поддёрнула рукава — маникюр наклеенный показать?
— Ни у кого нынче нету, а у тебя, значит, есть?
— А у меня, значит, есть.
— Ладно, загляну на обратном путю.
— Не забудь. А то погибнут яблочки, я уже запас сделала — некуда больше… А хошь, баньку истоплю? Да ты не бойсь, не трону. Сам если не пожелаешь. Не трону, говорю, без твоей охоты, не бойсь, - смеётся. - Полотенчики с простынками я те дам… всё дам, и чего захош.
Бабе всего 53, а муж, капитан-речник, возьми да помре,  давненько уж - от воспаления мозга. Овдовевши, причитала: «Ой-ёй-ёй, как же тебя угораздило так рано?»
«Хороша вдова. А я нет. Дурной к тому ж… А приятно, скажи, когда ещё нравишься кому. Про энергетику токмо не забыть…»
Ещё зимой, когда Оксюта со своим псом Джеком присоединилась к променаду Степаныча, он поскользнулся и упал, «Во, оказия!» Месяц затем с рёбрами ушибленными охал. Позже опять, прогуливаясь с сей оказией, подвернул ногу так, что вновь занемог… И с опаской подумал: не то чегой-то с нашей честной компанией — энергетика так и шибает, ажно с ног сшибает. Осторожнее надо быть, вот что, решил. Знать, моего электричества маловато для сопротивления ихнему энергетическому питанию…
— По улице, по улице
я к суженой иду —
Аля-аля, аля-улю,
как следует лю-лю.
«Это я к чему?..»
(Ох и пеняла правителям она: "Думала, на пенсию через пару лет собраться, нет - добавили хлопот! Я б, мож, и поработала ещё, а теперь из прынцыпу не стану - в 60?!.  На фиг нужно. Их там наверху кормят неплохо, думаю. Ну а я на огороде буду пастись, если депутаты не запретят").
«Посоветоваться, знать, хочет... О чём?»
Рассказала давеча, как сынок её старший умыкнул под каким-то предлогом документы... Подозрение возникло, что по наущению жёнушки хочет оттяпать у младшего брата жильё, с кем Оксюта теперь проживает и нянчит внуков...
С лип вдоль дороги с шорохом посыпало пожухлую листву.
- Разгулялся ветерок да не впрок... ох, не впрок... Может, ошибается Ксанка: всё ж таки брат на брата... Не революция ж, не переворот... Но я не знаю, какова за ним жона телепается... Ох, не люблю подобные разборки...

ЕЩЁ РАЗ О СОБАКЕ БАСКЕРВИЛЕЙ
С крыльца махнул рукой Иван:
- Чего спросить хотел, - морщит лоб, из под кустиков бровей щурится. - Продавщица наша не поворовывает, как считаешь?
- С чего?..
- Да был намедни, сказала: столько-то причитается с вас. А мобильник мне сигналит - с карточки другая сумма съехала. Показываю. Извиняется, ошиблась, мол. Разницу наличкой воротила... Вот как бы она забрала себе разницу, не знаешь?
- Откуда мне знать. Но я не думаю... она просто рассеянная малость. Ты зачем меня позвал?
- Тут ко мне земеля заехал, историю чудную рассказал. Земля ж круглая. Может, тебе пригодится. Не знаю только, не присочинил ли он чаво?
- Ну расскажи - разберём.
- Присядем...
Ну вот. Это в тюменской области, кстати. Вагайский район, деревня Червянка. Живут, на одной улице - а там всего-то и есть одна, только длиннющая. - лесник Фёдор на одном краю, а на другом учитель географии Валентин. У обоих по дочери. У лесника Глафира, Глашка. У географа Дашка. Девочки дружат... по крайней мере, до некоторых пор дружили. А затем обе влюбились в одного парнишу и дружба иссякла. Хотя нет, не иссякла. Глашка видит, парень тянется к Дашке, но не кажет своего неудовольства... наоборот, всячески старается потрафить: одобряю, мол, твой выбор. И, сталоть, длилось так-то, покуда Глафира не убедилась, что парниша к ней совсем равнодушен. Убедилась она  так. Заманила парня на заимку обманом: там-де его ждёт подруга. Это среди болот, а туда не каждый знает тропу. Глафира знала, папаше эта территория подведомственна. (Тут надо мне тебе добавить: родители девчонок были против дружбы дочурок, да и к тому парнише не испытывали приязнь, поросёнок-де не ахти. Почему? А знали деревенские: жена географа прежде была женой лесничего, но затем ушла к учителю незадолго до рождения дочки). А на заимке Глашка попыталась соблазнить  Витька, но  тот не поддался - ушёл, и едва не утоп на болоте.  Вернувшись же... же... в деревню, побёг к свой Дарье, а та закрыта в клетке, рядом, вплотную с вольером - где посиживал волк, о нём Дашка ни сном-ни духом не ведала. Глафира закрыла подругу и сказала ей: Виктор придёт её вызволять, и это-де решит склоку родителей. Короче, Виктор ночью прибежал спасать Дашку. И застал её в обмороке - рядом-то  зверь бесновался, а морда у него намазана пастой какой-то светящейся. В темноте оно впечатляет... Любого кондрашка хватит, а? Как тебе история?
- А ты не читал рассказ Конан Дойля? «Собака баскервилей», нет? И кина не глядел? Ну ты читарь-киноман. А вот твоя Глафира, похоже, читала и кино смотрела. Без всякого сомнения... И чем всё закончилось?
- А ничем пока. Разбираются.
- Не забудь рассказать потом.
И Степаныч побрёл дальше - искать Кактуса.

ПРУДЫ И СТЕРЛЯДЬ
…Рядом тормознула машина, из неё шустро выскочил Паша, открыл багажник, указал на плавающих мальков в прозрачном мешке с завязанным в пучок горлышком.
— Смотри! Стерлядь! Продолжаю разводить! — точно похвастался.
Познакомился Степаныч с ним совсем просто. Высокий и худощавый лет сорока, сплошь одетый в кожу с ног до головы (и кепи вроде кекса с рёбрышками), прикатил на Стрелку на только что купленном мотоцикле (во, машинка блеск, учусь теперь, в четверг экзамен по вождению!) и без обиняков спросил у одиноко стоящего над берегом Степаныча:
— Рыба всякая не нужна?.. смотрю, вы без снастей… для еды и гурманства, а? Кстати, я вас много раз видел в селе. Вы там живёте?
— Люблю общительных, — повернулся Степаныч к приехавшему.
Сразу видно было, Паша не страдал никакими комплексами и был, действительно, предельно общителен. Искал клиентов повсюду, где возможно. Работал он в институте рыбного хозяйства и, соответственно (или по-видимому?), промышлял тем, что находилось под рукой…
Степаныч нарочно не спрашивал парня, сколько стоят его услуги. Именно ему первому, а не фельдшерице пытался впарить он сведения о новой социальной системе. На это Паша махнул рукой:
— А! У нас в институте пробовали что-то подобное, да в результате растащили по немногим сусекам, так сказать, и всё. Теперь сам мальков выращиваю. И сам продаю.
- Мож, невнимательно читали.
- Да-а. Читай не читай - умней не станешь.
-  Да?
- Ну.
- Тогда споём
- Давайте.
Степаныч речетативом пропел:
— Ныне жизнь у нас пока и глыбока-высока… и продольно широка, но безде-енежна. Мы живём в селе привольно и воюем и поём, и конечно, водку жрём…
— Не, не пьём, — возразил Паша. — Мы - нет. А как вы — не знаю.
— Э-это праульно. Некоторые, да, действительно. Какой бизнес на пьяную голову. И что? Мальков своих зачем под нос мне суёшь? У меня на роскошь денег нету. Стерлядь?
— Да вон у генерала есть… рядом с полковником который… тоже пруд выкопал.
— Это да. Прудище. Метров на десять глубины, верно. Всю тропку нашу к полю глиной засыпал. Туда, пожалуй, яхту можно поставить
— Зачем?
— Чтоб внук веселился, науки моряцкие постигал. Юнгой станет. Вырастит, морские просторы покорять станет.
— А вы когда копать начнёте? Буду и вам запускать всякую снедь.
— Откуда грошики, Зин? - говорю ж. Я больше чем на подполковника не тяну.
— Жаль.
— Ещё споём?
Находчивый Паша не теряется и тут:
— А чего ж. Начинайте — темку обозначьте.
— Ныне жизь у нас держись… Нет?
— Сойдёт.
— Глубока и высока. Широка — продольна.
— И живём-то мы привольно.
Степаныч оттопырил большой палец.
— И воюем и поём.
— Ночью и днём. Ночью и днём.
— И конечно, водку пьём…
— Не видать воочью. Но мы повторяемся.
— Мы и строим, мы и шьём. А куда же мы идём?
— В светлое будущее.
— Ты в рифму попадай. Удивительный народ — и не курит и не пьёт... по-твоему если.
— И куда же нас зовёт распрекрасный патриот?
— А куда же нас везёт наш прекрасный теплоход?
— Ну куда-нибудь туда, где дадут нам пирога.
— Это славно, это что ж…
— Жизнь профукали за грош.
— Это правда, а не ложь?
— Глупый враг, ты нас не трожь.
— Ладно, спели и харе. Пёхам дальше на заре. Привет, Паш. Слушай, а в блоге со мной поговорить не хошь?
- О чём?
- Ну, скажем, как институтские твои извратили новую теорему.
- Не. Об этом не хочу.
Ну что ж, как говорит Фомич: кому чего, а мне - паралич. Паше надо пока дачу строить и прочие материальные дела решить. Дочке вон скоро годик (или сыночку?). А о государстве после… как-нибудь. Успеется.

Степаныч пошёл мимо дома Сергея, увидев, что тот вышел из калитки и как бы поджидает идущего.
— Хороший навес ты изобразил над воротами.
Года за три до этого Сергей сочинил письмо губернатору. Дескать, прежде чем возводить завод по переработке мусора у деревни Святогорова, нужно бы сменить название на что-нибудь попроще, дабы люди подзабыли и привыкли к новой обёртке, ибо грех вмешивать великую историю в дела меркантильные (и Сергия Радонежского впридачу), в дела нашего дня суетного…
После этой реплики Сергей получил более четырёх сотен откликов от абонентов с благодарностью…
Степаныч запомнил эту заметку наизусть, потому как транслировал в своём блоге. И сейчас она всплыла непроизвольно: «Что же для вас свято?»
...что удивительно в нашей с вами истории - догадываетесь? (в устном исполнении требуется небольшая пауза и гримаска соответственно - улыбочка, скажем, ехидная). Именно: как только возникает потребность вывалить ведро с мусором, так будьте уверены – перевернут его обязательно  на святом месте. Почему? Не знаю. Но так было и в священном для русского Бородино, где местный бизнес решил оприходовать землю под застройку, так было и в других благословенных местах… Теперь вот и у нас – в Святогорово… нечто несуразное происходит.
В материалах авторов обращения неопровержимо доказывается нецелесообразность и преступность организации «помойки» (назвать полигоном – прозвучит совсем зловеще) – даже не завода, технологически безвредного, по переработке мусора, а попросту свалки…
(Гримаска: «Меня, однако, как блогера, гораздо больше беспокоит и заботит не экономика как таковая, не экология (хотя куда без неё!), мне любопытна  прежде всего экология души – духовная основа человека, духовная составляющая нашего с вами бытия, которая создаёт преграду всяческим административным перегибам. Стоит лишь только зазеваться, как тут же разные деятели начнут обустраивать под себя и поле Куликово, вздумают прибрать к рукам своим для каких-то своих утех и Малахов курган… А что? К совести их, таких замысловатых, взывать бесполезно).
Ну а тут Святогорово! Сияет славное имя Сергия Радонежского – прорисовывается сквозь туман веков его несравненный духовный подвиг…
Ну, точно как в плохой сказке. Собрались недруги-заседатели в селе Думино (рядышком с деревней Святогоры – всего-то несколько сот метров и неподалёку от дороги на Троице–Сергиеву Лавру), подумали-подумали и постановили: похерить святое место, заразить нечистотами всё вокруг и далеко вниз по течению рек пустить какую-нибудь заразу… аж до самой до Оки.
Кто же это конкретно подумал и решил?.. Фамилии бы назвать.
А ведь давным-давно известно – в истории ничего случайного не было и нет! И не будет. И в сослагательном наклонении рассуждать – абы да кабы, выросли б во рту грибы – дело бессмысленное. И далее, уж простите, изложу совсем прописные истины.
В Слове, что в матрице, хранится прошлое наше с вами, настоящее, будущее (есть, сами знаете, такая наука, всё это изучающая – языковедение называется). Да и вообще, опасно забывать Библейское: сначала, да, было Слово… А в топографии тем более ничегошеньки случайного не бывает. Через столетия проходят названия рек, местности, поселений, славных имён…  По ним учёные восстанавливают образ канувший в прошлое наших предков, их быт, стиль мышления, обычаи, мораль… Всё, короче, можно воссоздать через слово, дешифровать информацию до подробностей.
Так неужели тем чиновникам, кто выносил решение о свалке, не пришло в голову, что Святогоры не случайны и покушаться на них непристойно? Что сей топоним связан, очевидно же, с грандиозным – сразу же у них должен был возникнуть этот вопрос!  Слово потому что такое – Свято! Ну не просто же так назвали! Так в чём же дело? В отсутствии чутья, в дефиците восприимчивости, образования? Но тогда, извините, за этим кроется вольное или невольное, но нарушение высших – исторических или божественных (то бишь святых) установок… Или некое предательство? Нельзя, значит, доверять таким чиновникам управление нашей жизнью! Опасно!
Неужели непонятно – опять пропись! – что человек обычно сам себя наказывает. Не в карьерном смысле – тут каждый бдит, мы знаем, предельно внимательно, – а на ментальном, что ли, круге наказание происходит… И расплата придёт если не сегодня, так завтра обязательно, не на тебя самого ежели, то на детей твоих точно, на внуков… Ну пропись же, ещё раз повторим, пропись! Почему не внемлют?! Почему не трепещут от одной только мысли об этом? Совсем уже окостенели души и совесть атрофировалась?
К чему такие эмоции, спросите? Да к тому, что не помешало бы руководителю любого ранга и уровня, а не только президентского...»

Степаныч перебил сам себя:
— Я тут книжку одного кинохроникера читаю. В годы Великой Отечественной он, в Америке… его туда послали по случаю открытия второго фронта, что ли… Вот. Там один американец сказанул: придёт время, мол, когда и нам придётся воевать с Советским Союзом. Ну вот время и наступило. Через восемьдесят лет. Не с Союзом, правда, с Россией уже. И не своими руками, а братцев-укров науськали. А мы по-прежнему сво-их…
«…кладём. Пора, типа, африканцев позвать — всё равно ж воюют у себя беспощадно…» окончание фразы Степаныч произнёс мысленно, чтоб не задеть визави. У Сергея сын погиб на СВО. Долго был замученного вида… Он не из тех людей, похоже, кто своей горечью любуются или стараются извлечь льготы...

ПРО КОВЧЕГ И МАГАЗИН
«Я вот не пойму, Степаш: для чего мы уничтожаем кометы и разные астероида? Отворачиваем их, отворачиваем... если сами себя же хотим уничтожить? - вспомнился вопрос Кактуса. - Вот у меня, например, врагов нет... кроме себя самого, конечно...
- А сам как предполагаешь - для чего?
- Ну, я... я ж в основном питаюсь инфой, как ты говоришь, из телика...
- Из рекламного бюро? Да, извертелся мир нынче, и не говори. Как только у этих политиков голова не отлетает от шеи. От невосприимчивости?
- Тяжести в головах не хватает? От пустоты.
- Неужели Русь действительно должна стать новым ковчегом? Тогда повторять ошибки ковчега первого не следует...
- Какие?..
- Ну как, на борт взяли тех , кого брать не следовало. Оттого и пошла опять зависть, борьба на истребление на всех уровнях... -  Степаныч оборотил глаз на Кактуса: - Как считаешь, второй ковчег не пора строить?
Кактус промолчал, задумался, соломинку покусывал.
«Где ж ты есть, Кактус? В магазине, что ли, трезвенник?.. Сам не пьёшь, товарищам налей — на юбилей!»

По пути пристал Веня (или веник, как его звали в просторечье за язык-помело: мелет-де емеля - не остановишь, да похохатывает. Хохотунчик), он почти ровесник Степанычу.
— Курить есть?
— Я ж не курю, Веничек.
Веник хохотнул, точно булькнул. На него строго посмотреть если или голос ужесточить, он сразу слиняет или примолкнет, чем Степаныч не преминул воспользоваться. Пусть молчком себе семенит рядом. В армии, работая на кухне, он почему-то тронулся психически, с тех пор на поруках у сестры живёт.
У магазина топтался Николя. Морда его лица, как говорится, теперь была иссиня-розовая. С чего бы это набух ты багровостью?
Веня, устав, очевидно, молчать, выскакивает с вопросом:
— А ты чего здесь, в городе дешевше?
— Да вот и думаю.
— Опять ты и снова ты? - удивляется и Степаныч. - С утра виделись. И чего такой растерянный?
— Будешь растерян. Крашу, понимаш, малую церковь в жёлтый цвет, а жена возражение имеет — надо, мол, в розовый, и батюшка-де тоже за розовый. А я крашу себе и крашу. А сейчас, глядь, — стены-то опять розовы. А, каково?!.
- Это ты устал - ты ж вон сколько грязи с источника выпустил...
- Я тоже так подумал, устал, на яву грезить стал. Ладно, лезу быстренько с ведром и кистью на мостки  - и что?
— Что? — навострился любопытством Веня.
— Мостки рушатся, а я за гвоздь рукавом — и повис. А у виска моего — ещё один гвоздь торчит — двухсотка. Бросаю ведро, кисть бросаю, сам сползаю и думаю — не пора ли в магазин?
— М-да-а. - И про себя: «В нашем друге Матрёшкине очень много потешного».
— Вот так.
В глаза тут Степанычу бросилось частное объявление на щите у ступенек крыльца: «Сыр и масло - продаю дёшево».
- Кушай сыр да масло... - задумался Степаныч: - будешь жить прекрасно! - помозговал: - Полезно, но не ясно: помногу жрать опасно?.. Ешьте в меру, господа. Чувство меры - тра-та-та. Талант!
В универсаме продавец Дима, пострижен наголо, аккуратно разглаживает купюры, прежде чем отправить их в ящик кассы. Степаныч давно заметил, что к наличности у него особое отношение, не то что к карточкам кредитным. Про них он фыркает:
— Захочется тебе опохмелиться, а компьютер заглох, перестал фурычить! Хакеры забугорные, мож, сработали, чтоб нашу экономику расшатать. И чего делать бу без налички?
— Занесу, — у Вени отменная реакция не смотря ни на что.
— Уга. Ну тебе я верю, как всякому зверю, у которого дома зверь построже.
— А мне? — криво улыбается Николя.
— Тебе? Верю — ты у нас художник. Но чего будет делать другой прихожанин, когда электричество вырубят? А наличка всегда ладонь согреет. Взял ноль пять за горлышко и пошёл себе восвояси. Я тут распивать горючие напитки не разрешаю — дети ж вертятся, леденцы выбирают, ишь. — Дима кивнул не мелюзгу, щебечущую у витрины.
Дима воспитывал свою дочь без жены — ушла куда-то, — теперь внучку лелеет… «Детишки, — говорит, — святое… пока не подрастут… А по поводу баб вообще не стоит переживать. У них задача какая? Заставить тебя беспокоиться по пустякам. Вот и зудит и бочку даже катит на тебя. А ты возьми и посторонись — пусть бочка катится мимо».
- А я тебе вот рекламу придумал...
- Стой, сразу запишу...
Тут однако его отвлекли: баба молчком  всовывала ему в руку купюру - через плечо Степаныча. Обернувшись и отступая на шаг, смотрит Степаныч укоризненно на квадратуру фигуры, от которой густое облако духов плывёт, точно ведро на себя опрокинула. Чего, спрашивается, лезешь через голову лучшего церковного маляра?!. — Степаныч смотрит на Николя, а затем на Диму, который улыбается бабе, как своей возлюбленой.
«В сумерках столкнёшься — затопчет, и не посмотрит, что ты маляр марочный… — И перебил сам себя: — А я тут чего делаю? Мне, кроме Фомича, покуда никто не надобен… И вообще!.. Пёхам дале? Пёхам-пхам… Может, он… это… на рыбалку маханул?.. Вот интересно, ей-ей, что он скажет на моё предложение?.. А чего я, собственно, спешу? Не терпится огорошить человека?.. Ха-ха, хо-хо…»
На выходе у крыльца сосед Гарик с бутылкой водки в одной руке, с бутылкой пива в другой:
— Пить будешь?
— Не-а.
— Не будешь?!
— Ты чего, не в курсе: я нонче пощусь, а не тащусь. Да и дела не пущают.
Гарик давеча: «Я тут бригадир! Всяким желторотым, но заносчивым мозги вправить должен? Вот. Они ж не понимают, пока по сопатке не заедешь. Такая вот, говорю, молодожь, заносчивая…»
— Ладно, Гарик, не грусти. Уныние не грех…
— А чо?
— Смена алгоритма.
— Да? — Гарик поглядел сперва на пиво, затем на водку. — Надо запомнить. - Да, стой, глянь...  - поставил бутылки на асфальт, пошевелил пальцем в айфоне, развернул экран. - Краля? Во. А ты говоришь...

ПРО САНКЦИИ
— Привет. Как думаешь, наши победят? — спрашивает идущий навстречу Андрей, (оказывается, он фотограф-профи: Степаныч давеча столкнулся с ним в автобусе, обвешанным кофрами с аппаратурой, из чего стало ясно: едет на профессиональные съёмки. А вечером он любит пройтись по улице, продышаться вместе со своей пожилой собачарой Досей. Перед закатом. На сон грядущий. Как в дамских романах пишут).
— И тебе, Андрэ, привет. А что касается твоего каверзного вопроса, то… у меня такое впечатление, что все участники стараются протестировать своё новое ружо. И получается, значит, — пока не закончится этот самый тест.
- Да, во всём — во всём, даже в самой малюсенькой мелочи, пустячке пустяшном, природой заложено противоречие. А уж о бабах ежели рассуждать…
— Твой сказ, Андрэ, как у моей бабки на лавочке: он-де пошёл туда-сюда, сделал то-это, а почему сделал, почему напился — ни словечка, ни пол словечка. Как будет, так и будет. Сам, мол, догадайся. Вот всякому и разная догадка.
— Ну, болеть и лечить, тоже надобно учить.
— Ты о чём?
— А ты?
Степаныч пожал плечами:
— Ты, что ль, тоже в интернет не смотришь?
Кудрявая Дося стала поскуливать у ног хозяина: «Идём-идём, чего ты остановился?..»
— Во, заскулила. Ейный братец под колёсами погиб. Тот меня защищал, — а эта… скулит да и только. А, Степаныч, забыл уточнить. Ты рассказывал как-то…
(«Както-Както, куда девал моё пальто?..»)
— Ну, — Степаныч подмигнул заговорщически: дескать, валяй, не стесняйся, уточняй.
— Там, на полигоне, где ты работал… у тебя ещё часы с руки испарились… Это байка?
— А я не знаю. Но часы испарились. И ещё вся техника — танки, машины и прочие самолёты. А потом и детишки мои померли…
— А может, генерал какой украл?
Степаныч усмехнулся в ответ. Андрэ продолжил, однако, свою мысль:
- Почему ж его,  ружо это, не применить сейчас?
— А что ж тогда оружейникам делать? Они ж разорятся. Это раз. Да и ядро земное, оно железное, могет исчезнуть, переборщи ты с дозой, так сказать… Эт два. И три. Сейчас появилось такое ружо, что прямиком на мозги действует. Скажут: спи! - и будешь спать.
— То-то я всё спать хочу.
Степаныч замечал у Андрэ периоды депрессии, мировая амплитуда антигуманности действовала на него, по-видимому, прямо пропорционально… он мог, увидя кого-нибудь из знакомых, свернуть в сторону, чтоб не разговаривать.
- Ладно, Степаныч, понял, пошли мы дальше… Кстати, где мне теперь запчасти брать, если запад не поставляет?
- Купи нашу машинёнку. Я на многих катался. Наши теперь не хуже.
- Дося, ты чего замерла? Замёрзла, что ли?
— Что ж, пошли и пошли… — поглядел вслед Степаныч. - Санкции беспокоят...
«И мы дальше пёхам-пёхам… Кактус, ты где? Ау…»

ТРИСТАН ССОРИТСЯ С РОМОЙ
Идя мимо клуба, Степаныч застаёт Рому и Тристана. Рома ростом как взрослый, вальяжный, Тристан, в сранение с ним, замыхрышка-доходяга. Когда же начинает без причины пищать или хихикать, Рома говорит:
- Тихо, Тритри, - и щиплет его за щёку или саечку под подбородок подводит – щёлк большим пальцем. И малец визжит, но терпит и опять через время возобновляет свои ужимки.
Роман разговаривает с взрослыми особями почтительно :
- А скажите, э-э-э... ну, вы же, Степан Степаныч, интеллектуал...
- Я?! – хохочет Степаныч. – Это ты у нас сценарии варганишь. Фантастические? Когда дашь почитать?
Рома ещё и полноват, с животиком и круглощёк (кормят обильно, стало быть, или по своей конституции таков), важничает, как нормальный подросток тринадцати годков. От вопроса смущается, переводит внимание на Тритри:
- А вот хочу Тристанчика в персонажи приспособить... как ординарца. Пока вот напишу про него...
- Правильно. Всё, что под рукой, нужно использовать в искусстве. Подожду.
Теперь уже Тристан смущается и начинает подрыгивать правой ступнёй, пританцовывать слегка как бы. Лицо становится, как уже ранее подмечено Степанычем, жемчужным - не от восторга ли? И подхихикивает. Рома вновь щёлкает его под подбородок. «Ординарец» теперь уже  возмущенно взвизгивает и сердито отмахивается, подхватывает с земли палку.
  Степанычу становится его жалко, он говорит сценаристу:
- Не издевайся над меньшим собратом. Нехорошо-с.
- А чё он дурью мается.
Тристан отступает на шаг и грубым голосом произносит:
- Сам дурак! - И Степанычу: - Он для меня не авторитет. Ничто! - И Роме: - Понял ты?! Ты для меня ничто! Ничто-жество!
Рома опешил, лицо стало заполняться красными пятнами, затем перекосилось яростью. Сцапав Тритри за воротник, он валит его на землю:
- Придушу!
- Вы с ума сошли! - вскричал Степаныч. - Немедленно отпусти!
Тристан вывернулся, вскочил на ноги и пнул старшего, тот замахнулся в ответ, Тристан подставил в защиту палку и побежал прочь, выдохнув:
- Гад шелудивый!
- А я тебя вычеркну из сценария! -  прорычал Рома вдогонку. И не взглянув на Степаныча, пошагал по дороге к своему коттеджу.
Степаныч минуту-другую стоит ошеломлённый: ему кажется, что он стал причиной раздора между мальчишками.

СОБАКИНГ ТРОЙ
Тут из-за угла клуба показался Василий с своим лабрадором, раскормленным Троем. Василий не успел прицепить поводок к ошейнику, как пёс понёсся, накручивая радостно обрубком хвоста, к Степанычу. Тому можно было увернуться, сделав шаг в сторону, но почему-то вместо этого он подпрыгнул и хлопнул над головой в ладоши. В результате Трой поверг зависшего в воздухе своего знакомого на оземь - как раз вдоль канавки,  и теперь обескуражено крутился вокруг и не давал ему своей суетой подняться. Степаныч же пытался  отпихнуть  его ногами:
- Пшёл в баню, варёные уши! Когда ты только повзрослеешь, щенок! - но ничего не получалось, пока не подбежал хозяин и не оттащил своего воспитанника.
- Ну и чего, космический сварщик, - спрашивал с пристрастием, поднимаясь на четвереньки, Степаныч, - когда своего кобеля воспитывать начнёшь?
Василий, действительно, до пенсии работал в фирме, обслуживающей космос.
- Так голова у него большая, видишь ли. Пока-а созреют мозги...
- У! Без воспитания и образования всё одно бестолку. Созреют, да не в ту степь. - Степаныч взял собаку за ухо и потрепал легонько. - Зрей давай скорей, собакинг ты эдакий, скоко можно терпеть твои выходки?. . Троешник ты, а не Трой эпический. Тро-еш-ник! А на сегодня даже и тройку захудалую не заслужил... кол осиновый заработал, понял ты, громоподобный?
Трой вилял хвостом, помаргивая, и делал умильную морду.
Откуда ни возьмись подскочил Оксанин - спущенный с цепи? - Джек. И заворчал на щенка. Дескать, ведёшь себя, юноша, угловато, не подобающе дерзко по своему возрасту. Трой слегка отшатнулся сперва и присел на обрубок хвоста, но спохватился и ощерил в ответ свои мелковатые зубы, сопротивленчески зарычал...
Из-за угла библиотеки выбежала Оксана с ошейником в руке.
- Джек! Ко мне.
Подошла:
-  Я вовремя? А ты чего на корточках?
- Мадам, вы всегда ко времени, - откликнулся Василий. - Мы тут как раз педагогические вопросы поднимаем на должную высоту.
- О-о как! И насколько высоко?
- Достаточно, - Степаныч разогнулся и сделал вид, что потягивается. - Эх, раззудись плечо!
- Это он к чему? - повернула голову Оксана к Василию и высунула кончик языка.

НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ
Замечтавшись, Степаныч не заметил, как очутился на автобусной остановке.
«А может, он в город укатил, раз там дешевше? Да вряд ли. Всё же скорее на речку…»
Спрятался от солнца под крышу, присел на скамью. И как бы услышал очередной вопрос Кактуса, как бы из-за угла, где, кстати, спрятался дебильный сосед из первого дома.
Этому дэбэ водитель Вавась (так на табличке — Василий Васильевич) бронировал место подле себя (маленький, как и ДБ, человечек, только лысый) и они болтают всю дорогу. Причём, у них договорённость: если ДБ стоит на автобусной остановке по ходу маршрута, ВВ не позволяет уже никому садиться на переднее сиденье, а ДБ тем временем шагает на противоположную остановку, до возвращения автобуса из Думино (так и Степанычу не разрешил: «Не-не, тут занято!»).
У Степаныча с ДБ было несколько моментов, когда хотелось дать тому затрещину: встанет на выходе в дверях и укоряет: ты, мол, зачем тут стоишь? Не стоял бы, нам бы остановили раньше — у дороги прямо напротив домов! — И не войти, а шофёр ВВ уже двери захлопывает. Или… Впрочем, ну его… Хотя если не одёрнуть, последуют и ещё нравоучения…

«По площадке взад-вперёд бродит бравый паренёк... Озабочен. Чем? Спросить?»
Парень ходит и, похоже, о чём-то размышляет. Взглядывает в сторону попутчика - поговорить желает?
- Вы в каком звании?
«Вот так вопрос!»
- А что? Ты-то  сам кто?
- Я дронщик. Дрончики бросаю в бой.Танчики да машинёнки бомблю.
- Интересно?
- Да ничо, в самый раз.
Степаныч замечает, какие у парня жёсткие глаза.
- Ну, капитан я, - почему-то снизал своё звание Степаныч.
- Я так и подумал. Взгляд цепкий. У нас такой на передке тоже есть... В отпуск вот спровадили. Говорят, злой слишком стал. Да и не хотят моих рацух применять.
- А в чём дело? Ты там кем?
- Дрончики, сказал, в небо пуляю.
Парень кратко изложил суть своей военной профессии и смотрел теперь выжидательно.
- А нормально, подумать если. Я когда-то уже занимался этакими дрючками...
К остановке подкатила легковуха, распахнулась...
- Подбросить?
- Да нет, мне на автобус. Я ж бесплатно. Счастливо.
И подумал: а чего, не сбегать ли и мне - дрончики им, вишь, не нравятся. Может, подмогну...
И мысленно стал примерять, собирая в голове давние свои наработки, чем также занимался в бытность свою в Казахстане... «Кажись, отстал я... не потяну.»
Подъезжает автобус, с него сходят — девица с двумя пацанчиками лет пяти-шести, они тут же начинают носиться друг за другом по площадке, БД, вышедший из тени остановки, грозит им пальцем:
- У, огольцы! - и кособоко лезет в дверь. Степаныч, поглядев на него, ехать раздумал.
— Вы тутошний? - интересуется девица скрипучим голосом. И её огольцы останавливаются и смотрят на Степаныча.
«Вот, стало быть, - думает Степаныч, прежде чем ответить мамаше, -  откуда такие голоса у старух. С каким родилась, с таким сварливым, стало быть, и закопают».
Смотрит на мамащу, узнаёт... Да, это она, оттеснившая его от дверей терапевта позавчера
- Вас ошибкой записали по электронке, - сказала с улыбочкой. Степаныч открыл рот от удивления...
«Ну и что ей сказать теперь?.. - вгляделся поглубже. - Да нет, не она...»
- Не подскажете, уважаемый, - меняет тактику мамаша, - найдётся тут для меня работа? Могу огороды копать, квартиры убирать… А там что? — показывает на ферму.
— Да ничего. Сено продают зимой. А мычать не мычат, и не телятся. Хотя, возможно, мраморную говядину выращивают для бонз. Но держат в тайне. Впрочем, денег на такую у меня не имеется...
- А что  в поле воздвигают?
- Египетские пирамиды.
- Из сена?
- А что ж. Только надо бы круглые в подножье, а квадратные наверх.
- Почему? Закатывать круглые удобнее.
- Да ты смекалистей меня.
Степаныч внимает вполуха, что-то, видимо, пропускает.
— Прописаться — не значит проживать… - растолковывает девица.
«Сорок пять тыщ за что? - соображает Степаныч. - В МФЦ или тому, кто прописывает к себе? Мне бы тоже денежек таких не помешало. Хотя… Ишь какие шустрые мальчишечки… Да и мамашка ничо… А зубки, между тем, позолоченные, и сигаретки дорогие курит, вон… А что жалится — так из Перми потому что? А что у нас в Перми с пельменями вместо ушей — работёнки разве нет? Не пойму…  Чего-нибудь соврать, лишь бы в доверие войти? Мож, туда беспилотники чаще долетают?.. Приехала, понимашь. А чё. Мо быть, и так. Голь на выдумки хитра - так говорят. Да муж таксует… И муж ли? Хрен его зна. Надо на речку отправляться… Чего я сюда припёрся?..»

ПРОДОЛЖЕНИЕ диалога: Кактус — Степаныч
—Ну-у, не дожить  нам— до солидарности твоей.
— А жаль. Хотя, быть мо, они уже внедряют - элементами, так сказать. Я только-только к семидесяти годкам умом своим научился слегка управлять. Токо-тока. За жизнь размышлять начал. Но ты не грусти, у тебе ещё есть запасец времени поумнеть… Мозги твои ещё не до конца запесочились…
— Мож, это пьяницы только к семидесяти начинают соображать…
— А я, по-твоему, пьяница?
— А кто ж? Алкаш и есть.
— Вот так да-а! Не-ет, не только в Руси, на всей планете наводить порядок надо, не только в нашем селении, говорю я тебе… Вот вспомнил сейчас фильмец, в детстве ещё смотрел. Идут гуськом людишки в шкурах на плечах. Уходят от неласковой природы… разбушевалась чего-то. Ищут, короче, себе укрытие и более сытые земли. Впереди шагают здоровые, сильные пока что. Позади, в хвосте — те, кто ослаб уже. И последний, старый уже совсем, изнемог, остановился и повалился навзничь… ну и не подымается больше. Остальные идут дальше, хотя и слышали хруст веток, шлепок тощего тела…
— Ну и чего?
— Ничего. Не обернулись, не остановились, сделали вид, что так и надо.
— Ну и чего дальше? Мораль-то выдай.
— А мораль в том, что они могли остановиться и съесть своего соплеменника — всё ж таки пища, которую они ищут в разбушевавшейся природе. Но у них уже сложились определённые правила, мораль, как ты говоришь. Низя! Нельзя питаться сородичем.
— И что? И чё? К чему ты? Чё ты хочешь сказать этим?
— Да то, сударь. С моралью ныне не так благополучно, как даже тогда… Вон, предиктор… или кто он там по научному, — хозяин денег? Да, хозяева. Что у них теперь на уме? Сожрать ближнего? Оставить из числа живущих себе прислугу и ага?..
— И чего?
— Да ничего. Дурень ты дремучий.
Кактус обиделся:
— Почему ж дремучий?
Степаныч не обратил внимания на его обиду:
— Вот, скажем, Горбач пресловутый, помнишь такого?
— Ну, не забыл ещё...
— Как всё просто, а? Ишь ты — подишь ты. Жену врага своего наряди в меха, побрякушками обвешай, на счётец денежку забрось, ручку поцелуй и во дворец введи к аристократам — и вся недолга. Враг обезоружен. В прямом и переносном, как говорится. И всё это выдаётся за образ, за поэзию. Поэзия, мол, прежде всего. И так было во все времена, просто и понятно, не морочьте голову. Так вот чтоб такого больше не было и надо систему преобразовать своевременно — дабы все мы могли участвовать и в строительстве всякой всячины и во всём на равных… А то поэзия вам — кушайте, пусть за ушами вашими хруст…
— Больно умён кулаками махать после драки - вот что я тебе скажу.
На этот раз уже Степаныч обиделся…

НА СТРЕЛКЕ
Степаныч крутанулся на голых пятках:
— Хватит болтать! — и выбрал направление на Стрелку — слияние речки Якоть с большим ручьём от родника и прочей мелочёвки.
— Надо придумать ему название… А то непорядок. Стрелка предполагает слияние хотя бы двух поимённых потоков. А то какая же это вам стрелка. Разве что бандитская.
У заливчика на мыску толпой скучились иномарки и мощно разносился гогот отдыхающих…
Нету средь них Фомича. И быть не может.
«Блюстителя на вас не хватает! Он бы вмиг навёл шмон. Вправил бы вам мозги. Ау, Лёш, ты где?.. Блюсти-те-ель!..»
- Гогочут они!
И Степаныч намерился поскорей удалиться… Но тут окликнул Олег, хозяин универсама. Он сидел с женой за развесистыми лопухами — ножками к воде, а меж ними раскинулась скатерть самобранка.
— Уго, — удивился Степаныч. — Не помню такого уровня воды за последние десять лет. — Обычно до края прибоя ещё метров пятнадцать топали. А нонче прям под самый обрывчик. — О-хо-хо. Что значит високосный. Или какой у нас?..
Выронил одну сандаль, но успел подхватить, не дать бултыхнуться…
— Присоединяйсь, — повелеваюшей дланью повёл хозяин самобранки. И великодушно прибавил: — Будь как дома, да не забывай, что в…
Лена ткнула его ладошкой в лоб.
— Присаживайтесь, Степаныч.
— Прикладывайтесь, Сэр, — не утерпел Олег и убрал голову подальше от жёнушки. Та погрозила кулачком.
Степаныч почесал затылок:
— Да тут, вообще-то говоря, хмыря одного ищу я…
— Да ладно, успеешь, отыщется. Третий нужен нам, понимаешь, арбитр в семейных перепалках, а то не по-русски как-то… — И наполнил из солдатской фляжки стопку.
— Штрафную!
— В арбитры не гожусь, тем боле в семейных делах. Тёща моя вторая… я её спрашиваю: чему дочку научаешь? Вы ж врач, интеллигент и тэ пэ. Или вы сами крепкую семью создали — свою? Нет же…
— Давай! — Олег протянул рюмку. — За тёщ. Ты у нас будешь на новенького.
И как «новенький» принял, подал бутерброд с икоркой красной.
«Может, даже не имитация», — прикинул Степаныч.
— Вот сидим… а служил я в забайкалье. Служил. Да времена настали — платить перестали. Ну и всё. Хана? Нет. Подал рапорт и чау-чау. Вот теперь тут — сидим. И ничего, нормалёк. Денежки есть. Домик сварганили. Живём. Ну а ты как в этих краях очутился, тоже ведь, как я, приезжий?
Степанычу вспомнилось, как улепётывал он из Казахстана, где был директором завода, — по просёлочным пыльным дорогам на старой «волжанке», со всем своим семейством. Прогорела выхлопная труба, затрещала на всю степь и пришлось задержаться в ауле. Сварщик был пьян, потому не сразу взялся за ремонт. За это время погоня кавалькады казахских молодцев, желавших забрать несуществующую казну заводскую, проскочила мимо и… короче, «потерянное» время оказалось спасительным и удалось добраться до России благополучно.
Позже, когда развёлся с женой, и перебрался в село… Но то уже совсем иная житуха, на новенького, в самом деле…
Но Олег забыл уже о своём вопросе, задал другой:
-  Вот ты, я вижу, бывалый мужик. Выпить со мной не отказался. А вот почему другие… почему не любят?..
Из Степаныча непроизвольно выскочило, точно он поперхнулся:
— А ты откажись от надбавки. В твоём магазине всё дороже в полтора раза, вот и катаются на автобусе в город.
— Это как это, как это? Откажись! Интере-есно! Положено.
— Да я пошутил. Пардон.
И быстренько сменил тему:
— Я вон своим заводским, казахам, говорю: новую технологию внедрим. Они ни в какую. Знай себе лупят по-прежнему. У них всё по-б-брежневу. Ты, говорят, директор, скоро отвалишь от нас, а мы с твоей технологией колупаться останемся?.. Пока замки на ворота в цехах не навесил — ни-ни. Мужик — что русский, что иной какой наци — едино… упрям. Пока жареный петух не клюнет...
— Ты к чему? — перебил Олег и тут же опять забыл свой вопрос. — Я церковь поновлял, храм то ись, - и поднял согнутый указательный палец.
— И что? Другие тоже… Николай вон даже с мостков сверзился…
— Слушай, ты портишь мне настроение!
Лена опять ткнула его в лоб, но уже кулачком…
— Я второй магазин хочу открыть!.. Чего?!. Чего ты меня тыркаешь?..
«Пора отчаливать», — решил Степаныч…
Обратно по просёлку. Остановился на обочине, посмотрел на небо с разнообразными облачками. Оглянулся… и вовремя! На него мчался чёрный джип… именно на него, по обочине. Степаныч замер… «Шутки в сторону!» — Мелькнуло без словесного оформления: «Пужает? Игрун?.. Да что такое?!. — Глаз, левый, рыскал по траве в поиске камня, правый же не отрывался от джипа, тот стремительно приближался слепым отблеском солнечного света в лобовом стекле. «Шар-молния! Не свернёт?» Степаныч скакнул в сторону метра на два буквально… Джип пронёсся мимо, мазанув крылом по штанам отпрыгнувшего, колыхаясь выбрался на просёлок и уже гораздо медленнее покатил дальше. Открыв рот, Степаныч пытался разглядеть номер, но пыль закручивало как раз на цифирь.
— Вот это д-да-а! В моём возрасте так прыгать-сигать?!. Ничо собе! Ладно б на войне… ну или на шоссе, в конце концов. А то ведь во чистом поле, блинкин! Ну и ну. Не-е, что это на меня нонче покушение за покушением?!. Не оттого ли, что каверзу в себе ращу, ау? Для Фомича. А?.. То собакинг с ног сшибает, то…
Он воротился почти до Стрелки. След на траве вихлял то слева, то справа обочин, и это успокоило:
— Пьяный велопед. Гнида такая!.. Но это значит… без намерений… А ты бы хотел диверсию? Заказуху? Не жирно? Кому ты, пенсионер хренов, нужон теперичь? Даже правительству нахрен не... А кем же будут управлять, если все повымрем?..
Когда круглая луна выплыла меж верхушек дерев в задумчивой и бледной озабоченности своей против заходящего солнца, будто в ожидании передачи эстафеты, Степаныч был уже в границах села.
Он повернулся лицом к кровавому светилу и подумал:
«Вот над полем как свечечка, выставленная богом для освещения твоей тропы... вот превратилась в мутную полоску...» И перебил же сам поэзу: «Молчи, поэт, невольник чести...»
Больше Степаныч не оглядывался, спеша до темноты...
У первого подъезда с лавочкой, занятой старушками-слушальницами-зрительницами, Лёша отчитывал (жена его Лена стояла поблизости, чтобы вовремя вмешаться, если что...)... отчитывал соседку, стоявшую перед ним истуканом и державшую руки на крутом животе. Степаныч хотел подойти послушать, но тут же одёрнул себя: «Потом спрошу... сейчас задача у меня йе. А её надо осуществлять, пока не перегорела. Идея, она ведь как - гаснет, еслив не подогревать...»
И повернул в соседний двор, где за столиком под кронами лип резались в шахматы Кактус и худющий Гена-свистун. Кактус по привычке пробрасывал  реплики каверзного свойства:
- Не состоялось заседание в Думе? То есть на толчке... И чего люди дерутся? Иной раз и не разберёшь, если не глядеть на них, а только слушать, кто нападает и кто отражает...
Противник упорно глядел на шахматную доску и на провокации не реагировал.
- И вообще, в этой вашей вонючей Европе сплошной паноптикум - зверинец, словом. И большинство сплошь мартышки, не считая просто умалишённых. - Тут Кактус увидал Степаныча:
— А-а, политик явился… вот он-то вам всё и прояснит.
— Да какой там политик. Разве что с улицы.
— Политик с улицы-с? - поднял синие свои глаза свистун. - Хм, неплохо сказано. Если на то пошло.
— Самокритика твоя мне по душе. - гыкнул Кактус. - О! - никак зубёнки вставил, да железные! Когда успел, пострел? Не обратил я внимания раньше - а почему? И почему не фарфор и не золото? Аль пенсионеров не уважают? — и сдвинул чуб на левую сторону лба.
Степаныч сообразно:
— А пошто? Терпеть не могу стариков с молодёжными зубками — тошнит даже от одного вида. И улыбаются ещё при этом. Фу.
— Ладно врать. У меня в долг не хотел просить. Так? Да я и не дал бы.
— Потому что нету у тебя. И кстати, по этому вопросу я и завернул на ваш ипподром.
— Это как так?
— А вот давай скорей проигрывай в свои глупые шахматы, я тебя и просвещу.
— Как же ты меня просветишь, интересно мне. Глухой, слепой и не чешешься. Слепошарый ты, Степаныч. А был ещё и беззубым, да исправился. Вон: журавли летят клином, я вижу, ты нет. На жёлто-розовом закате — видишь?
И Фомич подмигнул своему худосочному противнику:
— Ходи давай.
— А твой ход. — усмехнулся свистун (как-нибудь и про него расскажем, сейчас некогда, надо жать сюжет к развязке).
— Ну да. — Кактус подёргал правое своё ухо. — Действительно. Степаныч, выручай, обыгрывают. Подскажи...
— А я презираю шахматистов — с тех пор, как они продули ИИ и дискредитировали чел мозг. Бесполезная игра, по сути. Для человека. Нет?
— Не верю. В инструкции написано: игра для умных.
— А инструкцию для своей головы не читал?
— А я её даже и не видал ни разу.
— Ещё бы, ты слепошарей меня. То то и оно: сия инструкции при рождении даётся. И не каждый, значит, достоин. Её у тебя и заныкали, не приложили… посчитали, тебе без надобности. Давай продувай, говорю, - дело к тебе имеется на сто баксов… нет, на мульон.
— Белены объелся! Когда я проигрывал?
Тут из окна второго этажа высунулась тётя Мотя и крикнула:
— Худой! Домой! Ужинать!
Гена-свистун заныл:
— Ну вы будете играть?
Выскочил из-за стола и помчался к подъезду.
- Стой! Кто шелбаны будет ставить Кактусу? - гаркнул ему вслед Степаныч.
Идут к дому Фомича.
— Ну, проиграл из-за тебя, а ты молчишь теперь. — Кактус вёл свой велосипед под уздцы, как пони, одной рукой, и хромота его мало была заметна.
— Главное, не брать иноземный метал, — обронил Степаныч, глядя скромно в сторонку.
— Чего-о?
— Того. Тебе не надоело подбирать старые телевизоры на помойке?
— А тебе-то чё?
— А претит уже слушать твоё нытьё: ой, не на что конфеток внукам купить. — Резко затормозил и торжественно признёс: — Я корабль нашёл, понятно? Там металлов на мульон, а мож, на миллиард. Тугриков иностранных. Уразумел?
Кактус откинул голову, насколько позволял ему горб, и свысока оглядел приятеля:
— Где ж ты его сыскал? У нас речка по колено и всё…
— Дура! Инопланетный корабль! — Степаныч показательно сплюнул.
— Ха-ха, — произнёс Кактус. — Хо-хо… Но ладно, допустим. Хотя на америкашек смахивает, на Луне…
— Ты ещё про Незнайку вспомни! Детство своё благополучное…
— Но я-то тебе зачем? — притопнул Кактус здоровой ногой.
— Э-э… — проблеял Степаныч. — А кто у нас механик, у кого все струменты и газовый аппарат. А потом, кто меня по грибы направил в область отсутствия даже воспоминаний о них? Ты. Зато я наткнулся на капсулу эту. Плутал, плутал и… Представляешь? Я чуть не рехнулся.
— Ну и какая она, капсула твоя? — принял прежнее скривлёное состояние Кактус.
— Увидишь. Собирай манатки. Завтра спозаранку прискакаю.
Степаныч намерился уходить и даже успел повернуться, но Кактус ухватил его крепко за локоть:
— Так пойдём вместе собираться. Куда ты ещё намылился, кого вербовать? Тогда лучше уфологов сразу зови.
— А всё неграмотным прикидываешься. Не, ты собирайся самостоятельно, а не то  жёнушка твоя мигом заподозрит… она у тебя как птица — бежит и мчится. Меня давно уж в государственные подстрекатели записала. Ты втихоря соберись, а я с утречка и мы с тобой улизнём через огород. Понял конспирацию? Баллон прикрути к своему драндулету, аппарат трескучий, чтоб не трепыхался. Так и быть сам повезу до лесу…
— Как же тебя угораздило находку такую совершить? — кажется, до Кактуса только сейчас стало доходить, тем не менее сомнение его по-прежнему глодало.
— Как!? Так! Заблукаешь в чащобе и не то отыщешь.
— А комары да мухи — не будет расслабухи?.. Чего ты ощерился?
— Чего-чего, собирайся давай… не то в самом деле уфологов кликну.
— Всё же… как-то… А тебе не приснилось?
— Собирайся, чёрт кривой.

ПОХОД
Поутру Степаныч хмуро шагал к Фомичу и представлял, как сообщит, что пошутил. Представлял он себе дальнейшее развитие событий примерно таким образом.
«— Собрался?
— Готов, как штык! - по-военному вытягивается Кактус, но ухмыляется .
— Молодец, хвалю. Э-это ладненько. Можешь развьючиваться. Раскладывай всё обратно по полочкам.
— То есть? — Кактус растерянно моргает и смотрит на свой велосипед у сарая под навесом, перегруженный кладью. — Ах ты халупа! Опять?!. Я тут всю ночь ковырялся…
— Что-то год от года всё странноватей и странноватей ты становишься, Фомич. В такую ахинею поверить… Хромой-хромой, а туда же — за сокровищами приспичило — побёг, и шнурки не завязал… Пошутил я, говорю ж. Какая иноземная цивилизация? Сам посуди. Свою бы как-нибудь убере… Чего вылупился? Выдумал я всё, да. Ты ж Фома неверующий, по известной поговорке, никому верить не должен… Ракету ему подай, ишь какой шустрый! А-а, вот я и принёс тебе — на блюдечке. Чтоб не скучно тебе было. Ты ж даже не выпиваешь. Вот ради твоей психической стабильности и старался. А ты думал? Небось, обрадовался, инопланетяне явились решить твои промблемы. Фиг тебе — сам решай! Может, тебе ещё и палочку волшебную?
Небритые скулы Кактуса хищно запунцовели, сквозь седой мох крупный желвак вздулся на правой стороне, будто в него разом банку крови влили или самого обладателя на раскалённую печь посадили. Он порыскал вокруг себя обозлённым глазом, и Степаныч сразу догадался: есть намерение схватить что-нибудь потяжелее…
— Эт-то у тебя проблемы… начнутся, — проговорил сурово Кактус и сделал хромой шажок к обманщику. — Щас! Шутник! И тебе их не решить вовсе! Прямо немедленно! Сию минуту!
— Да ладно, не грусти.
— И не подумаю. Такой гад не достоин жить на свете!..
— Ну, какой я гад?..
Кактус внезапно поник, потускнел ликом своим морщинистым, потух глазами, плечи понуро опустились, съехали с горба как с горки, жилистые ручищи повисли вдоль корявого туловища.
— Сдулся, схлопнулся, як звезда? — усмехнулся Степаныч. — Ну слав те…
Однако не стал испытывать судьбу дальше и спешно удалился…»

«Нет, пожалуй рановато я хочу его огорошить, - подумал Степаныч, приближаясь к задней калитке кактусова двора. - Без предварительной физической подготовки он, чего доброго, окочурится - сердечко от расстройства выпрыгнет. Надо сперва пёхом побродить и полазить по дебрям дремучим, чтоб прочувствовалось, помечталось всласть... Изнурился чтоб!»
И дальше прежде чем войти во двор, стал по иному воображать: нет, Кактус не взъерепенился, а окочурился, да, помер от сообщения, от того, что его разыграли, как последнего лоха, завял — от страшного огорчения. Исчерпался организм мгновенно. И всё. Не обязательно прям сразу, - апосля, ночью, скажем, - переживал, переживал и  помер.
А утром, узнав о случившемся несчастье, я, трижды Степаныч, с горечью во рту — и в душе тоже, — и подумал, да поздно: «Зря его в поход не утащил, падлюку… вот, повёл бы… и расшагался б, развеялся человече… Ну не нашли б и не нашли кораблик этот, межзвёздный, потеряли опять и потеряли, и все дела. Зато приключение и надежда на светлое и справедливое нечто… Вот ну, где я ещё такого альтер-эго-яго доморощенное раздобуду! Непосредственное… хоть и горбатое, дъявол бы тебя замусолил… Разговариваешь и разговариваешь — прям как с самим собой. Препираешься даже…»
Дальше воображение Степаныча разыгралось ещё пуще. Он представил, что подходит к гробу Кактуса и начинает ему выговаривать: мол, тот, не спросясь, умер, и глядя поэтому на него с осуждением, лепить свою обычную околесицу:
— В определённом возрасте надо думать уже и о ветре и о его направлении, и силе. Зачем? Надо же знать, куда тебя занесёт, если рот разинешь не ко времени. Зачем-зачем нужны рельсы трамваю? Дабы заране определить степень точности и необходимости попадания в нужное место. Опять же дабы: нельзя совместить необходимость с творческим началом…
— Люблю я всё же тебя послушать, Степаныч — ну ничего не понятно! - откликается на это умерший.
— Так слушай. Ты Квазимодо — вот ты кто! Чего я сразу не нарёк тебя так? Помер, понимаешь, без спросу!.. Как бы тебя ещё обозвать?.. Квази Кактус!..
— Чего? — Повернул голову Квазикактус. — Чего ты там буровишь?.. Новую чушь, небось, соображаешь? Ну давай-давай… А то заскучаешь тут с… Ты у нас читарь. А я чего?.. Я ни-че-го, — промычал, сбившись с мысли, и поворачивая голову на бок и глядя на товарища круглыми глазами. — Сон мне нонче какой-то летаргический привиделся… Нет, не читарь я и не мудрец, а совсем ничто. Ничтожество, как ты бы сказал.
— Совсем, совсем ничего?! — наигранно возмутился Степаныч. — Ничтожество? Да будет тебе! Я и не говорил такого никогда. Ты у нас механик-универсал. Без тебя ни один конструктор не обойдётся. Слышь? Надо разобраться ещё, кто у нас гениальный, а кто прикидывается, да… Ты давай не засыпай опять!
— Да-а?! — вздохнул Степаныч, когда Кактус всё же опустил свои выпуклые коричневые веки. — Ну ладно, пущай так… Поговорили хоть по душам. Придумаем, чем тебя пронять в следующий раз… Не волнуйся, крепыш ты наш… прорвёмся.

Дойдя до кактусового нагруженного велосипеда, Степаныч заглянул в сарай:
- Ну, ты где?
Кактус вышел из уборной:
- Я тут как тут.
И они отравились в поход. Если велосипед с инструментами нельзя было катить, Кактус тащил его на горбу, а Степаныч  указывал дорогу. Время от времени разговаривали:
- Микроэлемент - ам. Витамин - ам! Что ещё съесть? Мясо?
- Эт вредно.
- Ну да? А Савелий говорит, полезно. Всё полезно, что не бесполезно. Главное, разнообразно чтоб.
- Болтун твой Савелий. Занимаешься мозгами и занимайся. Не суйся в кулинарию.
- А ему всё подряд интересно - он же биолог-антрополог-политолог-футуролог.
- Ну и отвалите оба.
- Ты, метеоролог, тебя  даже гром не пугает теперь - так ты воодушевлён поиском сокровищ?
- Почему так решил?
- Всё на часики глядишь, как на барометр.
- А-а, отстань. Далеко ещё?
- Да хрен его зна. Скоренько.
У оврага, на дне которого лежала оброненная кем-то большого размера и ржавая газовая труба, Степаныч, весело возвещает:
- А вот и твой звездолёт!
Кактус подносит к глазам ладонь, и стоит некоторое время не шевелясь, глядя в щёлку меж пальцев. Затем медленно начинает поворачивать к Степанычу свой обескураженный лик:
- Ах ты п-пингвин!
Но Степаныч уже далече, помнит, что попадать в руки Фомичу есть дело нешуточное... Затаившись в дебрях кустов, он в маленький бинокль c беспокойством наблюдает за Кактусом, всё ещё оцепеневшего у обрыва...
«А не помрёт  стоямши так-то... в самом деле, а?  Цельный ты наш, богоподобный... Не беспокойсь... лишнего для своих мозгов не схватишь... конструкция не позволит... Во-от! Восторжествовала твоя природная сучность!.. Восторжествовала!.. Великий человече?!.- Да, с такими, брат, не построишь ничего новенького, однако... Или я не прав?.. Уж светлого - точно, не...»

Наутро, после вчерашнего выдёргивания колючек из Кактуса, «воспитатель» бодро шагал к дому «воспитуемого» и по укоренившейся привычке сочинял себе... вернее, для Както, очередную каверзу. У калитки задержался и почесал в затылке...
- Да-с, спешить - цэ не мой жанр.
Увидел, как от остановки идут люди. Впереди женщина, позади двое (Витёк и главный электрик) ведут третьего. Остановились. Не дождавшись, Степаныч пошёл на сближение сам. Витёк и его сосед, бывший главный, всегда до блеска выбритый, поддерживали под мышки Дэбэ, лицо у которого расплылось в глуповато-неясной ухмылке. Грузный и обмякший, он уже не мог передвигать ноги. Оттого и затормозили?
- Инсульт?
- Не знаем, - сказал Витёк. - На вокзале упал.
Жена главного пошевелила плечом. Её лицо было тоже слегка перекошено. Инсульт не очень давний, похоже.
Степаныч махнул проезжавшей мимо машине, она не остановилась...
- Иномарка, - сказал главный. - Зачем ему нищий сброд?
Машина в этот момент подалась задним ходом...
Вышел парень.
- Довези, тут недалёко.
Стали загружать.
- Ногу ему подымите. - подсказала жена главного.
- Левую, - подправил Степаныч. И - Витьку: - Ты тоже садись, придержишь Дэбэ и покажешь, где остановиться.
Витёк, садясь и беря ДБ за плечи:
- Скорую вызовете.
- 122, - напомнил женщине Степаныч.

Степаныч шёл по селу...
Мимо срединного пруда... дикие утята потешно спешили, хлопая крылышками, к  вышедшей их покормить тётке в белом платочке...
Шедщему подумалось: «Ох, утики-балбесики, а вы не подумали: може, вас заманивают... А по осени, по осени... схавают, и косточки обгложут. Посмотрим?»
О, коварный ветерок, хо-хо-хо, я как бы опять продрог.
Мимо футбольной полянки, детишки били по мячу и спорили: попал мячик в ворота или нет...
- Чего ж вы сетку не почините, - спросил Степаны пацанёнка. - Такие не рукастые? И не головастые?.. Поколение, блин, потребителей!
Мальчуган вытер под носом пальцем, вытащил из кармана конфету, развернул, фантик бросил...
Откуда такое противное состояние? Ничего не болит вроде... целиком в неком неудовольствии...
За речкой стреляли.
По уткам?..
На скамейке под липой Моня-подводник с Юрой сидят, бледный по больничному Моня рассказывает (Степаныч молча, чтоб не перебивать, пожал обоим руки, присаживается послушать):
- ...отравил Мишку и не признаётся!
Мишка - молодой барбос с телёнка величиной, курчавый и потому часто в репьях. Постоянно суёт Степанычу в кулак свой сопливый нос. И слюняв не в меру. Но добрейший... Хотя голосок из-за забора услышишь - испугаешься.
- ...говорит, моего мальчонку напугал. Врёт!.. Отравил, гад! Да меня ещё стукнул.. в больницу вон попал...
«Пойду, пожалуй, - решает Степаныч. - Не интерес это всё...»

«- Разбросал очки повсюду!
Как теперь без них верблюду?
- Интеллект интеллектом, одначе он могет в любую сторону отправиться. Научи сперва его слушаться, апосля и лови карася. За своим бы интеллектом уследить, пока не натворил чего-нито, зараза такая.  Ещё Максим Горький говаривал: человек звучит гордо?
- А бузинес твой куда ж? - встревает Кактус.
- Приложится. Cам поклонится в ножки. Главное, псхихологию сперва выправить... выверить на гуманную сторону. А то, ишь, привыкли бизмены-сдельщики твои. Сделку им подавай. Лопнут, а всё дай, дай...
- Ничего. И очень даже ничего...
- Не понял, - притормозил Степаныч.
Кактус промолчал. Степаныч продолжил:
- Дело даже не в натиске - каком-нибудь снаружи, из вне, так сказать. А вот, подишь ты, опять в предательстве дело. Снутри. Смотрел репортаж?.. Этот, как его, главный  проповедник Русского мира в СНГ, двадцать лет озабоченный в своём кабинете, как и чем помочь нашим русским за рубежами... оказывается, скрал четыре аж триллиона денежек. У обездоленных детишек. Те остались там без школ... каково? У нас, кстати, вон клуба не стало, библиотеки тоже, лишь для голоcования отремонтировали дальний торец, где фап был...
- Это много или мало - четыре триллиона? - уточнил Кактус.
- Тебе точно хватило б. Прибавь ещё двести моллиардиков».

Утром позвонил Ашот:
- Ты не знаешь, почему у тебя стекло вылетело?
- Как?! Не слыхал ничего... - Степаныч подошёл к окну. Действительно, наружное стекло из внешней рамы осколками рассыпалось по скошенной траве .
- Крепко дрыхнешь. Беспилотников, знать, не боисся... Тут за одним вертолёт даже гнался. Видать, диверсанты с поля какого запустили...
«Да нет, мальчишки опять балуются, - на днях Степаныч уже слыхал такой громкий хлопок. - Для них кажый день всё Новый год... Тристан, мож, и постарался... Панику сеете, господари... И вот придётся обращаться, хошь не хошь, опять же к Фоме... У, блин колючий!.. А им... им через Тристана аукнется... когда-нибудь. Может быть. Я ж не пророк, как думает Кактус...» - Степаныч не уточнил, кого он имеет ввиду - кому «им». Сам, возможно, не знает пока...»


Включил аппаратуру - пора пообщаться со своей аудиторией, точнее  - записать новый ролик...


- Давеча мне рассказали сказку - не сказку, но что-то вроде того, с потаённым смыслом каким-то или притча... Кратко записал себе на память и стал думать, как можно это использовать.
Сперва напрашивалась мысль оформить как отдельную историю, но я никогда ничего не писал, предпочитаю устный жанр... Решил: оставить приложением пока. Нет, куда её всунешь, по какому поводу. Потому и записал без особых подробностей, конспективно. А теперь вот неожиданно решил, дорогие мои слушатели, зачитать вам. Спонтанно, так сказать. Не знаю, с какого перепугу. Вдруг что подскажете. Расшифруете. Итак...

«ВЫНУЖДЕННАЯ ПОЕЗДКА»(Краткий репортажик)
Некто Борис Акимыч не любил путешествовать. Не. Ну да, кто-то обожает круизы всякие и походы с привалами, и всё прочее подобного рода, а кто-то, стало быть, таки-прямо и нет. Бывает, как говорится - редко, но метко. Даже когда работал ещё Борис Акимыч, то и тогда командировки едва-едва переносил. И пребывая нане на пенсии, гулял по селу, куда переехал из города, ну и вокруг хаживал неторопливо - по грибы, к примеру, по ягоды. А в город разве что на автобусе за продуктами наезжал, поскольку в местном магазине всё в полтора раза было дороже. И вот с ним в одну из таких поездок приключилась такая, прямо скажем, любопытная оказия.
Как раз тараканов приехали травить. Шустрые такие ребятки (как тараканы, так и сами ребятки под стать), втридорога запросили против телефонных заверений, Борис Акимыч возмутился было, да и... согласился. Уж больно надоели ему вездесущие лакированные топотуны, да и толпами взялись носиться по всей квартире. Поеду, дескать, пока прошвырнусь по городским дорожкам, покуда остальные денежки кто не выцыганил.
Затарив уже свою сумку на колёсиках, направился он на остановку. Да не тут-то было - дорогу ему преградили трое молодчиков. На вид весьма приличных, так что Борис Акимыч сразу сообразил - упрямиться не следует.
- Я попрошу вас проехать с нами, - сказал строго один из них, забрал сумку и пошёл, показывая путь к машине, двое позади.
Забираясь в транспорт, Борис Акимыч смекнул: это, мол, не полиция, это нечто, похоже,  покруче.
По пути один из конвоиров дёрнул Бориса Акимыча за ус и улыбнулся при этом в удивлённый глаз задержанного - как бы извиняясь.
- Ты чего? - спросил его Борис Акимыч на всякий случай, но тот лишь улыбнулся опять же и всё.
Затем приехали в аэропорт. «Встречаем кого? Интересно». - догадался Борис Акимыч.
Однако прошли в самолёт - окольным маршрутом.
«Вот так да! И паспорт не показали никому...»
Борис Акимыч пытался всё же задавать вопросы то одному, то другому из сопровождавших, сидящих справа-слева, да они лишь пожимали плечами. Немые? Или не русские? - и сообразил: - Тот, первый, у остановки, знать, переводчик... а с этими, безъязыкими, что тебе щи без ложки хлебать... Удобно, впрочем. Необременительно, - дёрнул плечом неопределённо - и отвали, родимый...
Приземлились в Италии, где-то под Венецией. «Ого!»
Впрочем, мы уже сказали вначале, что достопримечательности Борис Акимыча не интересовали. И прокатиться по каналам в гондоле ему не захотелось. Тем более, его повезли куда-то в пригород... Ему, правда, вспомнилось (прочёл где-то в отрочестве), что сваи под строения в Венецию эту привозили из Сибири. Кажется, лиственницу. Память молодую не вытравишь так просто. Теперь же книги он игнорировал...
Вилла. Шикарная. Прислуга обходительная. Хотя, похоже, и по затылку способна дать, дай лишь повод. Однако предоставленная комната выше всех похвал.
Едва отдохнул от впечатлений, вызвали...
Представительный, вежливый господин в белом костюме встретил в кабинете радушно... но взгляд, не скажешь, что такой же. Пристальный весьма, проникающий до селезёнки, скажем.
Поговорил на ломанном русском о том о сём, после чего, извинившись, вышел.
А вышел он в прилегающую к кабинету комнату (в приоткрывшуюся  дверь было видно) к женщине в сиреневом платье. И сказал (по итальянски):
- Такое впечатление, милая: тот да не тот.
Женщина (красавица, кстати) вопросительно подняла брови.
- Как две капли. Двойник полнейший. Начинка другая. Я... как это по-русски?.. Ошарашен. Сходи посмотри. Наш... вернее, твой Коко совсем не того калибра. Полная, можно сказать, противоположность этому привозному...
И отправился к...
- Ну и чего нам теперь с ним делать? - спрашивал он через некоторое время у седовласого старика на соседней вилле.
Старик курил трубку, усмехался. Наконец:
- Да уж. Забавно. Как его можно всё же использовать? Подумаем. Отпечатки пальцев, кстати, у него взяли?
- Когда? Он только прибыл.
- Короче, подумаем.  А Кокины отпечатки есть?
- Имеются. Разве в банке нужны отпечатки?
- В банке, может, и нет. На всякий случай. Мало ли... Однако ты, я вижу, понял ход моей мысли. Двойник - это... вещица этакая не каждый день встречается.
- Эт точно.
- Ты говоришь, способный малый? Артистичен? - спрашивал старик на другой день. - Что ж. Введите его в курс дела, обрисуйте ему привычки, характер Коко, пусть готовится к вступлению-выступлению... Посмотрим-посмотрим.
И с Борис Акимычем стали заниматься. Особенно старалась женщина в сиреневом... хотя нет, цвета она меняла каждый день. Борис Ауимычу она нравилась. Он ей нет, это он чувствовал. И смотрела на него всё время с удивлением, как на диковинку. Зато лучше господина в белом копировала этого самого Коко: как ходит, как поворачивается, вскидывает брови, манера говорить, жаргон и так далее.
«Зачем? - спрашивал себя Борис Акимыч. - Видимо, надо.»
И наконец. Утром:
- Идём с вами переводить денежки на другой счёт.
- Много?
- Ну, миллиардика полтора. Евро. Мы вам заплатим за услугу. Обман в сделке нашей с вами в данном случае не допустим. Захотите, купите домик поблизости, в гости будем проходить друг к другу...
«Угу, так и поверил... как к другу.»
«Правильно, не верь,» - сказал ему Коко, кого он копировал, ночью, - во сне, разумеется.
И когда вернулся Борис Акимыч на родину свою, в село своё родное (понятно, без денег и в старых своих штиблетах), ему показалось, что всё происшедшее с ним есть попросту сон. Вскользь подумалось: вот, мол, одни с деньгами туда мчатся, а эти сюда бегут... Не замучились? Пока, похоже, нет.
Ну, вам не смешно это кино?
Откуда только язвительность такая проснулась у лежебоки?

«Вот и попробуй определить, куда такую историю...»

- Ну вот, друзья мои, покумекайте, с какого бодуна мне это рассказали? И куда, кроме своего блога, сию историю можно было присобачить?
А я пока доложу вам наши местные новости.
Тут у нас нашёлся межзвёздный кораблик. Не верите? И я не верил и не верю. Но рассказывают, что у речки...

Вечером Степаныч услышал постукивание. Приподнял голову (закимарил, что называется, на закате дня): за окном маячил Лёша - он вставлял вместо разбитого стекла новое,  вырезанное тестем Игнатичем...