Мой добрый дедушка

     Дедушка умер, когда мне было семь лет. Он запомнился самым добрым из всех, кого я знал в жизни - в любой ситуации невозмутимо посмеивался в седые колючие усы, за суровым прищуром прятались живые, весёлые глаза. Первое воспоминание: перекинулся поперёк кровати, ору, отбиваюсь руками и ногами, а дедушка и бабушка бегают вокруг и пытаются влить мне в горло какое-то лекарство из ложки.       Представить невозможно, чтобы подобное я учинил дома - мигом бы получил от мамы. А у бабушки-дедушки – сколько угодно: они любили меня и готовы были терпеть мои выходки бесконечно. А сколько нежности и терпения проявлял дед, когда брался постригать мне ногти. Я терпеть не мог постригать ногти, и дед посмеивался только, глядя, как я, увидав в его руках ножницы, прятал руки за спину и топал в гневе ножкой…

     На День Победы дед надевал ордена: красота – не оторвать глаз!

     - Дед, а дед, когда ты умрешь, ордена кому достанутся?

     - Тебе, конечно.

     - Дед, а когда ты умрешь?

     - Вот десятый класс закончишь, тогда и помру.
 
     Это позорнейшее из моих воспоминаний о дедушке можно списать разве что на детскую глупость. Дед на меня, дурака, не обижался - он был добрый.

     Дед всю жизнь воевал: Гражданская, Испания, Отечественная, после войны – служба на Сахалине. Закончил полковником. Вышел в отставку и обосновался с бабушкой в Подмосковье - купили в Салтыковке дом с участком земли и зажили, погрузившись в мирные заботы о саде, огороде, вареньях, соленьях, керосине и дровах на зиму. Оба были из здешних мест - дед из-под Серпухова, бабушка из Павловского Посада - сельская жизнью была привычной с детства.

     Оба родились в 1901 году. Бабушка гордо говаривала: мы – ровесники века. Повод для гордости сомнительный: они сполна пережили всё, что их суровый век для них приготовил: и холод, и голод, и тюрьму, и суму.

     В 1919 году деду исполнилось восемнадцать - пришла пора служить – его призвали в армию. Каково ему служилось в этой едва народившейся, оборванной, босоногой Красной армии, он не рассказывал, а может и рассказывал, да я по малости лет не прислушивался к этим рассказам. Но с той поры судьба крестьянского мальчика из-под Серпухова определилась – раз уж призвали – быть ему военным.  Так удачно всё сложилось, что к 26-му году он уже свежеиспеченный лейтенант - выпускник школы Кремлёвских курсантов. Пока учился, заприметил в московском людском водовороте бабушку, которая училась на медицинских курсах, всё у них сладилось – бабушка с дедом поженились. Когда разглядываю фотографии той поры, даже не верится, что кудрявый парень в гимнастерке и худенькая девушка с косой до пояса – мои дедушка и бабушка.

     После свадьбы завертелось, как в любой офицерской семье: гарнизоны, общежития, переезды, грузовики с тюками и табуретками. Потом - Военная Академия, коридоры в мягких ковровых дорожками, лекции, красные и синие стрелки на картах, карьера, кубики и шпалы… У них к тому времени уже двое детей: старшая, Вера, родилась в 28-м, мой отец - в 33-м. А в 37-м авиационный полк, в котором дед командовал штабом, в полном составе отправили в Испанию, - там разгоралась гражданская война, затянувшая в свой пожар пол Европы и Советскую Россию тоже. Всё предвещало скорую мировую драку, но бабушку не волновали мировые катаклизмы - в центре Москвы в просторной служебной квартире она жила заботами о детях, а вечерами поджидала у окна с геранями возвращения мужа.

     Про Испанию знаю из рассказов бабушки. Первый – про осьминога. Осьминогов подавали на обед в испанской офицерской столовой. Дед от подобной экзотики отказывался, брезговал: «Лучше бы картошечки». Испанский товарищ уговаривал: «Очень вкусно, попробуй». Как он не вытягивал вверх большой палец, как не старался - получал в ответ твёрдое «нет». Испанец однажды всё-таки подсунул деду осьминога, сказал: «Треска по-каталонски». Дед съел. «Ну как, вкусный осьминог?»- ехидно спросил испанец. Дед побледнел и побежал в туалет.

    Второй рассказ куда драматичней. Бабушка в душе всегда опасалась ареста мужа. И арест в биографии деда был. Бабушка, сама чуть не угодившая в жены врагов народа из-за случившегося с дедом, никогда не рассказывала об этом впрямую: она путала следы, перетасовывала факты и вымысел - в результате сложилась легенда. Будто бы в 39-м в Испании с дедом служил сын Сталина Василий. Будто бы вёл он себя с сослуживцами, как помещик-самодур с крепостными - за неудачные боевые вылеты избивал молодых летчиков. Будто бы дед не стерпел - вступился за них, повздорил с Василием и чуть ли, даже, не вмазал тому «по очкам». Далее вызов в Москву и арест. Всё – фантасмагория. Во-первых, Василию в 39-м всего 18 лет – слишком молод, не мог такой служить в Испании; во-вторых, если бы даже вдруг и служил - дед не стал бы связываться с таким мальчишкой; в-третьих, деда в 39-м никто не арестовывал, он благополучно вернулся из Испании и продолжил службу в армии. А арестовали его в ноябре 41-го, когда повсюду война и отступление, а на фронтах паника и неразбериха. При отступлении в руки фашистов попали штабные документы полка. Без последствий такое остаться не могло - завели дело. Деда, как начальника штаба, арестовали, он просидел под следствием около года. Страху натерпелась вся семья, а бабушка - нечего и говорить.  Был суд. Дедушку не посадили, только понизили в звании и вернули на фронт. С 42-го года он служил в лётном отделе штаба 65-й армии под командованием генерала Батова. Армия участвовала в обороне Сталинграда. Вот там-то дед мог сталкиваться с Василием, который инспектировал лётные части Сталинградского фронта и, вполне вероятно, занимался рукоприкладством. Дед, наверное, что-то рассказывал бабушке об этом, ну а она творчески переработала и сочинила красивую семейную легенду о том, как её отважный муж набил морду сыну товарища Сталина.

     Бабушка с детьми в это время - в эвакуации на Урале. Здесь погибла четырёхлетняя Юля – их младшая дочь, которая родилась за год до войны. Когда бабушка вспоминала Юлю, слёзы сами катились из её глаз - в эвакуации Юля заболела и умерла. Так рассказывала бабушка. Но это была неправда. Правду мы узнали от тёти Вера, когда бабушки не стало. Юлю застрелили соседские дети. Случайно: играли в квартире - бегали по комнатам и нашли пистолет офицера-постояльца. Бабушка, по словам тёти Веры, целыми днями на толкучке пропадала – пыталась продать вещи: пальто, обувь. Проглядела дочку - всё случилось в её отсутствие. Есть фотография: сидят в ряд бабушка, тётя Вера, дед в форме, с орденами, обнимает за плечо моего отца-мальчика. Похоже, у кого-то в гостях. Все весёлые, все улыбаются, все, кроме бабушки. На обороте надпись: «Павловский Посад. 1946 год». Юля погибла в 43-м, а у бабушки на фотографии в 46-м лицо чёрное от горя...

     Салтыковка – рай на земле. Старинные дачи, тихие улочки, вокруг пруды, лес, грибы- ягоды. Мы, я с сестрой и наши двоюродные братья и сёстры - дети тёти Веры, съезжались сюда на каникулы. Играли прямо посреди улицы – машин не было. Катались на велосипедах, ловили майских жуков - они упорно летели куда-то в сумерках на высоте поднятого над головой сачка. За двадцать минут можно было наловить целую банку бежевых красавцев с мохнатыми черными лапами.

    Вечерами все собирались за столом под абажуром, играли в лото, в домино. В центре общества – бабушка. Мы упрашивали что-нибудь рассказать, она раскуривала Беломор, пускала облачко дыма в потолок, обводила нас взглядом и начинала: дед встретил победу в Польше, их полк оставили укреплять социализм на вновь завоёванной территории. Дедушка вызвал семью: слёзы, радость, объятия, смех – всё сразу, но, главное, они опять были вместе.

     «Я как старуха из сказки о золотой рыбке, – говорила бабушка, - то у разбитого корыта, то в царских палатах». В Польше началось время царских палат: огромный дом, огромный сад, прислуга, семейные обеды на фарфоре в дубовой столовой. После всего пережитого – действительно, как в сказке. Рассказывала о своём выходе к публике на каком-то гарнизонном вечере: «Зал уже в сборе, распахиваются двери, и входим мы - я и жена комполка. Платья из панбархата, сумочки, туфли, причёски - все затихли, расступились, и мы идём через зал под ручку…»

     В 49-м пришлось вспомнить разбитое корыто: как снег не голову приказ – на Сахалин, укреплять социализм на очередной  отвоёванной территории. Через всю страну в купе поезда, в хвосте прицепной вагон с нажитым добром. А сколько добра пришлось оставить в Польше.

     Вспомнив брошенное добро, бабушка смахивала слезу, закуривала новую папиросу и продолжала: «В Ванинском порту перегружались из вагонов на паром.  Натерпелись, Господи Исусе! Вещи грузили краном. Один тюк на глазах сорвался и упал в воду, грузчики еле успели вытащить баграми». И показывала на фарфоровую статуэтку на этажерке: две собаки в охотничьих стойках, а хвосты, видно, отбиты и приклеены.   
   
    - Купались в Татарском проливе, - объясняла бабушка.

     Про сахалинскую жизнь бабушка рассказывала мало: берега рек, заваленные в нерест загубленной ради икры рыбой; бураны по три дня, дом засыпало снегом по крышу, сами откапывались изнутри …

     Вскоре все разлетелись из гнезда: тётя Вера вышла замуж ещё в Польше, отец окончил школу и уехал в Москву поступать в институт. А вскоре и дед вышел в отставку.

     Бабушка не раз пересказывала смешные семейные байки про дедушкино житьё на покое. Любимая - про макароны. Бабушка как-то уехала из дому на несколько дней. Дед остался на хозяйстве. Когда бабушка вернулась, он жарил на сковородке макароны, прямо так - из пачки, не отваривая.

     - Как они мягкими-то становятся? - раздраженно ворчал дед.

     В еде дедушка был по-крестьянски неприхотлив. Когда пил чай, намазывал варенье на чёрный хлеб. Научил меня собирать и жевать смолу с вишнёвых стволов в саду. Это было лакомство его крестьянского детства – ароматная, терпкая вишнёвая смола. И мы вдвоём с удовольствием жевали эти янтарные шарики. Один раз дед взял меня на рыбалку. Насадил на крючок червя, закинул приманку в воду и затих. И вдруг как дёрнет, как вытащит чудище огромное, полосатое. Иглами топорщится, подпрыгивает, жабры как меха ходят, извалялось всё в песке - подойти страшно. Чудище оказалось окунем.

     Ещё была дорога на Тарелочку - лесное озеро. Собирались компанией и шли от дома до конца нашей улицы, где начинался первый лес: ёлки, берёзы и сосны. Здесь тропинку брали в обхват твёрдые, как железные обручи, корни ёлок и сосен: сбить ноги в кровь – запросто. Тропа петляла, выскальзывала из еловых объятий, ныряла через канаву и упиралась в просеку. Вдоль просеке шла грунтовая дорога – ноги тонули в горячей, пуховой пыли. За просекой начинался второй лес – настоящий бор - ели смыкались над головой, закрывая небо, до самого озера шли, будто в сумерках, вдыхая смолистый еловый воздух. Впереди начинало светлеть и поблескивать, будто косяк рыбы играет на солнце спинками – Тарелочка. Сердце в груди радостно подпрыгивало. На берегу одежду долой, и с размаху – в воду. Вода, прохладная, чистая, солнечная радостно принимает тело, обтекает струйками, обнимает, на дне дрожит солнечная сеточка ряби. Вынырнешь, быстрыми махами - на середину, перевернёшься, раскинешь руки и лежишь, смотришь на облака.

     Дедушка и бабушка мирно жили в Салтыковке, а мои отец и мама, студенты последнего курса, поженились в Москве и вскоре отправились в Ярославль, куда отца распределили на Моторный завод.  В Ярославле родился я. Дед гордился успехами сына, радовался, что родился именно внук – наследник фамилии. Поначалу у молодой семьи всё шло бодро и энергично: оба увлеченно работали, росли по службе, получили новую квартиру, в гости приходили друзья, пели песни, как «…бесстрашно отряд поскакал на врага».  И всё бы хорошо, но с отцом стали происходить странные вещи: он начал выпивать, скандалить, распускать руки. И очень быстро превратился в яростного, не вразумляемого никакими доводами алкоголика. Жизнь на глазах рушилась. К этому времени уже родилась моя сестра – нас у мамы теперь было двое.

     И вот как-то осенью приезжает к нам из Салтыковки дедушка - погостить, проведать внуков. В первый же вечер за накрытым по случаю его приезда столом случился скандал - отец стремительно напился.  В пьяном виде он вел себя отвратительно: в нём просыпался гонор, он нагло улыбался, кривил губы и всех презирал. Дед был потрясен – у него открылись глаза. Он возмущался, стыдил, ругал сына, демонстративно вылил водку в унитаз – бесполезно. Сидит, смотрит в лицо и нагло улыбается. У деда поднялось давление, он глотал таблетки, хватался за сердце.

     Наутро мы с дедом пошли в картинную галерею в Кремль. Стояло осеннее, тихое и солнечное утро. Дед шагал молча. Он держал меня за руку, я теребил большую, теплую ладонь, пытался растормошить его - моего любимого, доброго дедушку как подменили. Он был растерян, рассеян, ничего не видящим взглядом смотрел на картины и о чём-то думал. Эти воспоминания и сейчас жгут сердце… А тогда дед так и уехал в Салтыковку - с лицом человека, потерявшего жизненный смысл.

     Через месяц дедушка умер. Сидел на скамеечке перед печкой, подкладывал дровишки в огонь и завалился набок ничком - бабушка оглянулась на шум. Похоронили деда на Никольском кладбище с воинскими почестями. На красных подушечках перед гробом пронесли ордена, те самые, о которых я когда-то так страстно мечтал. Над могилой прогремел ружейный салют. На могильной плите надпись: Полковник Несмелов Фёдор Михайлович. 1901-1965.

      Не дождался, когда окончу десятый класс.